Дайлен начинает больше работать на Лею: его дни теперь расписаны по минутам.

Пара вылазок в Сектор Заката — каждый раз на грани провала, но он возвращается с добычей: обрывки карт, коды доступа, образцы пси-сигнатур.

Много расшифровок записей и кодов кровавых эльдов — часы напролёт за столом, заваленным пергаментами и кристаллами памяти; глаза режет от мерцания рунических проекций, пальцы немеют от холода эльфийских шифров.

Он ловит себя на мысли: это почти как раньше — когда каждое задание было шансом доказать, что он не просто «сын Айрада». Только теперь ставка выше. Теперь за ним не стоит тень отца — а напротив, тень Леи, чья холодная хватка держит его на краю пропасти между «можно» и «нельзя».

В перерывах между заданиями он замечает, как меняется его восприятие. Раньше шифры казались лабиринтом, теперь — пазлом, где каждый фрагмент открывает новый слой лжи. Он начинает видеть связи: между ритуалами эльфов, между именами в списках, между молчанием Леи и её внезапными подсказками.

Но по ночам, когда он закрывает глаза, перед ним снова возникает тот образ — Раб, шепчущий: «Ты думаешь, ты выбираешь? Ты просто следуешь за её тенью». И тогда Дайлен вскакивает, зажигает лампу, хватается за перо — словно пытаясь записать себя заново, пока вторая личность не взяла верх.

Дакейра ничего об этом не говорит. Она сама до конца не может признать, что её беспокойство о Дайлене — больше, чем забота командира о подчинённом. Внутри всё сжимается, но она заставляет себя улыбнуться. Если они увидят её сомнения, это будет конец.

Девочки, конечно, замечают, что они стали меньше времени проводить вместе.

— Не будь с ним слишком сурова, мать, — говорит Крата, её любимая наёмница-теодорка, пододвигая к дракхе полную кружку эля. Её пальцы барабанят по столу, будто отбивая ритм невысказанного вопроса. — Нельзя винить его за то, что он хочет пустить корни. Кроме того, у тебя ещё есть я, со мной нельзя трахаться, но можно поржать и выпить пива.

— Я не собираюсь усложнять ему жизнь, — говорит Дакейра, глядя на своё пиво. В голове крутится: «Если бы я только знала, что с ним на самом деле происходит...» Но вслух она этого не произносит.

Она не может рассказать им про Зеркало, про вторую личность, прячущуюся в сознании Дайлена. Они видят лишь трещины в его поведении — но не разлом внутри.

— И вообще, ты знала об этом?

— Немного, — Крата откидывается на спинку стула, её глаза блестят в полумраке. — Теодоры должны держаться вместе. К тому же у меня нет проблем со зрением.

Дакейра медленно поднимает взгляд, стараясь не выдать, как сильно её задевают слова Краты.

— Что ты вообще имеешь в виду?

Крата потирает подбородок, будто взвешивая слова. В её взгляде — смесь сочувствия и раздражения: она видит, что Дакейра упрямо не хочет замечать очевидного.

— Только то, что если бы ты подняла глаза повыше его задницы, то смогла бы увидеть картину в целом.

Бритва хихикает с другого бока, и даже Грэм, их новый зеленокожий боец, скрещивает руки.

— Он не один такой. Многие бегут от прошлого, — произносит он хриплым басом. В его голосе — тихая уверенность человека, который сам прошёл через подобное.

— С ним всё в порядке? — спрашивает Лавин, присаживаясь к ним. В её тоне — искренняя тревога. Она не знает половины правды, но чувствует: что-то не так.

— Это же был его отец, верно? — отзывается Бритва. — Это тот тип людей, которому я бы с радостью перерезала глотку. Бесплатно.

— Да, — соглашается Дакейра, не обращая внимания на понимающий взгляд Краты. Она хочет добавить: «Это не просто конфликт отца и сына — это битва двух сущностей внутри одного человека». Но слова застревают в горле.

Она не готова озвучить даже себе, насколько глубоко её тянет к Дайлену — не как к подопечному, а как к мужчине, который балансирует на грани безумия.

— Наверное, так и есть. Он просто выпускает пар.

В таверне «Кровавый клык» пахнет копчёным мясом и хмелем. За их столом — пятно света от лампы, а вокруг — полумрак и гул чужих разговоров.

Когда разговор переходит на другое, она делает глоток пива. Оно кажется безвкусным.

Она знает: молчание — не решение. Но что ещё остаётся? И главное — как защитить его, если даже он сам не понимает, от чего именно его нужно спасать?

Со стороны это выглядит так, как будто Дайлен пытается впихнуть в каждый день как можно больше жизни, наплевав на последствия. Он будто пытается надышаться жизнью перед тем, как опустится занавес. Или это попытка доказать, что он больше не тот, кем его считали?

Дакейра наблюдает, потому что эти последствия могут коснуться и её, но не вмешивается. Дайлен умеет быть заметным, когда хочет, а Дакейра знает, когда кто-то её провоцирует.

Она сидит в полутёмной каморке, где пахнет пылью и старыми картами. За окном — шум города, но здесь — тишина, в которой звучат только её мысли.

Если бы она следовала протоколу, то должна была бы незаметно связаться с оперативным узлом, сообщить им, что Зеркало сорвалось с поводка, и организовать для Дайлена несчастный случай, когда тот будет на задании — что-то вроде внезапного патруля пси-контролёров, «превысивших полномочия».

Один неверный шаг — и её прикрытие, выстроенное годами, рухнет, как карточный домик. Протокол требует действий.

Но что, если это ошибка? Что, если она предаст не систему, а человека, который ей доверяет?

Иногда протокол не работает, когда ты находишься в гуще событий.

В груди — тяжесть, будто камень, который она не может сбросить.

Дакейра решает дать течению нести её, пока не станет ясно, куда оно приведёт.

Если она не упомянет об Айрадах в своих отчётах, что ж, это останется на её ответственности. Она просто не хочет, чтобы какая-нибудь торопыга из центрального аппарата, не понимающая местных правил, разрушила её долгосрочное внедрение из-за одного псионика.

Это риск. Большой риск.

Но пока она будет молчать. Хотя бы ещё немного.