Они вместе, хотя они не «вместе». Это повторялось уже в пятый раз — в разных местах, под разными небесами, в тавернах с непохожими интерьерами и запахами. Сегодня вокруг пахнет дымом от жаровен и свежевыпеченным хлебом, а скрипка местного музыканта выводит мелодию, которую Дайлен слышал уже трижды за последние две недели — видимо, она была популярна в этих краях.

Когда они направляются к лестнице, отряд реагирует привычно: Крата фыркает, Бритва подмигивает, а Крайтен демонстративно закрывает глаза рукой, будто не может смотреть на это.

Дакейра шагает вперёд, не оглядываясь, но чувствует его рядом — его рука почти касается её плеча. Это тоже ритуал: он приближается, но не пересекает черту. Она ждёт, но не просит. Каждый раз — новое место, но сценарий неизменен.

Если она медлит, Дайлен слишком быстро оказывается рядом с кем-то другим. Вот и сейчас — он улыбается барменше, чьи рыжие волосы напоминают ему кого-то из прошлого, но лицо остаётся неуловимым. Его пальцы скользят по краю её подноса, и он ловит себя на мысли: «А если я останусь? Что она сделает?»

Она знает: это не ревность. Это контроль. Просто контроль, повторяет она, но её ладонь сжимается в кулак, а потом резко разжимается. Он слишком непредсказуем. Если он не будет рядом, кто знает, что выкинет?

— Пойдём, — говорит она тихо, но в её голосе звучит что-то, от чего его сердце сбивается с ритма. Это не приказ, но и не просьба. Это вызов — тихий, но ощутимый, как дуновение ветра перед бурей.

Дайлен оборачивается. На секунду его взгляд становится пустым — так бывало, когда куратор УНН произносил ключевые слова активации. Но сейчас он видит только её глаза, и в них нет команды. Только ожидание. В этом ожидании — что-то новое, не вписывающееся в его привычные схемы подчинения и провокации.

Он медленно протягивает руку, и его пальцы дрожат, прежде чем коснуться её ладони. Тепло её кожи напоминает ему о чём-то забытом — о времени, когда он ещё верил, что его могут хотеть просто так, без скрытых мотивов и расчётов. О времени до ритуала, до ошейника, до всех этих «должен» и «обязан».

— Ты же знаешь, я не могу отказать, — шепчет он, и в этих словах — всё: и покорность, и вызов, и отчаянная надежда. Надежда на то, что в этот раз всё будет иначе, что она увидит не инструмент, не бывшего «Раба», а его — Дайлена.

Они поднимаются по лестнице, а за их спинами продолжается шум таверны. Скрипач играет всё ту же мелодию, но для них она уже звучит иначе — как эхо их невысказанных слов и нерешённых вопросов. Дакейра чувствует, как его пульс бьётся в её ладони, и думает: Это не ревность. Это просто контроль. Но её сердце знает правду, которую она боится произнести вслух. А где-то в глубине души Дайлен понимает: если она когда-нибудь скажет это вслух, всё изменится — и он не уверен, готов ли к этому.

Комната пропитана запахом пота и сухих трав, которые хозяйка таверны развешивает под потолком. За окном — глухой шум ночного города, далёкие крики и звон копыт, но здесь, в полумраке, есть только тепло их тел и неровное дыхание.

Руки Дайлена тянутся к ней — не нежно, а с какой-то отчаянной силой, как будто он пытается ухватиться за реальность, которая постоянно ускользает. Его пальцы впиваются в её плечи, и Дакейра чувствует, как под кожей бьётся его пульс — слишком быстро, слишком хаотично.

Она целует его тело, проводит губами по шраму на груди — тому самому, оставленному ритуалом крови, — и на секунду замирает, услышав его сдавленный вздох. Когда она связывает его запястья ремнём, он не сопротивляется, но в его глазах мелькает что-то неуловимое — то ли страх, то ли облегчение.

Раз. И ещё раз. Каждый раз — как попытка доказать что-то. Себе? Ей? Неизвестной силе, которая годами ломала его, превращая в инструмент?

Дакейра понимает: Дайлена очень трудно удовлетворить. Не физически — это как раз просто. А вот заполнить ту пустоту, что прячется за его взглядом, ту бездну, которую он сам боится назвать, — это ей не под силу. Она начинает бояться, что не справится в одиночку. Что её руки, её губы, её тело — всего лишь временная заплатка на ране, которая никогда не заживёт до конца.

В любом случае, это лучше, чем правда, которую каждый из них скрывает от самого себя. Для неё эта правда — в слове, которое она не решается произнести: «люблю». Для него — в признании, что он больше не знает, кто он на самом деле: эльф крови, бывший Раб, любовник или человек, который просто хочет быть живым.