Кэл

— Привет, мам.

Я улыбаюсь, когда она открывает дверь и придерживает её для меня.

Я ставлю на стол несколько пакетов с продуктами вместе с тремя новыми книгами в мягких обложках.

— Сынок, какой сюрприз. Сегодня же не вторник, да? — спрашивает она, выглядя озадаченной.

Я качаю головой.

— Я лечу в Нью-Йорк. Хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, прежде чем сорваться на пару дней.

Она смягчается, на её лице появляется стыд.

— О, сынок. Спасибо. Прости, что тебе пришлось тратить время.

— Мам, не надо извиняться, — говорю я ей. — Я люблю тебя и хочу о тебе заботиться.

— Значит, что ты едешь за Сильви? — спрашивает она с надеждой в глазах.

Я улыбаюсь и киваю.

— Да. Я слишком долго был идиотом. Нельзя было позволять ей уезжать.

Я рассказываю ей о том, как Йен отдал мне бар, и она вытирает глаза от слёз.

— Йен всегда был хорошим человеком.

— Мам, я должен кое о чём тебе рассказать, — хмурюсь я, не зная, как подступиться разговору.

— Ладно, — неуверенно произносит она, словно чувствует, что беседа будет непростой.

— Что произошло шесть лет назад, когда мой биологический отец приезжал на Коконат-Бич? Из-за чего ты перестала выходить из дома?

Она сглатывает и смотрит на свои руки на коленях.

— Откуда ты знаешь, что он приезжал?

— На этой неделе он сам нашёл меня и всё рассказал, — отвечаю я.

— Он здесь? — спрашивает она, переводя взгляд с двери на меня.

Святые небеса, она напугана. Мне хочется размозжить рожу ублюдку. Но мне нужно, чтобы она рассказала, что он сделал, так что я должен сохранять спокойствие. Мне нужно понять, что её надломило, чтобы всё исправить. Мне нужно, чтобы она открылась мне.

— Больше нет. — Я качаю головой. — Более того, я сказал ему, что его нога больше никогда не ступит на остров.

Она глубоко вздыхает с облегчением.

— Кажется немного чересчур. Это же не мой остров.

— Он больше не побеспокоит ни тебя, ни меня. Но я должен знать. Что произошло?

— Однажды, спустя столько лет, он объявился. — Она выдыхает и смотрит на книжный шкаф. — Он был с семьей. Они зашли в «Коктейли и Хаос», и он шутил с женой и детьми. Он посмотрел на меня и сказал своим — «Вот такой могла бы быть ваша мать, если бы я не уехал отсюда и не устроил свою жизнь».

У меня каменеет челюсть и сжимаются кулаки.

— Мне было так стыдно видеть, как они смеются. Он смотрел на меня как на какую-то официантку из бара, а не как на женщину, которая родила ему ребёнка. Мне стало безумно стыдно. Нахлынули воспоминания о тех днях, когда я была матерью-одиночкой, беременной и просто... одной. Люди осуждали меня, а потом я растила тебя одна, и было непросто. Его приезд и слова заставили меня почувствовать себя... ничтожной. Сидеть дома — моя зона безопасности.

Я собираюсь набить этому ублюдку морду.

— Я начала терапию, — признаётся она. — Сильви мне помогает. У меня уже было два сеанса, и я говорю о многих вещах, которые годами держала в себе. Кажется, помогает.

У меня сжимается сердце.

— Я горжусь тобой, мам.

Я и понятия не имел, что Сильви до сих пор помогает моей маме. Даже после того, как она уехала в Нью-Йорк и не выходила со мной на связь, она всё равно продолжала помогать моей маме. Это даёт мне надежду, что у нас ещё есть шанс.

Мама улыбается.

— Спасибо. Я тобой тоже горжусь. Именно поэтому я хочу, чтобы ты поехал и жил своей жизнью. А мне позволь жить моей. Я во всём разбираюсь и иду на поправку. Не нужно думать, что ты обязан сидеть здесь из-за меня.

Блядь. Йен и Уилби были правы. Я прятался здесь, прикрываясь мамой. А она этого вовсе не хочет. Я мог потерять лучшую женщину только потому, что боялся жить своей жизнью. До чего же глупо!

Хватит откладывать. Мне нужно поехать и забрать свою жену.

* * *

Я:

«Всё в силе, я прилетаю?»

Уилби:

«Самолёт ждет на Коконат-Бич. Через два часа можем подняться в воздух».

Я:

«Я лечу. Спасибо».

Уилби:

«Думаю, ты делаешь правильный выбор. Ты ей нужен. Она нужна тебе».

Я:

«Знаю. Только не говори ей, что я еду, ладно? Мне нужно кое с чем разобраться, когда прибуду».

Уилби:

«Без проблем».

* * *

Подъём на лифте в «Монклер Холдингс» кажется длиннее, чем положено. Я ужасно нервничаю, но не позволю ничему встать на пути того, что должен сделать. Я знаю, чего хочу, и знаю, что должен делать. Цифры на табло будто ползут одна за другой. Я поправляю манжеты на рукаве и одергиваю пиджак. На мне темно-синий костюм с чётким, аккуратным кроем. Светло-голубая рубашка на пуговицах, без галстука. Я ставлю черту на галстуке. Он мне не нужен, чтобы произвести впечатление на человека, ради которого я сюда пришёл. Я здесь, чтобы увидеть одного мужчину. И одну женщину. И по большому счёту, для меня имеет значение только она.

Когда двери открываются, всё вокруг кажется знакомым, но в то же время чужим. Люди бросают взгляды, несколько голов с любопытством поворачиваются. Я знаю этот взгляд. Они понимают, кто я и зачем здесь.

Я иду прямо к стойке ресепшн.

— Доброе утро. У меня встреча с Чарльзом Монклером.

Её глаза опускаются на экран, а затем снова возвращаются ко мне. В её выражении что-то меняется. Уважение. Интересненько.

— Он вас ждёт.

Хорошо. Добрый знак.

Двойные двери его кабинета из тёмного дерева — тяжёлые, с блестящими полированными ручками. Я стучу один раз и вхожу, услышав его голос. Он стоит у панорамных окон от пола до потолка, из которых открывается вид на Манхэттен. Кому-то он может показаться устрашающим, но только не мне. Как бы сильно он ни старался. Он смотрит на город так, будто владеет им — впрочем, наверное, отчасти так оно и есть.

Он медленно поворачивается и оглядывает меня с ног до головы. Одобряюще кивает.

— А выглядишь ты неплохо.

Я никак не реагирую, потому что чувствую — проверка. Пытается он вывести меня из себя или нет. У меня было достаточно практики в общении с людьми. Пока он заключал сделки, я последние пять лет стоял за барной стойкой и изучал таких людей, как он. Наблюдал, как они общаются, что ими движет, и я раскусил Чарльза Монклера. Есть только одна проблема. Он меня не раскусил. Он обо мне ничего не знает. Совсем ничего.

— У меня была хорошая практика.

Он озадаченно смотрит на меня и указывает на кресло напротив своего стола.

— Садись.

Я не сажусь. Потому что я ему не чёртова собака. И не кошка.

— Я не займу много вашего времени, — говорю я. — Я здесь за своей женой.

Слова бьют в цель, и он умолкает. Его глаза сужаются, а челюсть каменеет.

— Я думал, мы уже прошли этот этап. Ты останешься на Коконат-Бич и сыграешь свою роль. Молча.

— При всём уважении, Чарльз, — ровным голосом произношу я. — Хватит. Брось этот цирк.

Между нами повисает тишина.

— Я здесь потому, что на этот раз хочу всё сделать по-другому, — продолжаю я. — Я хочу настоящую свадьбу с семьей. Я хочу, чтобы Сильви окружали люди, которые её любят. А не тот балаган, что вы устроили в первый раз.

Он изучает меня, прищурившись.

— Она моя жена. И я люблю её. И никуда уходить не собираюсь.

Он моргает, явно не соображая, что ответить.

— Ты не должен был быть настоящим. Ты — бармен из Коконат-Бич. У неё здесь реальный шанс изменить своё наследие.

Я делаю шаг к нему — не агрессивно, но твёрдо.

— Я часть этого наследия. Она моя семья.

— Чего ты хочешь? Это из-за денег? — ровным тоном спрашивает он.

— Похоже, вы не понимаете. Видите ли, там, откуда вы родом, всё крутится вокруг денег. Для меня... всё крутится вокруг семьи. Большой, шумной, счастливой семьи. Людей, которые рядом, даже когда трудно. Которые любят друг друга и готовы на всё ради близких. Вот моя валюта.

На его лице промелькнуло удивление. Он задумывается.

— Вы меня не знаете. Вы думаете, что я не вписываюсь в ваш мир. И ладно. Может, и не вписываюсь. А может, и вписываюсь. Но я всё равно здесь.

При этих словах его взгляд слегка дёргается, но он продолжает слушать.

— Семья — всё для меня, Чарльз. Я рос с мамой, которая любила меня и поощряла во всём, чего бы я ни пожелал в жизни. Она говорила, что я могу быть кем угодно и делать всё, что захочу. Ей нужно было лишь, чтобы я был здоров и счастлив. Так что у меня был хороший пример для подражания. У Сильви такой мамы не было. А должна была быть.

Он вздыхает и отводит взгляд.

— С этого момента всё будет по-другому, — говорю я. — У моей жены будет своя группа поддержки, которая станет одобрять и вдохновлять её.

Его брови сдвигаются к переносице.

— И ей нужно, чтобы вы тоже стали частью этой группы поддержки, — продолжаю я. — Она шла к этому всю свою жизнь, и она любит вашу компанию. Она заслужила всё. И мы все будем прикрывать её спину и подбадривать.

Его плечи слегка опускаются.

— Думаешь, я не знаю, что ей это нужно? — тихо спрашивает он.

Я сглатываю.

— Думаю, вы привыкли строить империю, — говорю я. — И в какой-то момент её просто бросили на произвол судьбы, оставив на растерзание собственной матери, которая третировала и игнорировала её. Теперь она думает, что в её жизни есть только работа, и почему-то уверена, что невозможно совмещать и то, и другое.

Он возвращается к окну и смотрит на улицу. Затем смотрит на меня.

— Мы с тобой не так уж сильно отличаемся.

Я не разрываю зрительный контакт.

Он подходит к своему бару и достаёт с полки два хрустальных бокала.

— Я начинал с нуля. Ты знал? Я был барменом в загородном клубе семьи моей жены. Смешивал напитки для всех тех мужчин, которые думали, что я никогда не стану одним из них.

Охереть просто.

Его губы едва заметно подрагивают от моего удивления.

— И посмотри на меня теперь, — продолжает он. — Но я не происходил из такой семьи, как твоя. Я не женился на девушке из семьи, подобной твоей. Я пытался создать такое... и потерпел неудачу. Но Сильви? Сильви другая.

— Сильви — всё о чём я мечтаю, — тихо говорю я.

— Она любит тебя, — произносит он, наливая бурбон в два бокала.

Я не говорю ему, что сейчас одиннадцать утра.

— Я люблю её, — отвечаю я.

— Знаю.

Он изучает моё лицо, словно выискивая сомнения или хоть что-то, что противоречило бы этому. Не найдёт.

— Я был неправ насчет тебя, — говорит он наконец. — И был несправедлив. Я думал, ты — просто бунт со стороны моей дочери.

— Я не бунт.

— Нет, — тихо соглашается он. — Не бунт.

Он подходит ближе и протягивает мне бокал. Я беру его и держу в руках.

— Каким ты видишь брак и жизнь для себя, Кэл? — спрашивает он поверх бокала.

— Я знаю, вы думаете, что я не вписываюсь в ваш мир. Но я вписываюсь в мир Сильви. В этом я могу вас заверить. Я люблю её, буду заботиться о ней и поддерживать до самого конца, пока не умру, — произношу я с полной уверенностью.

Он расстёгивает манжеты и закатывает рукава, обнажая полностью зататуированные руки. Ого. Неожиданно.

— Ты запечатлеваешь на коже все важные вещи? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Иногда.

Он один раз кивает.

— Я тоже, в своё время. Видишь? Мы не так уж отличаемся. — Он резко выдыхает. — Я поддержу вас, — говорит он. — Совет директоров по-прежнему точит на неё зуб. Но твоё присутствие рядом ей поможет.

Волна облегчения прокатывается по моему телу, но я не позволяю этому отразиться на лице.

— Я здесь ради всего, что ей понадобится, — говорю я ему. — Я буду ходить на встречи и ужины. Я буду рядом, если она захочет.

Он кидает.

— Но в гольф я играть не буду. Здесь я ставлю черту.

Он моргает, а затем смеётся.

— Это то место, где ты ставишь черту?

— Именно там я ставлю черту. Гольф — скучно, Чарльз.

Он качает головой, всё ещё улыбаясь.

— Слава блин богу.

— Ты хочешь детей? — неожиданно спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох, потому что мы с Сильви вскользь затрагивали эту тему, но она казалась мне слишком увлечённой карьерой, и казалось, будто дети ей не нужны. Но потом я вспоминаю, что она говорила о моих собственных желаниях. И о том, что я должен хотеть чего-то для себя самого, а не просто угождать чужим нуждам и ожиданиям.

— Я хочу Сильви, — честно отвечаю я, глядя ему в глаза. — Чего бы ни захотела она. Если это дети — я за. Если это просто мы вдвоём, мотающиеся туда-сюда между Коконат-Бич и Нью-Йорком — я за. Если она хочет руководить компанией, а я буду её поддержкой — я за. Я просто хочу её. Она для меня всё.

В этот момент в нём что-то меняется. Передо мной стоит не просто делец. Не титан своей индустрии. Передо мной отец.

— Похоже, ты готов следовать за ней куда угодно, — говорит он.

— Я уже последовал. Я же здесь, разве нет? — ухмыляюсь я.

Он на секунду опускает взгляд на свой стол.

— Вы можете меня не любить, но должны знать — я никуда не денусь.

Он задирает подбородок и смотрит на меня.

— Ты мне нравишься.

Затем он выпрямляется и снова застёгивает манжеты на рукавах. Поворачивается и направляется к двери.

— Пойдём. Вернём тебе мою дочь.