Архиерей служил всенощную, под Введение, в храмовый праздник, в слободке, в пяти верстах от города, и из-за распутицы согласился на предложение церковного старосты заночевать у него, так как утром должен был служить в слободке же позднюю обедню. С архиереем вместе пригласили ночевать и сослужившего ему архимандрита, которому было еще дальше ехать до своего монастыря, стоявшего за городом, в противоположной стороне от слободки. Церковный староста был ценитель хорошего истового пения, а архиерей Пахомий был известный знаток и любитель уставной службы, поэтому за всенощною пел архиерейский хор, и богослужение окончилось поздно. Архиерей отказывался от ужина. Худой и высокий, в вишневой шелковой рясе, с топазовой панагией, он долго не сдавался на усиленные просьбы старосты купца с золотой <медалью?> на аннинской ленте.

 -- Нет уж, вы, Потапий Васильевич, отведите меня поскорее на место упокоения, -- разумеется, не окончательного, -- пошутил Владыка. -- Нужно готовиться к литургии, а вот отец Евфросин возглавит стол.

 Он указал на архимандрита, стоявшего поодаль. Архимандрит, толстый, тяготящийся своей полнотою, еще не старый человек с добрыми серыми глазами, с небольшой бородкой и большой лысиной, отмахнулся рукою, а хозяин поспешил заметить:

 -- Его высокопреподобие своим чередом, архимандричьим, а вы, ваше преосвященство , своим путем, владычным. Не обессудьте. Единожды в году празднуем.

 Он низко поклонился. Через раскрытые в зальцу двери был виден накрытый стол, обильно уставленный яствами, и толпа ожидавших ужина. Видно было, что заминка с архиерейским пришествием, затягивавшая начало и без того позднего ужина, была неприятна гостям и хозяину. <Влад>ыка , сообразив это, сделал ш<аг> в зальце и сказал с усталостью:

 -- Видно, ничего с вами не поделаешь. Устал я очень.

 -- Претерпевый до конца -- той спасется, ваше преосвященство, -- пробасил из зальцы протодиакон, выступая навстречу к архиерею.

 Архиерей ничего не ответил и прямо прошел к переднему углу. Протодиакон, откашлявшись в руку, зачитал молитвы. Архиерей благословил стол. Между архиереем и архимандритом посадили местного старожила, отставного генерала, у которого в слободке был дом, а под слободкой -- имение. Генерал слыл любителем духовного чтения. Хозяин не садился за стол, а потчевал, сам накладывая на тарелки почетным гостям. Ели молча.

 Генерал решил начать разговор, почитая неприличным молчание. Намазывая на хлеб икры, он улыбнулся и заметил:

 -- Вот вы, ваше преосвященство, признанный знаток устава...

 -- Полноте, -- попытался остановить его архиерей .

 -- Нет, позвольте, ваше преосвященство, -- прервал генерал. -- Suum cuique . Я латыни не учился, но твердо это усвоил. Я вот к чему веду. Вкушаем мы у нашего любезного хозяина, между многими прочими, и сие яство, -- он указал на икру, которою покрыл ломоть хлеба, -- а, оказывается, и ему определено свое место в уставе . Все предусмотрено. Я всегда любопытствую: узнать в точности каждой вещи ее место. Привычка-с: то, что у нас, у военных, дисциплина, то у духовных -- чин. "Вся по чину вам да бывают". Какое же место сему продукту отведено уставом ?

 -- Да какое же место! -- улыбнулся протодиакон. -- Ешь во спасение.

 Архиерей сухо заметил:

 -- Действительно, в уставе указано, когда вкушается икра.

 -- На наш, мiрской взгляд выходит, -- продолжал генерал, -- и осетрина есть рыба, и икра есть рыба -- устанавливается, таким образом, некое единство или тождество вкушения, -- ан, нет: тождество по-мiрскому, а по-духовному -- различие.

 -- Ну, ваше превосходительство, -- в третий раз прорвался протодиакон , -- это и по-мирски различие глубокое: икра -- это, так сказать, едение предварительное, а осетрина -- в ней существенность есть.

 За протодиаконом все так охотно и добродушно засмеялись, что и архиерей улыбнулся и сказал, обратившись к хозяину:

 -- Предложенное нам предварительное едение, как выразился о. протодиакон, столь обильно и так затянулось, что не признать ли нам в нем существенность и не ограничиться ли им одним?

 -- ЧтС вы, чтС вы, ваше преосвященство, -- возразил протодиакон, -- помилуйте! Да ведь это все равно, как если бы одной литией ограничиться за всенощной, -- без полиелея. Не по уставу.

 Архиерей покорился тому , что ужин неотвратим, -- и, обернувшись к архимандриту, который все молчал, заметил со вздохом:

 -- Вот, ваше высокопреподобие, что значит почитаться уставолюбцем: получаю здесь себе достойное возмездие -- это уставное вкушение. Вам не грозит эта опасность.

 Архимандрит сидел, не принимая участия в беседе и мало в нее вслушивался: он не любил обеденных разговоров и не умел их поддерживать, но слова архиерея ему были неприятны: он не понял, была ли это простая шутка или некоторый обличительный намек на многим неизвестную особенность архимандрита: он тяготился долгими службами, с трудом им выстаиваемых, и еще в академии был призван "гностиком" и "ересиархом" за свою любовь к богословскому отвлечению и философствованию. Они были далеки с архиереем, и молва даже преувеличивала дальность их отношений. Говорили, что ученый архимандрит был назначен настоятелем второклассного бедного монастыря под некоторый неявный полунадзор архиерея за то, что в магистерском сочинении своем отрицал будто бы вечность адских мук и почитал справедливость и правосудие Божие понятие более юридическим и даже не православным, а католическим. Утверждали, что архимандрит и в проповедях не раз будто бы учил, что Бог, любя безмерно творение Свое, принес иные Свои свойства в жертву любви Своей, -- и делается ради любви к человеку как бы уже и не Богом. Заметили, что архимандрит никогда не произносил проповедей за архиерейскими служениями, тогда как при прежних архиереях проповедовали обычно архимандриты. Однако за доброту архимандрита любили в монастыре и в городе. Более строгие, тяготевшие к архиерею, прибавляли: "не за доброту, а за слабость".

 -- Если не грозит эта опасность, -- ответил Евфросин, -- то, значит, грозит какая-либо другая. Обычно так бывает. Это некий закон мира сего.

 -- Конечно, грозит, -- встрепенулся генерал, -- грозит опасность нашего ученого любопытства, которою мы частенько все досаждаем его высокопреподобию. Вот, например, любопытствуя о путешествиях апостола Павла, вычитал я в некоем ученом сочинении, что, когда апостол был в Писидии и Киликии...

 И генерал зачастил именами из библейской археологии. Недовольный протодиакон шепнул своему соседу, молчаливому старичку благочинному:

 -- Ну, пошла теперь Киликия! А мы с вами лучше, о. протоиерей, вот эту жирную Киликию из чухонского моря отведаем, -- и он, прицелившись издалека, ткнул вилкой в коробку с кильками.

 Архимандрит односложно отвечал генералу, видимо скучая.

 -- Совопросник вы, ваше превосходительство, -- усмехнулся архиерей, вслушиваясь в неотвязные вопросы генерала и короткие, суховатые ответы Евфросина.

 -- Любопытен, действительно, о многом, -- отвечал генерал и, откинувшись на спинку стула, хотел что-то сказать, но заметил, что около архиерея стоит старичок в длиннополом старом сюртуке и кланяется. -- Владыка, вас спрашивают.

 Архиерей обернулся. Старичок, низко склонившись, подошел под благословение.

 -- А, Иван Архипыч, раб Божий, -- сказал архиерей с видимым удовольствием. -- Добрый вечер. ЧтС опоздал?

 -- Храм запирал, ваше преосвященство. Облачения складывал.

 -- Садись, Архипыч. Вон твое место, -- сказал хозяин. -- Не занято. Нагоняй, что до тебя вкусили.

 Но старичок кланялся архиерею и протягивал ему серебряную церковную тарелочку с двумя хлебцами.

 -- Это, ваше преосвященство, благословенные хлебы. Простите, вовремя не подал: к началу трапезы не поспел. Не прогневайтесь.

 Архиерей принял тарелочку и поставил на стол перед собою, -- и еще раз благословил псаломщика.

 -- И еще погрешил, ваше преосвященство: сильно погрешил, -- простите Христа ради.

 -- А чтС такое, -- сказал владыка, и что-то ласковое и умиленное прошло по его строгому, худому лицу. -- Да ты сядь, Иван Архипыч, на свое место, кушай и кайся, в чем еще погрешил.

 Старичок-псаломщик поклонился и сел за стол.

 -- Ну, в чем же погрешил? -- с улыбкой приставал архиерей.

 -- Сами небось изволили заметить, ваше преосвященство.

 -- Заметил, заметил. Не тот на "Светильне" -- "Богородичен" спел: погрешил зело против устава.

 -- Погрешил, владыка: надо было Богородичен праздника, а я из октоиха спел "дне" "Сладость ангелов".

 -- Верно: "Богородичен" перепутал, -- закивал архиерей, -- а я на него надеялся: поручил левому клиросу "Светилен", а не своим поющим и вопиющим. А он подвел меня. Придется на поклоны ставить. Стою в алтаре, жду светильни Введенскою, и вдруг слышу: "Сладость ангелов, скорбящих радость, христиан предстательнице, Дево Мати Господня".

 Архиерей обернулся к архимандриту:

 -- И до чего мне было сладостно, что он ошибся и "Сладость ангелов" запел. Признаюсь, порадовался, что он устав нарушил. Не взыщите, ваше превосходительство, -- кивнул владыка генералу, -- это ведь, по-вашему, будет нарушение дисциплины?

 -- Нарушение, ваше преосвященство.

 -- Да-да, -- и вот все-таки я его на поклоны не поставлю, как хотите, а перепутай он и спой не "Сладость ангелов", а что-нибудь другое, может быть, и поставил бы. Поставил бы, Архипыч, а? ЧтС бы ты тогда стал делать? -- улыбнулся архиерей псаломщику.

 -- Постоял бы, ваше преосвященство.

 -- Приидите -- поклонимся, -- вставил протодиакон.

 -- А потому, ваше превосходительство, что я эту "Сладость ангелов" с детства, с самого раннего, особенно люблю, и, должно быть, ты хитрый человек, Архипыч: как ты это узнал, эту единственную, кажется, ошибку в уставе я готов кому угодно простить?..

 -- Какой он, ваше преосвященство, хитрый, -- заметил хозяин, -- самый он простой человек: семью прокормить на свой страх не может. Божья овца на Божьем корму.

 -- Не соглашусь с вами, Потапий Васильевич: не только хитрый, но и хитрейший он человек: не только спел мне "Сладость ангелов", но и принес эту сладость сюда. Вот она передо мной лежит на серебряном блюдце.

 Владыка указал на благословенные хлебцы.

 Архимандрит с любопытством взглянул на него с каким-то внутренним, обращенным к нему вопросом, столь явным на открытом полном лице, что архиерей и этот взгляд заметил и вопрос этот прочел.

 -- Не понимаете, ваше высокопреподобие? Вы ведь не из нашего брата, не из поповичей?

 -- Я из купцов.

 -- Значит, понять вам все-таки легче: купец к попу всегда ближе дворянина стоял. Простите, ваше превосходительство, -- обернулся на мгновение архиерей к генералу, -- я не в осуждение. Я только то хочу сказать, что с детства я не могу без слез слов этих слышать "Сладость ангелов". Еще в детстве сердце при этих словах трепетало. И я это биение за единственное доброе дело своей жизни почитаю. И вот услышал я сегодня "Сладость ангелов" -- и все детство предо мною встало. Шел я сюда, в эту витальницу, и думал: "Неужели и дальше будет, как в детстве было?" И я "Сладость ангелов" не только услышу, но и увижу? И вот, действительно, и увидал.

 Никто не понимал, о чем говорил архиерей; впрочем, генерал из почтения делал вид, что оценил признания архиерея и глубоко ими заинтересован. Архимандрит отклонил усердно подставляемое ему хозяином блюдо с разварной рыбой и внимательно слушал архиерея. Слушал и Архипыч на конце стола.

 Архиерей полуобернулся к о. Евфросину и говорил, придерживая рукой панагию:

 -- Далекое-далекое детство вспоминается, ваше высокопреподобие. А все через него, -- он кивнул на Архипыча. -- Мой отец был псаломщик из самых обыкновенных, из бедного сельского прихода и, как водится, из многосемейных. Где именьем пусто, там ребятами густо. Хлеб насущный был у нас -- именно насущный: на сутки всегда было, а на другие -- только предполагался.

 -- Довлеет дневи злоба его, -- густо шепотнул протодиакон благочинному.

 -- Отец был слабогрудый, кашлял, и голос неважный, но устав знал отлично и благоговеен был воистину. В некоторые праздники, особенно в богородичные, помню, он точно болен делался от радости: поет и поет, бывало, целый день стихиры и ирмосы -- и по приходу ходит с батюшкой, -- а все поет, даже батюшке надоест. "Какой ты, скажет, Иван Евстигнеев, неупеваемый: мало тебе храма Божия -- никак упеться не можешь!" -- "Не могу, отец Евлампий, -- ответит. -- Пою Богу моему дондеже есмь".

 Я маленький еще был -- и перенял у него эту охоту к пению, и уставу, и благообразию церковному. И вот что замечательно: мы, поповичи, служим Богу верою и правдою, -- чтС бы наши недоброжелатели ни говорили, -- но, признаться без суда, -- тАк к алтарю и святым привыкаем, что мним там, в алтаре, не Божию, а своему дому быти, поповке нашей. А мой родитель покойный нас, мальчиков, даже в алтарь не пускал: сам прислуживал с благоговением, -- и ежели у меня, недостойного, есть страх Божий к алтарю Господню, то он весь отселе. Стою, бывало, малолетком -- и на алтарь взираю со страхом радостным. "Что там, тятенька?" -- спрошу отца. "Там ангельское, -- скажет, -- место. Престол Божий. Стань дСбр". -- "А ангелы, -- спрошу, -- там живут?" -- "Обитают и Господу служат непрестанно". И вот, в какой-то блаженный день впервые услышал я душою "Сладость ангелов", светилен обычный октоиха, -- и затрепетало мое сердце. И все мне стало ясно: ангелы служат там, в алтаре, и подается им некая "сладость ангелов". Ваше высокопреподобие! Знаю теперь, что под "сладостью ангелов" Богородица разумеется, но до чегС сладостно это детское богословие!

 -- Оно не только сладостно, оно, может быть, и наиболее истинно, владыка, -- тихо, почти не слышно для других сказал архимандрит.

 -- Не знаю, не знаю, ваше высокопреподобие. Это вот Архипыч меня к детскому богословию вернул. Спаси его Господь. С него взыскивайте. А я уж доскажу, что начал. Стою, бывало, в храме -- и трепещу детским правым сердцем: чтС там деется за таинственной завесой алтарной? "Сладость ангелов" совершается. И слезами тихими и благовонными незримо орошается душа. И не высохли, должно быть, до сих пор эти слезы.

 -- И не высохнут -- и не дай Бог, чтобы высохли, -- еще тише произнес архимандрит.

 -- А начнутся, зимнее дело, всенощные. Нас не брал отец, младших, в церковь: холодно, не топлено в ней, и идти далеко -- мы ждем, когда отец вернется ото всенощной, на печке лежим в тепле. На ужин мать даст по куску хлеба и по картофелине печеной -- голодно. А родитель входит и из платка вынет благословенный хлеб, простой, из муки серой, несеяной, но такой вот прекрасный, чтС лежит передо мной, маленький, скудный, -- но для детского богословия это не благословенный хлеб был, это сама сладость ангелов чистейшая была -- и вкЩсишь ее с радостью, со счастьем несомненным, -- и уснешь спокойно, и сыт, и весел, и счастлив. И в самых снах была -- сладость ангелов. И там, на печке -- уповаю -- ангельское было тогда место.

 Архиерей замолчал, поникнув в коротком раздумье. Он преодолел его, отер платком лицо и шутливо обратился к генералу:

 -- Ну, как же вы, ваше превосходительство, хотите, чтобы я его на поклоны поставил за нарушение устава?

 -- Придется отменить взыскание, ваше преосвященство, -- поддержал тон генерал.

 -- Придется, придется.

 Хозяин воспользовался видимым концом архиерейского рассказа и стал усиленно потчевать жареной белугой с нежинскими огурцами.

 Ужин подходил к концу, когда архимандрит сказал для всех неожиданно и с видимым волнением:

 -- Вы не можете себе представить, владыка, как мне близок ваш рассказ, и вот вы все изволили винить здешнего псаломщика в ваших воспоминаниях, а мне придется винить вас, ваше преосвященство, что и мне нечто вспомянулось, и не удержусь рассказать нечто в двух словах, если вы примете на себя вину, как, по-видимому, принимает на себя Иван Архипович.

 -- Придется принять, ваше преосвященство, -- с некоторым задором поддержал генерал.

 -- Видно, придется, -- согласился архиерей.

 -- В рассказе его преосвященства, -- начал отец Ефросин, -- вот чтС меня больше всего поражает: "детское богословие", как прекрасно выразился владыка, извлекает Божественное из самого простого и ангелов видит там, где воистину они суть, но никому не зримы и недоступны, кроме как действующим богословам, тема которых, по слову Спасителя, и "есть царство Небесное". Нечто сходствующее из своего "детского богословия" я и хочу рассказать в дополнение к словам Владыки. Хлеб насущный у меня был в детстве в таком изобилии, что довольно его не на сутки, а на полный годовой круг. Я из богатой купеческой семьи, и если б сказали мне, что есть такие мальчики, которым на ужин дают ломоть хлеба с картофелиной, -- я бы не поверил. Но я не богатство это вспоминаю, а корочку хлеба, простого, ржаного. Помню, я забежал на кухню, взял у старшей поварихи Марии Петровны ломоть большой черного хлеба, не с нашей купеческой мелкой, а с их "людской" крутой солью -- я проголодался, -- и побежал в сад, на ходу жуя, и вдруг увидал, что брат завладел моими красками и рисует солдатиков. Я стал вырывать у него краски. Он был ловчей меня и убежал с красками. А я рассердился, впал в гнев -- и бросил хлеб на землю и стал топтать ногами, со злостью. "Что ты делаешь, баринушка? -- вдруг слышу над собой. -- Хлеб ангел Божий сеял, ангел дождем поил, ангел в житнице хранил, -- а ты ногами, милый, попираешь". Это Арина надо мной стояла, черная, "людская" кухарка. Я остановился, и слезы осеклись. -- "Как ангел сеял?" -- спрашиваю. -- "А так, незримо". -- "А мужик?" -- "А мужик только семена бросал". -- "А кто ангела видел?" -- "А кто свят; кто ангельский хлеб ест". -- "А какой ангельский?" -- "А животный". И вот до тоски -- до первой сердечной тоски, -- захотелось мне тогда ангельского хлеба. У меня дружба оттуда пошла с Ариной, хоть ничего больше непонятного ей слова "животный" она мне сказать не умела. Подошла страстная неделя, -- я и узнал, что такое ангельский хлеб. Дворников сын, Васька, тайный мой друг; явно нам не позволяли с ним видеться, сказал мне: "А Арина с Великого понедельника по Свят день есть ничего не будет, кроме просфоры". -- "Как не будет?" Ужас на меня напал: семь дней не есть! -- "Не будет". Я не поверил. Я стал подсматривать за Ариной: не ест. И лукавство детское в ход пустил: подаю ей раз калачика, намазанного икрой , и угощаю, а она мне: "Кушай сам, соколик. Спасибо на ласковом слове". -- "А ты съешь!" -- "Не могу, милый". -- "Отчего?" -- "Оттого, что тогда на Великий день ангельского хлеба не дадут". -- "А кому его дадут?" -- "Кто Богу постился". -- "А мне дадут?" -- "Как тебе, младенцу, не дать!" И погладила меня заскорузлой рукой по голове. Ушла от меня, а я ее догнал и спрашиваю: "А когда будут давать?" -- "Сам увидишь", -- и улыбнулась.

 А Васька мне приносил все более и более чудесные вести: под Великий четверг, как начать Арине пасхи и куличи готовить, она на погребе , одна на ранней заре ключевой водой окатилась и долго поклоны клала. Все эти дни только святую воду пила. А в Великую субботу она пришла от ранней обедни, в новом платье, тихая, счастливая, увидал я ее и по лицу узнал, что она ангельский хлеб ела: "сладость ангелов" на лице ее была, определю это по вашему детскому богословию, владыка. Я и спросить ее боялся; но залучил ее как-то в темном уголку и тихо спросил: "Арина, ты ела сегодня ангельский хлеб?" -- "Вкусила, милый". И еще тоже, совсем уже тихо, прибавил: "И мне дадут? Я пощусь". -- "Дадут, милый. Завтра дадут". И я решил ждать ангельского хлеба. Я не хотел ничего есть: я боялся, что мне его иначе не дадут. Мама заметила, что я ничего не ел за столом. "Что ты сегодня, Женя, не ешь ничего? Заболеваешь, что ли? Вот будет беда к празднику". -- "Нет, я здоров. Я ем". К светлой заутрени меня не брали: боялись тесноты, а за поздней обедней приобщали Св. тайн. И ощутил я сердцем детским впервые до глубины души, что вкусил "хлеба ангельского" -- воистину "сладость ангелов" была во мне. Кто же мне открыл впервые и навсегда эту сладость поста, эту радость вечного хлеба ангельского? Кто сумел мне все объяснить двумя словами? Неграмотная, "людская" Арина. Простите, владыка, за неуместное многоречие, но, право, сами вы причиной, что ваша "сладость ангелов" напомнила мне мой "хлеб ангельский". Погрешительно было так долго говорить, но, может быть, погрешительнее было бы вовсе умолчать. Еще раз простите.

 Архиерей ничего не ответил, взял один из благословенных хлебов и подал архимандриту:

 -- Вот вам в дальнее подобие хлеба ангельского, по изъяснению нашего с вами детского богословия.

 И, обратившись к присутствующим, сказал громко и как-то весело:

 -- Вы простите нас с его высокопреподобием. Вижу себе и ему оправдание только в одном: по уставу полагалось бы за трапезой чтение минейное -- я сделал упущение, -- и такого чтения не было, но все-таки, мню, нечто душе-не-бесполезное здесь было предложено не нами, а теми, кто в простоте сердца предложил нам это не-бесполезное во дни нашего младенчества. Час уж поздний, и нам с о. Евфросином пора на покой. Отец протодиакон, прочтите молитву.

 Все поднялись из-за стола.