Гришкино дело безответно ему сошло: все знали, что Оганя его не любила и он от нее на людях далек был. С чего девка пропала? Враг попутал, решили: враг толкнет, а человек упадет -- толкача не видно, а толчок на землю валит. А Оганю в воду толканул -- вся и разница.

 Ушел Гришка в лес; долго пропадал; вернулся, слова ни с кем не сказал и дудочку свою забросил, изломать хотел, да Турка себе ее подобрал. Пришел к Гришке ласковый, тихоня, на полянке Гришкиной с ним сидит, и песни ему свои запел.

 Три песни он с родины знал и с глазами горящими пел.

 -- Эх, -- скажет, -- у вас нет таких песен: у вас песня -- бабий вой, а у нас --вольная воля. У нас горы. Слушай.

 И запел, -- волю в песне скликал, на нее отзывался, одним духом песню спел, хлопнулся о землю, в траву лицом пал; долго лежал; поднялся: лицо горит, и улыбка:

 -- Хороша моя песня?

 -- Слова не наши.

 -- Не понял слов -- и песни не понял? Горы под облако, а над облаком синее небо. Орлы летают. Кличут.

 Встал с земли.

 -- Прощай. Скучно с тобой. Дураки вы, русские. Воля? Какая вам воля? Вы из воли неволю сделаете. Тоска от вас.

 Ушел, а Гришка один на поляне до ночи лежал, в небо смотрел. Пропало его веселье. Молчит и тоскует. Ходил он к цыганам -- тоску снимать, в табор. Старуха ему молвила:

 -- Пойди, поймай белую ворону, вынь у нее, у живой, сердце, в него всю тоску схорони, а потом сожги сердце, а пепел по четырем дорогам развей. Тогда тоска пройдет.

 А та белая ворона еще в те края не прилетала.

 Гнетет сердце раздумье. Выйдет Григорий на дорожку. Жимолость густая дорожке ход дает; иванов-чай над ней колышется, -- и идет Григорий прямо к горелой иве, сядет под ней и смотрит в воду. Ни души кругом, а в полдень или в павечерь и лесная молвь молкнет. Тихмень полная. Смотрит в воду -- вода что скажет? Тихо в ней и глубоко.

 Запил. Пил неделю. На конюшне побывал за грубость. И опять выйдет на дорожку -- иванов-чай прошумит ему, и над водой сидит молча один, и в воду смотрит.

 Девушки за ним подглядывали. А раз не доглядели.

 От розового павильона шел тише прежнего. Остановится, оглянется -- словно кого-то ждет, кто за ним идет, -- не дождется, дальше пойдет один. Сел у омута. Вода тише тихой. Ветерок не коснется. Опустил Григорий голову. И слышит он: будто его любимую песенку играют на дудочке. Прислушался -- веревочку вьют тихо, неприметно: пленьк, пленьк, пленьк. Вспомнил, что забросил дудочку, а она опять играет. Кто ж игрец? Поднял голову: хочется узнать. А дудочка зовет да зовет, веревочка вьется, путлится, петелька за петелькой стелется. Дудочка песенкой обвивает, веревочкой в петлю петляет. Кто игрец?

 Пристально Гриша вглянулся и видит: Оганя его из-за кусточка, с того берега, через воду, пальчиком манит: иди, мол. Он и пошел за ней.

 Не нашли Гришкина тела.

 Девушки сказывали, будто Турка на том берегу, за кустами, на дудочке играл; видели, видели, да пропал, когда они его кликать стали. А глянули под иву -- видят: сидит на самом обрыве черная крыса горбатая и над водой усами водит. Тиха вода и молчалива. Крыса в ольшанике пропала, а девушки, что за Гришей шли подсматривать, в оторопи домой побежали.

Челябинск. 1923. Лето.