— Знакомься, — начал Леонид. — Иван Павлович Подушкин, мой хороший друг. Может, слышал в давние времена про Игоря Мартынова? Он мог отдыхать вместе с тобой у Кузи.

— Вроде не было такого, — тихо ответил Никита. — Но я оттуда быстро слинял. Всего-то месяц чалился[7], потом утек.

— Гениальный ты человек, — похвалил мужчину Леонид Григорьевич.

— Просто обучен пролезать сквозь щели, — сказал Никита. — В полу камеры решетка была, под ней вода плескалась. Подумал, все равно сгнить мне тут заживо — попробую смыться! Отверстие маленькое, но для меня как ворота огромные. Расшатал решетку. Матвей ее никогда не проверял. В голову ему не приходило, что кто-то сумеет пропихнуться в дырку.

— Он не знал, кто ты по профессии? — удивился Остапов.

— Спросил, когда в камеру привели: «Акробат, что ли?» Я подтвердил. Он заржал: «Теперь тут кувыркайся, обратно дороги нет». А я через семь суток в дыру просочился, по трубе дошел до конца. Боялся, вдруг она под землю уходит. Ан нет, добрался до большой решетки, за ней река. Меж прутьев проковыряться мне секундное дело. Свобода!

— Ване надо узнать, жив ли Игорь Мартынов, — объяснил Леонид Григорьевич. — Он модельером был.

— Ишь ты, — покачал головой Никита. — Не слышал про такого — сидел недолго. И там так устроено было, что ни с кем не пообщаешься. Окон не было. Я по первости начал стены простукивать. Никто не отвечал. Хорошо, что мне с дыркой повезло.

— Знаете, где тюрьма находилась? — спросил я безо всякой надежды на положительный ответ.

— Село Каскино, — неожиданно сообщил Никита. — Я из подземки в реку выплыл. Мелко там было. Встал, огляделся, дошагал до берега. Там колея, двинулся по ней. Раз кто-то здесь ездит, значит, неподалеку село или шоссейка. Дотопал до большой дороги. Стою, моргаю, вижу столб, на нем табличка «Каскино». А мне б в столицу. Только где она? В какую сторону переть? И опять свезло: грузовик притормозил, шоферюга выскочил, в кусты бегом — приспичило ему. Так несся, что очки уронил, я их поднял. Когда мужик назад уже медленно пошагал, я окликнул его, оправу протянул. Он взял, спросил: «Чего тут мокрый мерзнешь?» Соврал: «Пришел в гости к бабе, а муж ее ни с того ни с сего вернулся. В окно выпрыгнул, до реки добежал, поскользнулся, упал в воду, промок. В Москву теперь пешком пойду — кошелек где-то посеял». Шофер глаза вытаращил: «Долгий путь. До столицы девяносто километров. Залазай в кабину, довезу».

Никита посмотрел на Леонида Григорьевича.

— Теперь понимаю, Господь меня, дурака, спас. А в тот день так обрадовался: свезло мне по полной! В столице спрятался у подруги. Отправил ее к Остапову. Леонид Григорьевич меня, идиота, к себе несколько раз вызывал. Следовало сразу сказать ему правду, не попал бы к Кузе. Кто-то пахану наврал, что я общаковые деньги спер и стукач еще в придачу, постоянно хожу к следователю, не стесняюсь никого. А как не ходить, ежели он вызывает?.. Мужчина, которого вы ищете, в самом деле модельер? Или погоняло такое?

— Он устраивал показы одежды, сам ее шил, — ответил я. — Но информация может быть неверной.

— А, — прогудел Никита. — Не было у меня этаких знакомых… Вообще-то, дураком я в то время был. Крови на мне нет, висит ерунда всякая — драки, одеяло спер у своей тетки. Она его постирала, во дворе на веревке устроила, а я стянул, продал и купил себе ботинки новые. Восемнадцать лет мне тогда было. Мать умерла, ее сестра меня выгнала за то, что покрывало спер, пошел жить к девчонке своей, ей было двадцать с гаком. Она меня с паханом познакомила, с Кузей.

Никита поморщился.

— Ну, не нашли мы с ним общий язык. Я типа хулиган, обалдуй, но не совсем идиот, убивать никого не хотел. Короче, докладывать подробности ни к чему, все давно было. Врать не стану, мне нравилось спереть у какого-нибудь раззявы кошелек. Сигарет купить, пивка… Балбес, короче. Но лишать жизни никого не желал, о чем Кузе и сообщил. И оказался в его тюряге. Муху увидел, когда меня туда за шкирку тащили. Он во дворе стоял. На Кузю точно работал. Весь такой довольный, сытый. — Никита глянул на меня. — Ваще, не надо мне вам, Иван Палыч, все это в уши заливать. Я от Кузи удрал, к Остапову приполз. Он мне документы на другое имя сгоношил, вернул на арену. Выступал, пока тело позволяло. Теперь вот я здесь.

Хозяин кабинета вопросом остановил поток воспоминаний:

— Кто такой Муха?

— Игорь Мухин, — неожиданно рассмеялся рассказчик. — Портной, он что угодно сшить мог. Девки его наши, дворовые, обожали. Парень со всеми переспал. Но они сами в постель к Мухе лезли — не отталкивать же их! Потом Игоряха связался с Кузей, работать стал с ним.

Имя «Игоряха», которое произнес Никита, насторожило меня, поэтому я поинтересовался:

— Ваш дом где находился?

— «Таганка, все ночи, полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня…» — пропел рассказчик. — Тюрьма такая была, пересыльная, ее еще до моего рождения снесли. Старики рассказывали, что она впритык к Новоспасскому монастырю стояла. Мать у Игоря портниха, шила так, что подумаешь, в Париже шмотка куплена. К ней богатые и знаменитые приходили. Муха от матери талант получил. Он свое ателье сделал, потом уехал куда-то. Вроде не так давно все станцевалось, а жизнь прошла.

— Сейчас зарыдаю от жалости, — фыркнул Остапов. — Может, у тебя и прошла, последние дни твои настали, а я в расцвете сил, и все хорошо! Адрес своего дома на Таганке скажи, — и свободен. Не забудь покрасить скамейку у ели, облупилась вся.

Никита быстро назвал улицу и номер дома и исчез.

— Мухин Игорь… — повторил я. — Анна Семенова говорила про модельера с таким же именем, но по фамилии Мартынов.

Остапов встал и начал ходить по кабинету.

— Имя сейчас нечастое, но и нередкое. Пусть твой помощник посмотрит сведения об Игоре Мухине. Возможно, имела место официальная смена фамилии. Или он просто купил другие документы. Всякое случается. Может, о нем речь шла?.. Если портной работал с Кузей, то ничего хорошего он не делал. А может, Мухин не Мартынов, просто имена одинаковые…

До дома я добрался небыстро, угодил во все пробки, но по дороге успел поговорить с Борисом.

В нашей прихожей висел резкий запах мужского парфюма. На вешалке обнаружилась незнакомая куртка, внизу стояли ботинки. Обувь выглядела новой, бренд «Tom Ford». Цена штиблет неприлично высока. У Володи, мужа маменьки, целый шкаф подобных туфель, но недавно он перестал покупать эту обувку, сказал:

— Выглядит красиво, удобные, но не хочу приобретать ботинки по цене космического корабля. Не стоят они того.

Не успел я взять свои домашние тапочки, как появилась Анна Ивановна и зашептала:

— Иван Павлович!

Послышалось покашливание, и из коридора в холл вышел мужчина. Я вздрогнул. Возникло ощущение, что я гляжусь в зеркало, только отражение старше меня лет на двадцать.

— Да уж, — усмехнулся незнакомец, — тест ДНК делать не понадобится. Рад знакомству, Иван. Я ваш папа.

— С младенчества считаю себя сыном Павла Ивановича Подушкина, — спокойно ответил я. — У вас есть какие-то документы, подтверждающие ваши слова об отцовстве?

— Конечно, нет, — усмехнулся не пойми откуда возникший папаша. — Продолжим стоять в прихожей или сядем где-нибудь?

— Проходите в кабинет, — предложил я. — Боря!

Батлер вынырнул из коридора.

— Слушаю.

— Будьте добры, — тихо произнес я, — проводите гостя в рабочую комнату. Помою руки и присоединюсь к вам.

— Пожалуйста, проследуйте за мной, — распорядился батлер. — Чай, кофе?

Роман украсился американской «унитазной» улыбкой.

— Капучино, если не составит труда его сделать.

Почему я снабдил слово «улыбка» сравнением с сантехническим оборудованием? Клыки у Баратынского — такие белые, блестящие, ну прямо как фарфоровый бачок, старательно вымытый усердным человеком.

Когда гость ушел вместе с Борисом, я вынул телефон, набрал отлично знакомый номер и сказал:

— Он уже здесь. Приезжай. — Потом я пошагал в кабинет, по дороге заглянул в кухню и сказал Анне Ивановне: — Гость хочет капучино. А мне чаю, пожалуйста.

— Поняла, — тихо ответила домработница, — подам в наилучшем виде.