В лифте я посмотрела на часы. Похоже, что сегодня я опять опоздаю на работу и начальник обязательно поставит на вид. То есть, увидев меня, он поднимет глаза и укоризненно покачает головой, а потом постучит по своим дорогущим часам и театрально разведет руками — дескать, что случилось на этот раз? Снова авария на транспорте или вашу квартиру залил сосед сверху? Или ваша престарелая тетя вышла выносить мусор и захлопнула дверь и вам пришлось срочно лететь к ней на такси? Не оставлять же старушку одну на лестнице!
А я в ответ буду прижимать руки к сердцу и выражать глазами полное, искреннее раскаяние и обещание, что больше никогда, никогда такого не повторится.
Самое интересное, что ни разу я не врала начальнику про аварию и про соседа, а уж про тетю и подавно. Нет у меня никакой тети. И дяди тоже нету. Если честно, то у меня вообще нет никаких родственников. Не считая Лелика, но Лелик — это совсем другой случай. Но о нем после, а возможно, что и никогда.
Двери лифта открылись, и я приготовилась бежать, но была остановлена Маркусом. Маркус — это доберман, который живет наверху с тем самым соседом, который фигурирует в наших с начальником разговорах, только сосед никогда меня не заливал. Антон вообще очень аккуратный и обязательный человек.
Маркус — собака серьезная, но ко мне относится неплохо. Сейчас он заскочил в лифт, но не стал ставить грязные лапы на пальто, а только лизнул меня в руку и утащил перчатку. Мне некогда было с ним нежничать, и он понял и не обиделся.
— Слушай, у тебя там письмо из ящика торчит! — крикнул Антон из лифта. — Может, важное?
Почтовый ящик я опустошаю примерно раз в месяц, когда многочисленные рекламные буклеты начинают вываливаться на пол.
Я подошла к ящикам и вытащила письмо, оно и правда собиралось упасть.
Конверт был белый, длинный, глянцевый, вместо марки в правом верхнем углу был нарисован простенький цветок — стилизованная ромашка. Такой цветик-семицветик, как в детской книжке, только в нем не семь лепестков, а пять. Серединка желтая, а лепестки белые, кроме одного, фиолетового.
Адрес на конверте был отпечатан на компьютере. Адрес мой — улица, номер дома, квартира, а дальше стояла фамилия: Аскольдова. Аскольдова А. А.
Александра Алексеевна. Только я не Аскольдова, а Карпова. Рыба такая есть — карп. В магазине продается.
Я стояла и смотрела на конверт. И думала: что все это значит?
Ошиблись на почте? Да нет, адрес мой и имя мое. И фамилия… фамилия, кажется, тоже моя.
Потому что раньше у меня и правда была фамилия Аскольдова. До тех пор, пока меня не удочерили Лелик и Ляля. И дали мне свою фамилию — Карпова.
Лелик и Ляля… так они себя называли, и я так их звала…
Я очнулась от несвоевременных, нежелательных мыслей и потрясла головой. Нашла время размышлять, я же на работу опаздываю!
Конверт я открыла в метро. Там был всего один листок бумаги, на нем несколько слов:
«Завтра, 16:00, Каналетто».
Что такое Каналетто? Вроде бы художник такой был… из Венеции, кажется…
Ага, в Венеции каналы… Вот и он Каналетто.
И я вспомнила, что на канале Грибоедова есть кафе, которое так и называется — «Каналетто».
Значит, кто-то решил назначить мне встречу в этом кафе. Завтра в четыре часа… И что? Ни подписи, никаких объяснений, и он думает, что я побегу в это кафе и буду там растерянно оглядываться и выглядеть полной дурой.
Скорее всего, это чья-то шутка, розыгрыш.
Да, но фамилия… Никто из моих знакомых не знает этой фамилии…
Но все равно я не могу пойти туда в четыре часа, я вообще-то работаю…
Тут я сообразила, что едва не проехала свою остановку, а дальше все мысли вылетели из головы, кроме одной: как бы проскочить в офис, чтобы начальник не увидел и не начал закатывать глаза, качать головой и разводить руками.
И вы не поверите, но звезды в этот раз были ко мне благосклонны, потому что начальника не было. Не было нигде: ни в его кабинете, который отгорожен от общего помещения стеклянной стенкой, ни в общем зале, потому что есть у него такой пунктик: он не вызывает сотрудников к себе, а предпочитает сам подходить к их рабочему месту, говорит, что это более демократично.
А на самом деле все знают, что так начальник просто хочет выяснить, чем сотрудник занимается.
Не было начальника и возле кофемашины, потому что секретарша не носит кофе ему в кабинет, он сам заваривает себе кофе и потом идет через помещение с горячей чашкой, утверждая, что это тоже гораздо демократичнее.
На это в коллективе тоже есть свой ответ, потому что Светка-секретарша обладает совершенно отвратительным характером. Она вечно всем недовольна, вечно у нее кислое лицо, так что, когда она входит в кабинет с чашкой кофе, у начальника небось всякое желание пропадает его пить.
Так вот сейчас начальника нигде не было видно, и когда я столкнулась со Светкой, то увидела у нее на лице самую настоящую улыбку. Обычно-то лицо у нее каменное, не то что улыбки или добрых слов, а кивка в виде приветствия и то не дождаться.
— Опаздываешь, Сашура? — пропела Светка.
— Привет, а наш-то где? — одними губами спросила я.
— Не будет его сегодня!
— Что, заболел?
— Хуже! — выпалила Светка, так что я даже остановилась в недоумении.
Что может быть хуже? Не помер же он в одночасье?
— К нему теща приехала! — пояснила Светка. — А это такая тетка — ужас, летящий на крыльях ночи! Ты не знала, что ли?
— Откуда? Я и жену-то его ни разу не видела…
— Это точно, ты у нас не так давно работаешь, а мы тоже ее не видели. Думали даже, что ее вообще нету, пока Аделаида из бухгалтерии не сказала, что в паспорте она есть, а штампа о разводе нету.
— Раз теща есть, то и жена должна быть, — сказала я, а потом посмотрела на календарь и поняла, что сегодня пятница, стало быть, завтра суббота, то есть выходной.
И это хорошо, потому что я могу пойти к четырем часам в кафе «Каналетто» и выяснить, кто прислал мне загадочное письмо и что ему от меня надо.
Потому что было у меня минутное поползновение выбросить злополучный конверт вместе с письмом в мусорный бак, если бы… если бы не фамилия.
Фамилия Аскольдова была у меня до тех пор, пока меня не удочерили Лелик и Ляля. И я стала Карповой, как они.
Но про это я уже говорила.
Было это больше двадцати лет назад, и в новую школу я пошла уже под новой фамилией, так что мои одноклассники не знали, что родители у меня приемные.
Лелик провел со мной серьезную беседу и очень просил никому про это не рассказывать. Да и сама я понимала, что ничего хорошего не выйдет, если окружающие узнают правду.
Некоторое время меня доставала женщина-психолог. Меня водили к ней каждую неделю, и она задавала какие-то странные, бессмысленные вопросы. А когда я осмелилась и спросила ее, знает ли она, кто мои настоящие родители, что с ними случилось, она долго смотрела на бумаги, выложенные на столе, потом закрыла папку и сказала Лелику, что больше меня приводить не нужно.
Лелик был только рад.
Я спрашивала психолога, потому что ничего не знала о своем раннем детстве. Больше того, я мало что помнила. Не было у меня ни воспоминаний, ни фотографий, и мелькало в словах психолога выражение «детская травма». А в чем там было дело, никто не говорил.
В общем, единственное, что я помню, — это фамилия. И только потому, что нашла как-то в Лялиных вещах какую-то старую справку.
Начальник не явился в офис даже после обеда, так что мы прекрасно провели время. Как все время говорит Светка: каким образом по одной путевке может отдохнуть двадцать человек? Если эту путевку приобретет начальник.
До обеда мы еще пытались что-то делать, а после обеда пили кофе и сплетничали про начальника. Потому что к нам зашла Аделаида из бухгалтерии и кое-что про него рассказала.
Оказалось, что жена у него как бы есть (вот видишь! — ткнула я Светку в бок), но, с другой стороны, ее как бы и нету. Потому что жена его не то археолог, не то палеонтолог, не то еще кто-то, в общем, она что-то выкапывает — не то камни, не то кости — и потом это исследует.
Причем выкапывает она это не в Ленинградской области, а в Африке. Или в Азии, а может, вообще в Австралии, словом, очень далеко. И очень редко бывает дома. А теща живет в другом городе и приезжает иногда погостить, причем отчего-то время выбирает точно тогда, когда дочери ее нету дома.
«Странная женщина», — сказали мы хором, но Аделаида только хмыкнула и не стала дальше развивать эту тему, возможно, потому что рабочий день кончился.
Ночью мне приснился странный, тягостный сон.
Мне снилось, что я иду по вымощенной камнем ночной дороге. Дорога эта залита лунным светом — густым, обманчивым, превращающим знакомые вещи в удивительные и волшебные. Лунный свет заливает дорогу, как серебристая вода, и я иду по колено в этой светящейся воде, преодолевая ее сопротивление.
Я иду по этой дороге не одна — вокруг меня много детей, которые идут туда же, в ту же сторону, что и я, так же, как я, расплескивая ногами лунный свет…
И я… я тоже ребенок.
Я вглядываюсь в лица тех, кто идет рядом со мной… но как раз лиц у них нет, на месте лиц — белые маски, маски без глаз, без ртов, без каких-то примет.
Куда мы все идем и почему?
Куда — никто из нас не знает, но идем мы потому, что нас зовет какой-то голос…
Голос, которому невозможно сопротивляться. Чудесный, волнующий голос, обещающий радость и надежду…
Мы пойдем за этим голосом куда угодно…
Впереди из лунного света возникает отвесная каменная стена. В этой стене темнеет круглое отверстие… вход в темноту, в неизвестность.
Я не хочу идти туда — но голос, тот самый волшебный голос, зовет меня, зовет нас всех…
И передние ряды детей послушно идут за этим голосом, послушно входят в темный зев пещеры.
И я вхожу туда…
И снова, как много раз до того, сон становится разорванным, обрывочным.
Я вижу темные сводчатые коридоры, освещенные дымными факелами. Нигде никаких окон… видимо, это подземелье…
Я знаю, что я здесь не одна — ведь я пришла сюда в толпе, — но сейчас я больше никого не вижу…
Я бреду по этим коридорам, пытаясь найти выход, сворачиваю раз за разом…
И вдруг передо мной возникает новое и пугающее видение.
Кафельный пол… и на нем растекается красная лужа… кровавая лужа…
Я вскрикнула — и проснулась.
Проснулась дома, в своей комнате, в своей постели.
И только свет, волшебный и обманчивый лунный свет, заливал комнату, как заливал дорогу из моего сна…
Я отдышалась, снова легла, не надеясь опять заснуть…
Но тем не менее почти сразу заснула и на этот раз не видела больше никаких снов.
— Сделайте же наконец что-то с этими крысами! — булочник герр Мюллер стукнул кулаком по столу. — Мы несем ужасные убытки! Если вы не справитесь с крысами, мы будем разорены! Мы, добропорядочные горожане, жители Гаммельна…
— Мы перепробовали уже все средства! — советник герр Краузе опустил голову. — Мы поручили борьбу с крысами городскому палачу. Он ставил крысоловки, но ни одна крыса в них не попалась; он разбросал отраву в местах, где этих созданий больше всего, но передохли только кошки, крысам хоть бы что; он выписал из Нюрнберга особенного пса-крысолова, но крысы сожрали этого пса…
— Но скоро мы все разоримся! За что мы платим налоги?
Заседание городского совета длилось уже третий час.
Члены магистрата обсуждали главную проблему города — немыслимо расплодившихся крыс…
Мало того что мерзкие грызуны поедали припасы — они собирались огромными стаями и нападали на людей…
Вдруг в зал совета вошел сторож Ганс и, деликатно откашлявшись, проговорил:
— Господа советники, там пришел какой-то чужеземец, он хочет, чтобы вы его выслушали.
Герр Краузе недовольно взглянул на сторожа.
— Ты что, не видишь, что мы заняты важным вопросом?
— Но, герр советник, этот чужестранец утверждает, что пришел именно по этому вопросу.
— Откуда он знает, о чем мы говорим? Впрочем, коли так, пусть войдет! Мы его, так и быть, выслушаем.
Сторож вышел, и почти сразу на пороге зала появился странный человек. Долговязый, сутулый, с длинными сальными волосами, в долгополом поношенном камзоле, тут и там покрытом разноцветными заплатами, которые делали незнакомца похожим на ярмарочного шута.
Лицо его, с длинным крючковатым носом и круглыми темными внимательными глазами, приводило на память какую-то большую любопытную птицу или, скорее, огромную крысу.
— Что вам угодно, сударь? — осведомился герр Краузе, оглядев пришельца.
— Мне угодно предложить вам свои услуги, — ответил незнакомец странным каркающим голосом. — До меня дошли слухи, что вас изводят крысы. Я могу избавить вас от них. Раз и навсегда.
Герр Краузе переглянулся с остальными советниками, затем проговорил:
— Сударь, вас послал сам всемогущий Господь! Крысы и правда измучили нас. Мы терпим от них огромные убытки и немыслимые страдания. Но как вы намерены от них избавиться? У вас есть какая-то особенная отрава?
— Это мой секрет, господа. Но уверяю вас, я очень быстро избавлю ваш город от этих мерзких существ. Но предупреждаю вас: мои услуги стоят недешево.
— Мы готовы заплатить сколько угодно, лишь бы избавиться от этой напасти!
— Хорошо, господа. Если вы согласны заплатить мне двести гульденов, я возьмусь за эту работу.
— Двести гульденов?! — переспросил герр Краузе и переглянулся с остальными советниками. — Однако! Это очень большие деньги. Слишком большие…
— Что ж, если вы не согласны — я пойду… предложу свои услуги в другом городе…
— Нет-нет, сударь! Мы согласны. Но учтите — мы заплатим вам только в том случае, если вы изведете всех крыс. Всех! И ни пфеннига аванса!