В мой кабинет вошел человек лет тридцати пяти.

Он вежливо поздоровался, по-хозяйски расположился в кресле и, застенчиво улыбаясь, попросил защиты от несправедливости.

Да как же можно отказать в такой просьбе!.. Я выразил готовность немедленно прийти на помощь и принялся слушать его рассказ.

И что же я услышал?

Мой посетитель оказался инженером. Да не простым — а главным — на строительстве крупного комбината. А у этого инженера была мама. Она жила совсем в другом городе. И наш инженер не видел ее много лет: он был слишком занят. Так занят, что не имел даже времени написать ей письмецо. Только к Новому году посылал поздравительную открытку: мама значилась у него в списке лиц и учреждений, которым полагается слать сердечные новогодние пожелания.

И вдруг мама побеспокоила его посреди года. Это было нарушение многолетней традиции. И он удивился. А потом возмутился: мама намекала на то, что ей уже под семьдесят, что работать ей стало тяжело и что надобно бы ей немного помочь.

Сын отказался. Он считал себя еще не оперившимся птенчиком. Он не чувствовал себя прочно стоящим на ногах. К тому же в его бюджете был рассчитан каждый рубль. И каждая копейка. Дополнительные расходы были ему не по карману.

Мама не поняла его трезвых рассуждений. И состоялся суд. Он длился недолго: сына обязали выплачивать маме определенную сумму ежемесячно. Между прочим, весьма скромную сумму.

Он пришел в ярость. И, мужественно сдерживая гнев, явился ко мне с ослепительной улыбкой. Он просил защитить попранную справедливость. Он считал, что в этом я ему должен помочь.

Нет, я не выгнал его, хотя мне очень, очень хотелось это сделать. Я пытался растолковать ему закон, который закрепляет элементарное правило нравственности, доступное всем мало-мальски порядочным людям: взрослые дети обязаны помогать престарелым и больным родителям точно так же, как родители помогают своим маленьким детям вырасти, получить образование, найти место в жизни.

Элементарное правило нравственности, ставшее законом.

У подавляющего большинства людей не возникает необходимости сверяться с этим законом: люди исполняют его, не задумываясь и, возможно, даже не предполагая, что он есть.

И только тому, кто отступает от требований этого закона, приходится о нем напомнить. И не просто напомнить — заставить выполнять. Молодой человек не хотел это делать добровольно — даже после нашей двухчасовой беседы он все еще кричал о «несправедливости». Тут уж ничего не поделаешь: из его зарплаты будут принудительно вычитать определенную сумму и посылать его маме. Не уверен только, что ей будет приятно именно так получать деньги от сына. Что может быть горше для матери, чем сыновнее бессердечие?

Для чего я рассказал про этот отвратительный случай? Просто для того, чтобы наглядно показать нравственную основу нашего закона, его соответствие людской совести — не совести одного какого-либо человека или группы людей, а совести всего народа, непримиримого ко злу, зато горячо откликающегося на добро, на порядочность, на правду.

Можно ли представить, что найдется человек, в ком поступок инженера, нарушившего закон, вызовет сочувствие, понимание, одобрение? Трудно, не так ли? Это оттого, что закон воплотил моральный принцип, присущий всем людям.

Не все, конечно, нравственные принципы общества отражены в законе, а лишь самые важные. Такие важные, что отступление от них немедленно вызывает реакцию органов государства — милиции, прокуратуры, суда, заставляющих нарушителя принудительно исполнить свой нравственный долг, а в отдельных случаях и наказывающих его со всей строгостью, которая предусмотрена законом.

Большинство же правил морали, правил социалистического общежития исполняются «сами собой» и поддерживаются силой общественного мнения — без всякого вмешательства государства.

В этом легко можно убедиться на примерах, взятых из повседневной жизни.

Многим, наверно, приходилось видеть, с каким осуждением смотрят люди в трамвае на краснощекого здоровяка, не уступившего место женщине или старику. Да не просто смотрят, нет — активно вмешиваются в это вроде бы «не свое дело»: делают замечания, стыдят, возмущаются. И здоровяк сникает, тушуется, начинает что-то бормотать в свое оправдание и наконец вскакивает с места. Сила общественного мнения вынудила его исполнить правило поведения, неписано и негласно установленное людьми.

Или такой случай. Какой-нибудь паренек проболел несколько недель, отстал от своих товарищей по классу. Казалось бы, ясно: ему нужно помочь наверстать упущенное, догнать тех, кто ушел вперед, чтобы снова идти с ними в ногу. И вот самый способный ученик, тот, кому все предметы даются с завидной легкостью и кому проще всего помочь своему товарищу, уклоняется от этого «бремени», не желает протянуть руку попавшему в беду.

Нет, его никто формально не может заставить это сделать. Но почему же он тогда — пусть нехотя и, возможно, даже проклиная всех в душе, — все-таки вызывается помочь? Да потому, что он увидел возмущение класса, почувствовал, как тотчас охладели к нему его бывшие товарищи, которым уже не в радость и не в гордость стали его пятерки. Пятерки для себя, знания для себя, душевная жадность, глубоко чуждая нравственности порядочного человека. Это не забывается и не прощается…

Подавляющее большинство правил поведения нигде не записано. Они сложились в течение многих лет человеческого общежития, вошли в привычку, в обиход. Они настолько сами собой разумеются, что люди обижаются, когда им про них напоминают, назойливо тычут в глаза, грозятся навлечь какие-то кары за их забвение.

Ну вот, скажем, кто не знает, что неприлично сморкаться в кулак или ходить в нечищеных ботинках. Надо ли где-то записывать, чтобы ты про это не позабыл?

Наивный вопрос, не правда ли? А вот в одном подмосковном Доме культуры какой-то ретивый администратор отпечатал на машинке свод правил поведения, включил туда, кстати, и «правила» насчет носовых платков и ботинок и стал торжественно вручать свое сочинение каждому, кто переступал порог этого дома. И люди отказались туда ходить. Их оскорбляла подозрительность директора, который в каждом госте видел невежу и нарушителя. Ведь и без указующего перста люди ведут себя пристойно. Они руководствуются обычаем, привычкой, негласным уговором, сложившимися хорошими условностями, в основе которых лежит уважение к человеку.

Уважение к человеку как раз и позволяет каждому решить, как надо ему поступить в том или ином случае, если никаких писаных правил, формальных запретов и ограничений не существует.

Не все же можно предусмотреть! Мало ли в каком положении, в каких обстоятельствах может оказаться человек! Но всегда, при любых условиях ему должно служить маяком едва ли не главнейшее из главных, важнейшее из важных, первейшее из первых правил нравственности: уважай человека.

Случается, что иные забывают это золотое правило. Но люди всегда находят способ о нем напомнить.

Как-то мне пришлось побывать в одном нашем южном городе. В это время там созвали сразу несколько совещаний и конференций, так что все гостиницы оказались переполненными. И мне с трудом удалось найти место в гостиничном зале, временно превращенном в большую коммунальную квартиру. Нас собралось туда на ночевку, кажется, двенадцать человек.

Одиннадцать уже мирно спали, досматривая очередной сон, когда хлопнула дверь и под потолком вспыхнула множеством лампочек огромная старинная люстра. Наш двенадцатый сосед, не обращая никакого внимания на разбуженных им людей, протопал к своей кровати, повозился возле тумбочки и снова вышел.

Мы погасили за ним свет и натянули на головы одеяла. Но не успели закрыть глаза — все повторилось сначала: опять свет, опять громкий стук каблуков, опять хлопанье дверьми и скрип кровати.

Но когда наш сосед проделал то же в третий раз, мы, не сговариваясь, поступили иначе.

…Он повернул выключатель и замер у двери. Одиннадцать человек полусидели в кроватях и молча смотрели на него в упор. Этой пытки «герой» вынести не мог. Он поспешно выключил свет и на цыпочках прокрался к своему месту. Кажется, он понял, что правила общежития — не отвлеченное понятие из назидательных бесед, а живая реальность.

«Не делай другому то, что ты не хотел бы, чтобы он сделал тебе» — учит древняя народная мудрость, вполне сохранившая свое значение и для наших дней. Можно привести и другую: «Имей стыд перед самим собой, и тебе не придется краснеть перед другими». Точно и здорово сказано!

Эти мудрости усвоены всеми — за самым маленьким исключением. Те же, кто входит в это «исключение», ощущают на себе карающую руку закона — он строг, он суров, когда дело касается посягательства на человеческую личность.

Счастлив тот, кому не случалось встречаться со сплетником! А мне вот пришлось: я учился тогда в шестом классе.

К нам пришел новенький. Мы вернулись в школу после зимних каникул и застали его в пустом классе: еще за полчаса до звонка он уже сидел на первой парте — розовый, пухлый, голубоглазый, с милой, лучезарной улыбкой. «Алик! — отрекомендовался он, вежливо приподнимаясь. — Очень приятно, будем знакомы».

Через несколько дней мы узнали, как приятно ему было с нами познакомиться.

Вызывают одного из наших ребят — Колю Соловьева — к директору.

Говорят — захвати с собой портфель. Не очень-то приятно, когда вот так, за здорово живешь, директор вызывает прямо с портфелем. Начинаешь соображать, за что это тебя собираются выгонять из школы. И если даже не чувствуешь за собой никакой вины, все равно страшновато: почему именно тебя? Почему с портфелем?

В кабинете директор говорит:

— Ну-ка открой портфель. Покажи свою новую авторучку.

А тогда, надо сказать, авторучки были редкостью — не то что сейчас. И хотя в школе писать ими не разрешали, каждый, у кого она была, не мог удержаться от соблазна похвастаться такой драгоценностью перед приятелями. В тот день Коля как раз показывал нам авторучку — ему подарил ее дядя, вернувшийся из дальней командировки.

И — надо же! — в тот день пропала авторучка у другого шестиклассника — из параллельного класса.

Директор спрашивает:

— Скажи правду — у кого ты взял ручку?..

Пришлось вызывать в школу Колиного дядю, чтобы он объяснил «происхождение» ручки. А потом мы узнали, что это Алик кому-то шепнул, что вот, мол, у одного ручка пропала, а у другого в тот же день появилась. И для вящей убедительности поклялся, что сам видел, как Коля ее утащил.

Ребята хотели тогда устроить Алику «темную». Я был против, и меня послушались. Ах, как я жалею, что был против…

Он не мог не посплетничать. То наябедничает, будто Лена Бурлацкая списала сочинение, то вдруг на уроке поднимет руку и объявит, что у Игоря Ульянова в кармане шпаргалка, то сочинит сказку о том, как Сева Левченко симулирует воспаление легких…

Потом я перешел в другую школу и потерял нашего кляузника из виду. Но не такой он был человек, чтобы дать себя забыть.

Прошло много лет. Я стал студентом юридического факультета и, кажется, на четвертом курсе проходил практику в суде. Перебирая старые дела, я наткнулся на одно, с обложки которого меня хлестнула по глазам знакомая фамилия.

Летом вместе с другими студентами Алик помогал колхозникам убирать урожай и ни за что ни про что объявил на каком-то собрании, что бригадир ворует овощи с колхозного огорода. Бригадир потребовал проверки.

Клеветника отдали под суд…

Бранное слово, ранящее человека, оскорбительная кличка, сплетня, подлый слушок, клевета — как все это недостойно человека, чуждо нашей морали. Человек живет не один — он живет в обществе других людей, тех, кого мы зовем братьями, товарищами, друзьями.

Не обижай человека! Не обижай — это бессовестно. И не только бессовестно — преступно!

Тот, кто сознательно оскорбил человека, кто оклеветал его, облыжно обвинив в заведомо не существующих грехах, может быть сурово наказан.

Но и тот, кто сделал то же самое без злого умысла, пусть даже искренне веря в правдивость своих «разоблачений», не может спать спокойно, если все это было неправдой, если он напрасно обидел человека.

Есть разные способы защитить справедливость — способы, установленные законом. Можно заставить публично извиниться, публично признать свою ошибку. Можно потребовать объявить во всеуслышание и даже напечатать в газете, что обвинения против такого-то человека оказались ложными, что он ни в чем не виновен. Тем самым в глазах товарищей, знакомых, в глазах всего общества восстанавливается честь человека, его доброе имя.

Не так давно в зарубежном журнале мне попалось изложение одного судебного дела. Там тоже шла речь про обиду: один домовладелец, сильно недолюбливавший другого и мечтавший ему насолить, приобрел собаку, которую назвал именем своего «врага».

Поскольку жили они по соседству, несчастный тезка собаки то и дело слышал свое имя в сочетании с разными бранными словами; это хозяин собаки, занимаясь дрессировкой, столь оригинальным способом оскорблял человека.

И нет ничего удивительного в том, что оскорбленный отправился в суд.

Как ты думаешь, о чем же он просил, чего он добивался, обивая судебные пороги?

Нет, не только наказания для обидчика, не только того, чтобы собаке дали другую кличку. Не только и не столько. Он требовал еще в свою пользу кругленькую сумму, такую кругленькую, что ахнули даже видавшие виды чиновники в черных мантиях. Оказывается, этих денег как раз и стоила та самая обида, которую нанес жалобщику хозяин злополучной собаки.

Как же подсчитал предприимчивый сосед стоимость обиды? Откуда я знаю! И откуда он сам это знает!.. Он хорошо знает только одно: в том мире, в каком он обитает, деньги делаются из всего. Даже из обиды. И закон помогает этому.

Вот еще одна картинка — одна из многих. Некий господин X. обвинил некоего господина Y. в том, что тот будто бы обокрал господина Z. На господина Y. это подействовало так сильно, что он заболел. А поправившись, сумел доказать свою невиновность.

И чего же он теперь добивался? Не только того, чтобы господин X. возместил ему расходы на лечение (это было бы справедливо). Он добивался куда большего: огромной суммы, в которую оценил свое «потрясение от оскорбления» и печаль многочисленных родственников, оплакивавших его внезапную болезнь…