Недавно в редакцию одного молодежного журнала пришло письмо. Его написал молодой человек из города Тирасполя Молдавской ССР, Юрий Романенко — рабочий, сварщик, вчерашний школьник: «Уважаемая редакция! Я весьма удручен почти ничем не пресекаемым у нас разгулом сквернословия. Речь, пересыпанную гнусными словами, слышишь на улицах, в троллейбусах, у кинотеатров. Особенно громко „изъясняются“, часто не обращая внимания на присутствие окружающих, молодые люди, слушая которых начинаешь невольно думать, что или они вовсе никогда не учились в школе, или безнаказанность породила у них убеждение, что так и надо, что так было всегда. Я спросил одного такого „любителя“ брани, что его заставляет так выражаться. Он удивился вначале. Потом, подумав, ответил, что просто привык. Не замечает даже. Никто его ни разу не одернул. К сожалению, таких, как он, довольно много. Я считаю, что надо незамедлительно принимать решительные меры для искоренения этой заразы».

Меня радует, что Юрий Романенко прислал такое письмо. Радует, но не удивляет. Потому что подобных писем и я получил немало. Свердловский школьник с горечью рассказывает, как он потерял уважение к отцу, бесстыдно бранящемуся дома в присутствии своих родителей и детей. Паренек из Саратова, подписавшийся только инициалами, сообщает о случае, глубоко его возмутившем: группу выпускников профессионально-технического училища в первый же их заводской день мастер встретил такой похабной речью, что у них, пишет читатель, «пропала охота работать»…

Некогда брань была достоянием ночлежек и злачных мест с сомнительной репутацией: кабаков, барахолок, притонов. Сохранилось даже выражение: «Ругается, как ломовой извозчик…» У отсталых, измученных непосильным трудом людей бранное слово оказывалось подчас примитивным способом «разрядиться» — в него вкладывалось все: и усталость, и бессилие перед лицом судьбы, обрекшей человека на такую жизнь, и злость, и потребность на ком-нибудь ее сорвать: одни всего лишь чертыхались «с досады», другие выбирали словечки покруче.

Любопытно, что сознательные, передовые рабочие с презрением относились к такой форме «протеста». Известно немало случаев, когда организованные пролетарии, у которых всегда была тяга к духовности и культуре, сурово осуждали тех, кто унизился до площадных ругательств, чтобы «отвести душу», «забыться». Сурово осуждали и даже изгоняли из своей среды.

Давно уже нет ни ломовых извозчиков, ни ночлежек, ни трактиров, где в пьяном угаре слезливо бранятся забулдыги. Исчезли причины, породившие этот унизительно-тарабарский жаргон. Но сам жаргон, однако, не канул в прошлое. «Осовременившись», но оставшись прежним по своей сути, по своей постыдной «содержательности», он неожиданно возродился на наших глазах и с ошеломительной наглостью утвердился в повседневной разговорной речи.

Было бы очень интересно (и полезно, я думаю) изучить истинные причины и масштабы этого грустного явления — именно изучить, используя всю могучую технику исследования, которой сегодня обладает наука. Потому что с любым злом, отравляющим нашу жизнь, можно бороться, лишь познав досконально его корни, его питательную среду, обстоятельства, обусловившие его жизнестойкость.

Но и до того, как такие исследования будут проведены, можно с уверенностью сказать, что в основе «современной» брани всегда лежит духовная бедность и нравственное разгильдяйство.

Так что же делать?

Не обратиться ли к закону, чтобы он помог нам отстоять от матерщинников нашу честь, наше достоинство, наше богатство — русский язык? Ведь сквернословие в публичном месте — будь то улица, автобус, столовая или кино — это и есть «умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу». (Я процитировал статью 206 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающую ответственность за хулиганство; такие же статьи есть в уголовных кодексах всех союзных республик.) Так что для сквернослова наказание предусмотрено совсем не мягкое: запросто может он получить «пятнадцать суток», а то, глядишь, и полновесную «пятерку». Не суток — лет…

Только вот, к сожалению, мы слишком снисходительны к брани. Многие воспринимают ее просто как привычную слабость. Притерпелись мы к ругани, «притерлись», привыкли, да и не замечаем ее даже, если не поразит она наш слух необычной уж «виртуозностью» или не обратится своим острием против нас же самих. Да и тогда лишь поморщимся, отвернемся брезгливо, промолчим… Торжествующее хамство всегда сильнее стыдливо ранимой натуры…

Так где же выход? Я думаю, в создании той общественной атмосферы, при которой брань выглядела бы не привычной забавой, а чем-то совершенно немыслимым и диким. Тогда она застрянет в горле, не вырвется наружу, а вырвавшись по привычке, сама себя устыдится. Это не благие пожелания. Это станет реальностью, если те, например, кто возмущается и охает, кого коробят бранные слова, выразят свое возмущение не в узком семейном кругу и не только в письме в редакцию, а, как говорится, на месте преступления, призывая в союзники тех, кто находится рядом. Я не верю в то, что не найдется никого, кто поддержал бы человека, рискнувшего идти «против течения». Так не бывает…

А главное… Вот я слышу, бранится мальчишка, смачно выплевывает непристойнейшие слова, подхваченные им у «умудренных» жизненным опытом парней постарше. Чуть поодаль, но, в сущности, совсем рядом стоят девчонки. Нисколько их не стесняясь, он продолжает упражняться в своем словоблудии. Да и правда — чего стесняться? Ведь девчонки никак не реагируют на его брань. Все прекрасно слышат, но делают вид, что это их не касается.

Как же так?! Ведь это ее, девчонку — женщину! — прежде всего оскорбляет матерщинник, ей плюет в душу, топчет и унижает ее достоинство. И она должна восстать против попрания своей чести.

А всегда восстает ли? Боится показаться «немодной»… И даже сама порой втягивается в порочную «игру», сама щеголяет сомнительными словечками, с веселой удалью демонстрируя свою причастность к «современному кругу». Оттого-то вольготно чувствует себя сквернослов, оттого не стесняется окружающих, оттого распаляется и входит во вкус.

Давайте же покажем ему, что не оскудели наши души, что есть в нас достоинство и гордость. Пусть не смолчит девчонка, услышав бранное слово. И пусть мальчишка заступится за ее честь!

Что из этого выйдет? Убежден: что-то выйдет. Брань, конечно, не исчезнет в один прекрасный день из нашего словаря, из нашего быта. Но она почувствует себя уязвимой. Она утратит свою лихость. Ей станет неуютно в обществе людей, стоящих на страже собственного достоинства.

И это будет началом ее конца.

Говорят, цифры бывают нередко красноречивее слов. Цифры, которые я сейчас приведу, как раз и отличаются таким красноречием. Они говорят сами за себя.

Ученые ведут подсчет, сколько преступлений совершают трезвые люди и сколько те, кто нарушил закон, будучи пьяным. И вот из года в год с неумолимой последовательностью обнаруживается одна закономерность: подавляющее большинство опаснейших преступлений совершается людьми, находящимися, как принято выражаться, «в состоянии опьянения». На их долю приходится, например, более 50 процентов грабежей, почти 80 процентов умышленных убийств и почти 100 процентов (!) хулиганских выходок.

На первый взгляд может показаться невероятным: да как же это так — ребята, школьники, и вдруг «пьют»?!. Но с фактами трудно спорить, а невероятного в этом, увы, нет ничего: приложиться «по-взрослому» к спиртному у иных мальчишек и девчонок считается, как известно, делом вполне «нормальным».

Начинают обычно с «маленькой» — на домашних праздниках или родственных застольях, а то и просто в компании таких же мальчишек и девчонок, которым «стыдно» ограничиться лимонадом и хочется быть во всем похожими на взрослых. Пока еще это только милая, невинная забава, сущий пустяк: ну глоток, ну рюмка, ну две… Втянуться в эту милую «забаву» очень легко: запойные алкоголики, утопившие в водке свою жизнь, тоже начинали с «маленькой», весело подтрунивая над своим приобщением к этому смертоносному зелью.

Конечно, далеко не все отведавшие вина или водки становятся алкоголиками, а тем паче преступниками. Но беда в том, что человек, вкусивший спиртное, теряет контроль над собой, он уже не властен над своими поступками: «сдерживающие центры», помогающие трезвому человеку критично оценивать ситуацию, принимать правильные решения, сдерживать свои порывы, эти центры выключаются, не «срабатывают», и человек подчас позволяет себе то, что, возможно, никогда не позволил бы, будь он трезвым…

Но — распространеннейшее заблуждение: многие думают, что содеянное под влиянием винных паров — извинительно, поскольку человек не ведал, что творил. «Пьян был — ничего не помню!» — сколько раз приходилось слышать в суде эту фразу из уст подсудимого, который таким объяснением хотел снять с себя полностью или хотя бы частично вину за случившееся. А на самом деле — «пьян был» — не только не снимает, не только не смягчает вину, но, напротив, усугубляет: если преступление совершено нетрезвым человеком, закон повелевает считать это обстоятельством, отягчающим ответственность. Ведь никто, кроме самого преступника, не повинен в том, что в таком «несообразном» состоянии он оказался.

Наверно, только врачи и юристы знают в полной мере, к каким трагедиям приводит злоупотребление алкоголем, как «сорокаградусная» ломает судьбу, обрекая талантливого, здорового, полного сил человека на потерю всего, что составляет смысл и красоту жизни.

Вспоминаю одну из таких перечеркнутых судеб, прошедшую перед моими глазами в зале суда.

Это была незаурядная личность — талантливый инженер, изобретатель, проявивший свои способности еще со студенческой скамьи. У него было все, о чем может мечтать человек: любимая работа, прекрасная семья — жена и сын, уважение окружающих, признание заслуг перед наукой.

Но однажды его очередное изобретение отклонили: в том, что он предложил, не все оказалось доведенным до конца, не все решения продуманы как следует. И тотчас нашлись «благодетели» — стали нашептывать инженеру: тебя, мол, не ценят, завидуют, стараются оттеснить. Человек сильной воли отмахнулся бы от непрошеных «друзей» и продолжил работу, чтобы устранить погрешности и недостатки. Но инженер, обидевшись, поддался на опасную лесть, втянулся в компанию бездельников и забулдыг, вошел в роль «непризнанного гения».

Напрасно товарищи старались его образумить, напрасно пыталась вмешаться жена, напрасно плакал, шарахаясь от «непросыхающего» отца, его десятилетний сын. Водка медленно, но верно разрушала могучий некогда организм. Полный сил и энергии, жизнерадостный и благожелательный человек на глазах становился равнодушным, безвольным и злобным.

Не выдержав, ушла жена и взяла с собой сына. За постоянные нарушения трудовой дисциплины инженера уволили с работы. И новоявленные «друзья» отвернулись тоже: «старая развалина» — без положения и денег — была им совершенно ни к чему.

Преуспевающий инженер превратился в жалкого попрошайку. Он околачивался на вокзалах, предлагая услуги «левого» носильщика, или в пивных, готовый на все ради рюмки спиртного. Здесь его и подобрали хищники, промышлявшие кражей и сбытом кровельного железа: дармовую и безотказную «рабочую силу» преступникам не так-то легко найти.

Конец был неизбежен, и он наступил: уже на второй или третьей «операции» всех расхитителей поймали с поличным. Инженер оказался на скамье подсудимых. Таков горький, но закономерный крах человека, не совладавшего с «зеленым змием».

Чем моложе организм, тем меньше алкоголя ему нужно, чтобы отключить «тормозные устройства» и оказаться пешкой в руках опытного злоумышленника или рабом случая, когда вопреки своей воле можно «отколоть» такой номер, который за считанные секунды перевернет всю жизнь.

Вспомним Сережку, его участие в целой серии преступлений, совершенных на протяжении всего лишь двух или трех часов. Несколько глотков водки парализовали и без того не слишком сильную его волю, и он, сознавая, что поступает дурно, и вовсе не желая так поступать, стал тем не менее пособником опасного преступника.

И таких примеров я мог бы привести немало. Я мог бы рассказать о том, как однажды 15-летний мальчишка на школьном вечере тайком от учителей и большинства товарищей показал свою «причастность» к миру взрослых — опорожнил стакан вина и сразу же, выйдя на улицу, стал приставать к прохожим, разбил стекла автобуса, горланил во всю мочь… Отрезвев, он плакал — но не от страха, а от стыда: его знали до сих пор как хорошего, дисциплинированного ученика, и мать не могла нарадоваться на своего сына…

Я мог бы рассказать и другие, очень похожие друг на друга истории, но вряд ли это необходимо. Наверно, многие, порывшись в памяти, вспомнят нечто подобное, случившееся с их сверстниками или со взрослыми, малодушно искалечившими свою жизнь.

Что же толкает иных людей на добровольное нравственное самоубийство, на шаг, заведомо не сулящий никаких радостей, но почти непременно приносящий беду? Коротко на этот вопрос не ответишь. Корни пьянства уходят в глубокую древность, когда приобщение к алкоголю было средством «забыться», «отвлечься», искусственно, хотя бы и на короткое время, «уйти» от той ужасающей действительности, в которой человеку приходилось жить.

Теперь же пагубная страсть к спиртному — скорее всего свидетельство духовной бедности, невысокой культуры, дурных привычек. И конечно же — слабой воли, мешающей не поддаться на уговоры, не втянуться в эту «милую забаву», у которой такой горький конец.

Иные рассчитывают перехитрить судьбу, оказаться умнее своих «предшественников», которых засосала алкогольная трясина: им кажется, что уж их-то минует расплата, что они извлекут из своей дружбы с «сорокаградусной» только радости, а не беды. Но, как известно, и дорога в ад вымощена благими помыслами… Перехитрить судьбу на этой стезе никому еще не удавалось: «минимум» зла, на которое обречен потребитель спиртного, — разрушенное здоровье, максимум — разрушенное здоровье плюс кара, предусмотренная законом за преступление, совершенное в состоянии опьянения, то есть при отягчающих обстоятельствах.

Начать нетрудно: поморщившись от одуряющего запаха, зажмурившись, преодолевая отвращение, осушить первую рюмку. А вот покончить с этим куда труднее: порой не обходится без «хирургического скальпеля» — в лице милиции и суда…