-- Я редко слышал, чтобы слова: "я начал свою жизнь сначала" были употреблены так кстати, были так уместны, -- произнес Каэтан, когда Хадвигер кончил свой рассказ.
-- И как нам всем известно, он может быть вполне доволен результатом, -- прибавил Борзати, устремив на Хадвигера долгий ласковый взгляд.
Хадвигер окинул всех странно-блестевшим взглядом, как будто хотел спросить их: "Разве вы знаете это? Разве испытали это вы, богатые, знатные, избалованные, всегда имевшие в своем распоряжении и время, и место, и свободу, п право выбора"?
-- Не кажется ли вам этот час похожим на сказку? -- обратился князь Зигмунд к Хадвигеру. -- Разве не удивительно, что вы живете здесь среди прекрасной природы опять со своими друзьями, которым рассказываете в первый раз о тех необыкновенных, далеких и интересных событиях? Может быть, я ошибаюсь или не могу точно и верно выразить свое впечатление, но для меня во всем этом есть что-то похожее на отражение, что-то более глубокое по смыслу и значению, чем вы сами можете себе представить в данную минуту. Слово не всегда только название предмета, иногда оно становится символом познания и стремления в высь.
-- Вы правы, князь, -- отвечал Каэтан, -- и это лучшее, что можно было сказать.
-- А лучшее, что можно сделать, -- послышался голос Франциски, до этой минуты молчавшей и погруженной в свои собственные мысли, -- это дать ему золотое зеркало.
-- Вот предложение, которое не встретит возражений, -- сказал Ламберг, улыбаясь и рыцарски красивым жестом испрашивая безмолвное согласие Каэтана и Борзати. Хадвигер встал краснея, как школьник.
-- Сидите, Генрих, -- уговаривал его Георг Винценц, -- мы не можем упустить такой удобный случай устроить торжество. Вы должны подождать, пока вам передадут ваш трофей с подобающими церемониями.
-- Отлично, засмеялся князь, -- нам удастся, пожалуй, выслушать и речь.
-- Мы обязаны зеркалу большою благодарностью, -- продолжал Ламберг. -- Разве кто из нас с этой минуты возьмет его в руки, не увидав в нем бесчисленного множества лиц и фигур? Какое удивительное и глубокое значение имеет тот факт, что поверхность этого зеркала не отражает ясно смотрящегося в нее лица, ведь она матовая. И все-таки в ней заключен целый мир. Женщины и мужчины, животные, корабли я дома, мореплаватели и эмигранты, рыцари и слуги, горожане и крестьяне, завоеватели и художники, влюбленные и преступники, чудаки и бесноватые, отчаянные и глупцы, хвастуны и мученики, случайности, видения и чудеса, -- все отражается в поверхности этого зеркала. Ни один из нас, ткавших эту ткань событий, не старался превзойти своего партнера, а о соревновании между нами не могло быть и речи. Это не было соисканием, это было добровольным даром. И мы присуждаем зеркало вам, Генрих, потому что ваш дар был наиболее ценным, исходящим из глубины души. Вот все, что я хотел сказать и, в сущности, мое стремление к торжественности этил вполне удовлетворено.
Каэтан и князь зааплодировали. Хадвигер продолжал стоять, опустив голову. Ламберг подошел к двери и надавил кнопку электрического звонка, чтобы велеть Эмилю принести зеркало. Но вместо Эмиля явилась кухарка и взволнованным голосом сообщила барину, что обезьяна убежала, а Эмиль ушел искать ее.
-- Убежала? но ведь теперь уже ночь! -- вскричал Ламберг и начал расспрашивать смущенную служанку. Из расспросов выяснилось, что еще после обеда, когда пришел князь, Квэкола утащила из спальни зеркало и убежала с ним. Эмиль очень рассердился и целые два часа безуспешно разыскивал ее по всему дому, по всем комнатам, по подвалам и чердакам. Наконец он вышел на балкон и увидел Квэколу; она сидела, забившись в угол под плющом и завернувшись в велосипедный плащ, который она где-то стащила, и держала в руке украденное ею зеркало. Эмиль попытался отнять у нее похищенные вещи, но она так злобно зарычала на него и вообще так вела себя, что ему стало страшно. Тогда он принес плеть и прибил упрямое животное. Квэкола яростно сопротивлялась, потом перепрыгнула через перила балкона, спустилась по стоявшему перед домом дереву на землю и побежала к лесу. Эмиль погнался за нею.
Друзья, Франциска и князь с любопытством и удивлением слушали доклад служанки. Составили совет, что теперь предпринять, и Ламберт решил, что всего лучше идти ему самому на поиски, чтобы приманить беглянку, а то у этого идиота Эмиля не хватит уменья справиться с невинным животным. Остальные выразили свое желание помочь ему в его поисках. Князь Зигмунд ушел, дружески попрощавшись со всеми.
Запасшись фонарями, Ламберг и его три друга отправились в путь. Когда они отошли шагов на пятьдесят от виллы, навстречу им из бора вышел Эмиль. Он был без шапки и задыхался от усталости. В руке у него был длинный бич погонщика, прикрепленный к рукоятке и, очевидно, могущий служить вместо лассо. Ламберг поднял фонарь к лицу лакея и увидел, что оно все было в крови: ветви деревьев и колючих кустарников сорвали ему во многих местах кожу с лица.
-- Вы не нашли обезьяны? -- спросил Ламбер. Несчастный не мог отвечать, он только в отчаянии пожал плечами. -- И вы наверно знаете, что зеркало было у Квэколы, когда она убежала? '
Эмиль кивнул головой.
-- В том-то и дело, -- пробормотал он, заминаясь, -- в этом-то и есть вся ее подлость: она хотела свалить всю вину на меня, чтобы барин на меня прогневался. Господа должны понять, -- обратился он к остальным, почти крича от волнения, -- что это животное подшутило надо мною, хотело меня погубить...
Хотя Ламберг и признавал всю бесцельность дальнейших поисков, тем не менее он решился идти в лес. Он долго звал Квэколу, но только слабое эхо отвечало ему из глубоких горных ущелий. Он начал свистать, как обыкновенно делал, когда хотел подозвать к себе Квэколу, но все было напрасно. Через полчаса он вернулся сильно разочарованный и на опушке леса потушил фонарь, так как в это время взошла луна.
На следующее утро после долгой ходьбы по лесным тропинкам и горным ущельям друзья нашли наконец обезьяну. Она лежала на берегу озера, нижняя часть ее туловища была в воде, а голова, поросшая коричневой шерстью, была раздроблена и лежала на камне. Положение тела животного не оставляло никакого сомнения в том, что обезьяна заблудилась в горных ущельях и свалилась с отвесной скалы. Ламберг сел рядом с ее трупом и сказал:
-- Посмотрите на это искаженное лицо. Разве на нем не отражается человеческое горе и человеческий страх? Достойная сожаления Квэкола! И ты пострадала от человеческой глупости, и из тебя оно сделало мученицу! Твои красные панталончики и твой синий фрак выглядят глупее, чем ты была на самом деле. Ты была Сократом между обезьянами, и кто знает, по какие высокие чувства таились в твоей душе обезьяны?
Борзати и Каэтан улыбнулись, а Хадвигер удивленно покачал головой.
Золотое зеркало так и не отыскалось. Ламберг велел целой толпе крестьянских ребятишек обыскать все окрестности, но все их старания были безуспешны. Оставалось прийти к заключению, что зеркало выскользнуло у обезьяны во время ее падения и упало в озеро, которое как раз у этого места образовало омут. Таким образом эта изящная драгоценности навсегда была изъята из числа человеческих сокровищ.
Хадвигер и Франциска в тот же вечер уехали обратно в город; через два дня последовали за ними Каэтан и Борзати.
В саду, выделяющемся среди виноградников своею яркою осеннею листвою, стоит маленькая дача. День близится к вечеру солнце еще не зашло, но на холмы уже ложится дымка тумана. Из дома доносятся жалобно-страстные звуки мазурки Шопена, у решетки сада стоят, взявшись за руки, мужчина и женщина. А в доме, в полутемной комнате лежит Франциска; Хадвигер стоит у освещенного окна и, повернув голову в полумраке комнаты, смотрит на Франциску. Она должна умереть, эта восхитительно прелестная женщина, и он знает это. Ему кажется, будто она всегда напрасно ожидала его, а он всегда напрасно стремился к ней. Но увы! все прошло, все миновало! Она всем своим существом переживает наступивший час не только потому, что из соседней комнаты доносится музыка -- ей кажется, что играет кто-то невидимый -- по и потому, что в ее душе тоже звучит гармония. Она сознает, что действительно прожила свою жизнь до последнего предела, и что стоит ей только немного наклониться вперед, чтобы сердце перестало биться, как перестают идти часы, когда наступает вечность. И она знает, что будут грустить те, для кого она была многим в жизни, и поплачет тот, кто любил ее.
Конец
---------------------------------------------------------------------------------------------
Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, NoNo 1--5.