"Милая Ирена! Не могу выразить, как меня обрадовало ваше письмо, хотя в нем всего несколько строчек. Маленькая керосинка, о которой вы спрашиваете, стоит в шкафу на верхней полке. В последнее время я уже не варила на ней, потому что это слишком хлопотно. Не стоит тратить так много труда из-за пяти минут еды. Вы спрашиваете, как мне живется. У меня не хватает духу рассказать вам всю правду. Я веду ужасное существование. Единственное милое существо, которое у меня есть, это моя собака. Я разговариваю с ней, и она понимает меня! Будь что будет, но оставаться здесь я не могу. Я имею привычку не запирать на ночь свою комнату. Позавчера просыпаюсь - была лунная ночь - перед моей кроватью стоит господин Замасса и лепечет какой-то жалкий вздор. Я чуть не умерла от страха и от злости; к тому же прежде всего я должна была успокоить собаку, которая хотя и не лаяла (как она умна!), но приняла очень угрожающий вид. Жена его глупа и вульгарна; она всячески старается заставить меня уйти, но прямо отказать не решается из уважения к той особе, которая меня рекомендовала. Мне кажется, им больше всего не нравится то, что я молчалива; им хотелось бы иметь веселую компаньонку. Девушки, к которым меня взяли, испорченные создания и вдобавок ненавидят меня. Я продала немногие из остававшихся у меня драгоценных вещей и берегу эти деньги на черный день; но что будет, когда кончатся и они, я не могу себе представить. Ни одна порядочная девушка не вынесла бы долго того, что выношу я. Здесь нет ни одного человека, которому можно было бы подать руку и не пожалеть об этом. Милая Ирена, вы, конечно, слышали, что люди болтают обо мне и Гудш-тикере, поэтому и письмо ваше так холодно. Но это клевета. Мы были только друзьями, и ничего больше. Я говорю это вовсе не для того, чтобы вы меня защищали, мне только хочется, чтобы вы знали правду и верили мне. Я забыла у вас в мастерской свои желтые летние башмаки, пришлите мне их, пожалуйста.

Преданная вам Рената".

"Уважаемая фрейлейн Фукс!

Я получила ваше письмо и очень сожалею, что вам не посчастливилось с местом. Керосинку я нашла, башмаки отправила сегодня по вашему адресу. Что касается последнего пункта вашего письма, то, извините, я не могу этому поверить. Мне странно, что вы отрицаете то, что очевидно. Доказательства слишком красноречивы, даже если бы Гудштикер не проводил у вас половину ночей. Простите, что я говорю так откровенно, но вы сами этого хотели. Вы должны крепко взять себя в руки, иначе с вами будет плохо. Все говорят о вас дурно. Так жить нельзя. Желаю вам всего лучшего.

Ирена Пунчу".

Прочитав письмо, Рената долго еще держала его в руках. Незаметно подкравшаяся Фанни-Элиза насмешливо спросила:

- Вы получили объяснение в любви?

Губы Ренаты судорожно передернулись, как будто она ощутила горечь во рту. Она выдернула из-за пояса сорванную утром розу и бросила ее на землю, а проходя назад по дорожке, растоптала ее.

- Гроза приближается! - крикнула из окна виллы Гретхен.

Служанка побежала снимать висевшее на заборе белье. Над лесом сверкнула фиолетовая молния, листья зашумели; мимо ворот сада проехал тяжело нагруженный сеном воз, наверху которого сидела крестьянка.

Следя глазами за уезжавшим возом, Рената вдруг увидела за углом изгороди Петера Граумана, который с изысканной вежливостью махал широкополой шляпой. Она испугалась, потому что явившееся тогда в отверстии купальни лицо начала уже считать плодом своей фантазии. Но сейчас Грауман действительно стоял здесь, со своей козлиной бородкой и серьезным лицом. Почти помимо своей воли Рената подошла ближе.

- Я бесконечно счастлив приветствовать вас здесь. - И Грауман протянул ей через забор руку.

- Как вы сюда попали? - почти беззвучно произнесла Рената.

- У меня есть брат, который морфием, абсентом и любовью довел себя до ужасного состояния, и я привез его сюда к доктору Будгеру, своему приятелю. Смотрите, отсюда видна крыша его заведения и несколько окон с решетками. Как вы поживаете, фрейлейн?

- Очень скверно.

- Вот как! Это только доказывает, что вы не умеете пользоваться капиталом, находящимся в вашем распоряжении.

- Что вы хотите этим сказать? - недоверчиво спросила Рената.

- Если вы мне позволите быть откровенным...

- Вы сами должны знать, что можно говорить и чего нельзя.

- Я узнал несколько дней тому назад, что вы здесь, и узнал также, на что вы тратите свою молодость. - Грауман подошел вплотную к решетке и продолжал хриплым голосом: - Я вам сейчас скажу, что я подразумеваю под капиталом. Я подразумеваю ваше великолепное тело, которым вы пренебрегаете. Как вы думаете, каково ваше назначение в мире? Впрочем, откуда вы можете это знать, вы, до краев перегруженная отжившими добродетелями! Будь они прокляты, все эти поэты и прозаики, мелющие вздор о достоинстве женщины, чтобы не потерять своих читателей, которым делается дурно, когда попадается слово "гетера", за исключением случаев, когда того требует рифма. Тысячами языков следовало бы предать их анафеме, но у меня только один, и к тому же сейчас будет гроза. Помните же: не слушайте ни ханжей, ни свободных мыслителей, ни романтических мечтателей и не думайте, что вы несчастны. Вы - счастливейшая из всех, если только, конечно, у вас хватит мужества стать хозяйкой своего счастья. Если вы захотите, высший свет будет принадлежать вам, будет лежать у ваших ног. Такая женщина, как вы, - это Наполеон, Александр Македонский, вы - властительница мира. Поверьте мне, я ваш истинный друг, и то, что я говорю, я говорю от чистого сердца. Станьте знаменитой куртизанкой, отбросьте жалкие предрассудки, приковывающие вас к этому тесному кругу. Однако начинается дождь. Мы еще поговорим с вами. Прощайте!

И Петер Грауман мелкими шажками побежал по улице и растаял как видение в белой пыли, поднятой налетевшим вихрем.

Рената опомнилась, только когда крупные капли дождя стали падать ей на голову.