"Милый друг Стиве! Так как ты находишься в более близких отношениях с Вандерером, то наши общие знакомые просят тебя получить от Анзельма объяснения по поводу случая, о котором все теперь говорят. Дело в том, что Вандерер показал графине Терке подложное письмо, в котором было сказано, что через год он вернет часть своего состояния. Находясь в стесненных обстоятельствах, он просил графиню дать ему взаймы значительную сумму, но осторожная графиня обратилась непосредственно к мнимому автору письма, одному венскому адвокату. История была подстроена глупо и по-мальчишески легкомысленно, графиня же была возмущена, запретила ему переступать порог своего дома и, несмотря на сопротивление баронессы, рассказала о случившемся на своем званом вечере. Это очень скверно для молодого человека и может испортить ему всю будущность. Графиня после раскаялась и просила молчать всех, кто знал о письме. Но было уж поздно: языки заработали. Кроме того, Вандерер нажил себе много врагов своей глупейшей любовной историей. Вопрос в том, как отнестись нам к этому случаю. Все зависит от того, что скажет тебе Вандерер. Поразмысли об этом хорошенько и осторожно приступи к делу.

Твой старый друг Рихард Уибелейзен".

Это письмо очень огорчило Стиве, с одной стороны, потому, что он симпатизировал Вандереру, с другой - потому, что от него требовали незамедлительных действий. История обсуждалась в кафе, как трудный парламентский вопрос. Герц со свойственным ему пафосом утверждал, что не стоит гибнуть из-за женщины. Зюссенгут был возмущен.

- Из-за женщины - нет! Из-за Ренаты Фукс - да! Она самая лучшая, самая чистая и благородная из всех. Я вообще не понимаю этих совещаний. По-моему, мы должны просто пойти к нему и сказать: ты поступил хорошо!

Зюссенгут посмотрел на озадаченные лица присутствовавших и продолжал:

- Человек страдает, носит в себе ад, от раскаяния лишается сна; приходит к вам бледный и униженный, молит о спасении. Не долг ли всякого пойти спасти его? Допустим, он поступил нечестно - это одна сторона; но есть и другая: он не дорожил собою, он пожертвовал всем. Разве мещанская мораль не вывертывается наизнанку, как старый плащ? И что такое вина? Разве кто-нибудь из нас может поручиться, что натура и темперамент никогда не толкнут нас на что-нибудь подобное? Почему, собственно, мы должны что-то прощать Вандереру, называя его виновным? Я счел бы себя негодяем, если бы так думал! Он принес себя в жертву, унизился ради Ренаты Фукс!

Общество сидело в неловком молчании. Никто не находил возражений.

С Вандерером произошла перемена, которая не могла ускользнуть даже от посторонних. Движения его стали неуверенными; заискивающая улыбка появлялась на губах даже без всякого повода. Когда кто-нибудь называл его по имени, он вздрагивал и с показным вниманием слушал собеседника, а когда никто не смотрел на него, был печален и молчалив. По улицам он ходил преувеличенно деловой походкой, и имел вид болезненно-скучающего человека; он опутал себя целой сетью бесцельной лжи, которая казалась ему самому безумием. Много и охотно говорил он о Ренате, как будто отблеск ее превосходства должен был пасть и на него, и подозрительно искал в речах каждого каких-то намеков. Таким видели его знакомые. Он говорил, что ненавидит людей, но, оставаясь в одиночестве, впадал в меланхолию, чувствовал себя отверженным, и ему начинало казаться, что все его избегают, как зачумленного. Иногда он вдруг становился откровенным и начинал рассказывать о мучениях своей страсти и, если возбуждал сострадание, сердился на себя за свою слабость.