За столбом Габриель проявил некоторое оживление, и саркастически улыбался, утверждая, что некоторым тюремным кушаньям, наиболее употребительным, присущ специальный вкус и залах, которые привыкшее к ним небо придает в течение некоторого времени и кушаньям, подаваемым вне тюрьмы; он слышал это от нескольких рецидивистов, испытавших это на себе.

 К концу ужина он стал даже болтать между двумя глотками кофе, с наслаждением покуривая папиросу.

 -- Г-н адвокат, вы помните драму Кальдерона: "Жизнь есть сон." Совершенно верно... Сон бессодержательный, часто пошлый, иногда красивый, сладострастный; страшный, гнетущий, скорее кошмар, чем сон -- чаще всего.

 -- Нет! нет! Протестую! -- воскликнул адвокат.

 -- Дора, скажи ты ему, какой сон -- жизнь.

 -- Не совсем сон, -- ответила ему жена.

 -- Твоя мать наверно скажет, что жизнь -- это новелла, сказка, не всегда заслуживающая быть записанной... Не правда ли?

 Синьора Мароцци, взглянув на командора Ловени, сказала:

 -- Этот вопрос лучше всего может решить вот он.

 -- Спорить -- значит сомневаться. Жизнь для такого старого человека, как я, дорогая синьора, является как бы воспоминанием и сожалением о прошлом.

 Габриель закурил новую папиросу и после последнего глотка кофе уставился прищуренными глазами на адвоката, приглашая его взглядом встать из-за стола и затем, отойдя с ним в угол комнаты, стал ему говорить что-то тихим голосом.

 -- Да, завтра, -- ответил адвокат. -- Каприз женщины... Никак не могу себе его объяснить. Я хочу сказать--его цели...

 Лицо Ловени омрачилось, приняло суровый вид, который отсутствие усов и бороды еще более оттеняло.

 -- Вам необходимо отдохнуть. Ложитесь поскорее спать, -- добавил адвокат.

 После того, как были разобраны кирпичи, которыми дверь была заделана, Дора, обратив внимание мужа на целость печатей, открыла дверь и вошла в супружескую спальню, раскрыв окно, чтобы проветрить комнату от затхлого воздуха.

 Габриель продолжал стоять в дверях и, сжав кулаки и прикусывая губу, смотрел на эту комнату, бывшую немного в беспорядке: один стул был опрокинут; по ковру были разбросаны черепки разбитых вазочек и кувшинов умывальника, а одна занавесь, сорванная с карниза, наполовину свешивалась. Все это заставило его вновь пережить те страшные минуты, когда он при виде человека, который, толкнув его, стал быстро уходить, потерял голову и побежал за ним вдогонку по коридору, а затем по лестнице, где произвел в него несколько выстрелов из револьвера, одним из которых пробил ему голову и настиг его там внизу, около выходных дверей.

 Стоя в дверях, точно какое-то препятствие преграждало ему вход в комнату, он смотрел широко раскрытыми глазами на Дору, которая, выдвинув один из ящиков шкапчика, достала оттуда несколько пачек писем и разложила их тут рядом на постели вместе с тремя футлярами, обтянутыми темной кожей. Закрыв дверь на задвижку, Габриель одним прыжком очутился внутри комнаты и, схватив одну из пачек писем, дрожащими руками стал срывать с нее ленточку, которой письма были перевязаны.

 -- Послушай! -- сказала ему Дора, -- ты узнаешь сейчас тайну, которая нам не принадлежит и которую мы свято должны сохранить. Поклянись!.. Я сохранила ее ценою моей чести... Поклянись мне! Поклянись!..

 Но Габриель ее не слушал; он нервно хватал письмо, пробегал его глазами, переводил свой взор на мгновение на Дору, затем вновь продолжал чтение, издавая по временам какое-то ворчание, и саркастически улыбался; швырял прочитанные письма на пол, с видом как бы горького разочарования или подозрения в ее ребяческой попытке обмануть его.

 -- Клянись! -- настаивала она. -- Не хочет даже теперь, когда ее уже нет в живых!..

 -- Нет в живых! Нет в живых! -- повторял он, как бы передразнивая ее и кидая в сторону жены свирепые взгляды.

 -- Перед их столь тягостным разрывом, -- продолжала, между тем, говорить Дора, -- мне были доверены на хранение эти компрометирующие письма. Тот человек пожелал получить их -- кто его знает, с какой целью и в тот день осмелился привести меня за руку в эту комнату, где, он знал, эти письма тщательно спрятаны, и решился даже применить насилие, чтобы, во что бы то не стало, овладеть ими... Читай! Читай! Последние... вот эти!

 Он не хотел верить своим глазам. Это женское имя, так часто с такою нежностью повторяемое в этих письмах, не принадлежало его жене.

 -- Кто, кто писал? -- выкрикивал он. -- Я вижу! Я угадываю! Я чувствую!.. -- И потрясая письмами в воздухе, нюхал их. -- Я узнаю в них запах твоего тела... В них вложена твоя душа. Да! да!.. Я не ошибаюсь... Не даром я подготовлял себя в течение семи лет, чтобы приобрести прозорливость, которая меня не обманет.

 Дора стала пятиться, пятиться перед медленным наступлением этого зверя, готового на нее кинуться. С вытаращенными глазами, протянутыми вперед руками и согнутыми, как когти, пальцами он, казалось, был весь во власти неудержимого желания с яростью кинуться на свою жертву.

 -- Габриель! Габриель!..

 Этот полный отчаяния возглас дал как бы толчок его помраченному сознанию, точно тот мрак, которым оно в данное мгновение было окутано, прорезал вдруг луч света.

 Он остановился, сжал голову руками и стоял некоторое время, точно к чему-то прислушиваясь. Сильное напряжение всех нервов, исказившее черты его лица и вызвавшее сильное потрясение всего его существа, понемногу стало утихать, и несчастный бросился ничком на кровать, бормоча какие-то невнятные слова.

 Дора хотела было броситься к дверям, чтобы позвать на помощь, но эти разбросанные по полу письма могли бы при таких обстоятельствах раскрыть тайну, с таким самопожертвованием до сих пор ею охраняемую. Она стала поспешно их собирать и втискивать, как попало, в ящик вместе с тремя маленькими футлярами с ее драгоценностями. Затем вместо того, чтобы звать на помощь, нагнулась над ним с материнской нежностью, с глубоким состраданием и, называя его тихо по имени, поцеловала в голову, влажную от холодного пота.

 Он дал себя перевести за руку на диван, стоящий в углу комнаты. Он озирайся кругом блуждающим взором, как бы не узнавая ни места, где он находится, ни женщины, стоявшей над ним наклоненной и с трудом улыбавшейся сквозь слезы, которые скатывались по ее щекам.

 -- Здесь!.. Вот здесь!..--прошептал он, -- в течение семи лет вколоченный сюда страшный гвоздь... Ночь и день...

 -- Довольно!.. Перестань!.. Не волнуйся!..

 -- Погоди!..--перебил он ее. -- Значит, изменницей была та женщина -- Марина Фальки?.. ее уже нет в живых?

 -- Да, она уже умерла, моя подруга. Поэтому теперь ее тайна должна быть для нас более священной. Уничтожим сегодня все. Я сохранила эти письма лишь для тебя, чтобы оправдаться перед тобою...

 -- Возможно ли! Возможно ли!.. И ты ожидала в течение семи лет?

 -- Я страдала не менее твоего... О Боже! Ты все еще сомневаешься?

 -- Не легко вытащить гвоздь, торчащий вот тут целых семь лет день и ночь.

 Он озирался вокруг блуждающим взором, разговаривая как бы сам с собою, а затем погрузился в угрюмое молчание, закрыл глаза и сжал руками опущенную на грудь голову. Дора, сидевшая молча возле него, с тоскою прислушивалась к тяжелому дыханию заснувшего мужа.

* * *

 Никто из семьи, даже ее мать, не знала о том, что произошло в супружеской спальне.

 Дора провела два тяжелых дня, скрывая ото всех терзавшие ее мрачные опасения. ее мужем по временам овладевало душевное состояние, весьма близкое к сумасшествию. Затем, как бы очнувшись спросонок, от оцепенения, упавшим голосом повторял:

 -- Чувствую себя плохо... Чувствую себя плохо... Более не поправлюсь... Бедная Дора!

 -- Может быть, ты посоветовался бы с нашим доктором.

 -- Нет!.. Не желаю ничьего сочувствия, даже доктора.

 -- Однако, нервное расстройство приводит тебя в угнетенное состояние.

 -- Лучше я себя чувствовал... там... в тюрьме. Там, по крайней мере, у меня была уверенность.

 -- Уверенность в чем?

 -- Видишь ли... не могу поцеловать тебя... по-прежнему... Боюсь обнаружить на твоих устах следы... За что же в таком случае я убил его?.. Зачем меня осудили?..

 -- Габриель!

 Достаточно было этого нежного возгласа, чтобы привести его в себя, успокоить его в этом углу дивана, где он, вот уже второй день, сидел все время, усиленно куря и прочитывая с какой-то боязливой брезгливостью по нескольку страниц из новых книг, лежавших тут же возле него на стуле. В одной из них он прочел между прочим следующее: "Нам ничего неизвестно о реальности явлений: мы жертвы видимости..."

 Такое мнение привело его в смущение. На третий день Дора застала его опять сидящим на диване с зажатой в руках головою, точно он желал унять головную боль, и с закрытыми глазами.

 -- Знаешь ль что, Дора?..

 -- Что с тобою?

 -- Ах! Дора, Дора. Тайна эта меня убивает... Какое мне дело до нее!.. Тем хуже для умершей!

 -- Зачем ты так говоришь, Габриель?

 -- Потому, что ты и я -- мы жертвы видимости. Этого не должно быть. Я не хочу, чтобы это было так!..

 -- Опять!..

 -- Этого не должно быть!.. Я не хочу, чтобы это было так!.. Тайна эта меня убивает!..

 Затем он замолчал и стал прислушиваться. С улицы доносились глухо возгласы "evviva" и пение национального гимна городской толпой.

 -- Тем хуже для умершей!..

 И прежде, чем она могла ему помешать, Габриель быстро подошел к шкафчику, схватил измятую пачку писем, как он были туда беспорядочно брошены утром, и, прижав их обеими руками к груди, перенес к окну и бросил на мраморный подоконник, чтобы затем швырнуть через окно проходившей по улице толпе эту тайну, которая его убивала.

 -- Не я один должен знать о том, что ты невиновна! Об этом должны знать все!..

 Вырвав из рук Доры письма, которые она пыталась отнять у него, он выбросил их через окно на улицу, повторяя:

 -- Тем хуже для умершей! Тем хуже для умершей!..

 И глаза его при этом выражали какую-то дикую радость, как сумасшедшего.

------------------------------------------------------------------------

 Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1916, No 3.