Новелла Луиджи Капуана
(с итальянского).
Перевод И. Ц. Вояковского.
Они должны были опять увидеться после семилетней разлуки. И вот уже несколько ночей, как оба они не могут сомкнуть глаз, возбужденные нахлынувшими воспоминаниями о происшедшей между ними тяжелой сцене, которая разлучила их. Он метался на своей тюремной койке, казавшейся ему теперь как бы утыканной гвоздями; она -- в своей комнате, в которую переселилась, точно вдова, после того, как велела запечатать и заделать вход в бывшую спальню ее и мужа, как бы желая этим оградить себя от соблазна когда- либо войти в нее.
Его семилетнее тюремное заключение и ее столь же продолжительное мрачное одиночество заглушили, если не совсем рассеяли, то чувство злобы и обиды, которые разбили их молодую жизнь. Благодаря увещеваниям и посредничеству родственников и друзей, было наконец достигнуто, что раскаяние и прощение могли создать этим двум несчастным существам новую жизнь.
Безрезультатными лишь оказались все старания, как его отца, так и ее матери, чтобы склонить невестку и дочь открыть дверь в супружескую спальню, запертую в течение семи лет. С непонятной настойчивостью она хотела, чтобы акт открытия комнаты был произведен в присутствии судебного следователя, который вел следствие по этому делу и который удостоверил бы протоколом, что со времени последнего осмотра. комнаты полицией в день происшествия все в ней осталось без всякого изменения.
-- Разве вы не хотите скорее обо всем этом забыть, дитя мое?.. Ведь вы позволите мне называть вас так по-прежнему?.. Разве вы не простили? -- спрашивал ее командор Ловени, которого состарило более горе, нежели годы.
-- Да.
-- Почему же ты хочешь сохранить это печальное воспоминание? -- допытывалась у нее в свою очередь синьора Мароцци со слезами на глазах. -- Разве ты не искренно простила его.
-- Ах! Вовсе нет...
-- Почему же тогда...
-- Так надо...
Так уклончиво отвечала Дора Ловени, не давая при этом никаких объяснений, почему именно она упорствует в нежелании исполнить просьбы матери и тестя.
Родители и друзья говорили о забвении всего, о прощении. То же самое повторяли в течение месяца и Габриелю Ловени, которому истекал срок наказания, к которому он был присужден за убийство.
-- Забыть нельзя: мы не имеем власти над нашей памятью...-- говорила Дора своей матери. -- Простить -- да... Даже, когда в этом прощении не нуждаются.
Но синьора Мароцци, которая в течение этих семи лет, даже в самые тяжелые минуты, не могла добиться от дочери ни признания, никакого-либо слова в свое оправдание и находилась постоянно под гнетом этого тяжелого молчания, которого она никак не могла себе объяснить, сегодня, покачав, головою, возразила дочери:
-- Все мы нуждаемся в прощении, дитя мое...
Дора, казалось, хотела на это что-то ответить. Сделала руками порывистый жест; в глазах блеснул луч протеста; заметно вдруг усилилась обычная бледность ее лица--эта матовая белизна слоновой кости, которая так оттеняла ее красоту, даже по истечение этих семи лет тяжелого горя, от которого поблекла бы красота всякой другой молодой женщины.
Она стояла молчаливая, как бы ушедшая в себя. Лишь после нескольких минут такого молчания сказала:
-- Завтра, мама, все узнаешь. С каждым часом решимость моя слабеет... Необходимо рассеяться, не думать об этом... Мы часто преувеличиваем наши силы.
-- Достаточно вы уже выстрадали оба.
-- Ты этим хочешь сказать, что мы уже искупили свою вину... Не правда ли?
-- Нет, дитя мое. Я не судья... Если бы твой отец был жив, он бы тебе сказал...
-- Я помню: Не судите, да не судимы будете... Но ты, мама, такова, что если бы ты даже совершила какой-либо проступок, никто не решился бы плохо подумать о тебе. Благодаря твоему уму и сердцу, ты поставила себя выше всяких подозрений... Как быстро промчались эти семь лет!
-- Быстро? А, дочь моя! Он этого никогда не скажет...
-- Ты права, мама...
-- Никто не знает о предстоящем его приезде. Он приедет с последним вечерним поездом. Его отец и адвокат Неруччи выехали еще вчера вечером, чтобы встретить его при самом освобождении из тюрьмы. Говорят, он неузнаваем.
-- Тем лучше, мама. Найдет и меня постаревшею.
-- Неузнаваем потому, что сбрил усы и поседел.
-- Какой самообман -- это примирение. По мере приближения момента нашей встречи я все яснее и яснее сознаю непреодолимость того препятствия, которое разъединило нас, сделало друг другу чужими. Между нами всегда будет этот труп...
-- Мертвые, дочь моя, прощают лучше, чем живые.
-- Значит, он считает, что его преступление ему прощено?.. Он говорил это?
-- Он искупил свою вину с большим достоинством. Никогда осужденный так добровольно не отлучал себя от всякого общения с внешним миром. В течение семи лет никому ничего не сообщал о себе, даже отцу. Отказывался от всяких писем и посещений, даже своего отца. Только в течение последних нескольких недель...
-- Хотел глубже прочувствовать свое наказание.
-- С какой горечью ты это говоришь.
-- Потому что знаю его гордость.
Слова обеих женщин, произносимые тихим голосом, тонули в вечерних сумерках, окутывавших комнату. Мать и дочь казались погруженными в созерцание клочка неба, видневшегося сквозь окно, ясного, быстро меняющегося от чисто изумрудного цвета в темный, почти молочный, в котором плавали две тучки, окрашенные в розоватый цвет от косых лучей заходящего солнца. Исчезли и они, рассеявшись, как легкий дым. Во все более темневшей комнате слышались лишь подавленные вздохи тех, кто хотел бы плакать и с трудом сдерживал слезы. Дора порывисто поднялась с своего стула. Послышался сухой треск повернутой электрической кнопки и вверху в люстре появился свет.
-- Дора! -- произнесла синьора Мароцци, -- ни тогда, ни после никогда тебя я не расспрашивала. Мое материнское сердце долгое время страдало от нежелания обвинить тебя и вместе с тем от неимения возможности найти для тебя оправдание, так как ты замкнулась в непроницаемом молчании. Но в эти минуты, от которых зависит твое спокойствие -- не смею сказать твое счастие -- ты бы должна была иметь полное доверие к той, которая дала тебе жизнь, вскормила своей грудью и всегда старалась воспитать в тебе благородные чувства как словами, так и собственным примером. Дорогая Дора! Я желала бы видеть тебя перед ним с высоко поднятым челом, с гордым видом женщины, которая не согрешила даже в своих мыслях, или же видеть тебя -- если это так -- покорною, как женщину, которая, павши жертвой своей страсти, не хочет малодушно лгать из-за расчета... До сих пор ты не хотела быть ни гордой, ни покорной даже по отношению ко мне.
-- Дорогая мама! Такой человек, как ты, которая пишет книги, на каждой странице которых анализируется душа женщины, ты бы должна знать, что всем мы кажемся не такими, каковы мы в действительности, а какими обрисовывают нас некоторые наши поступки, которые искажают нас и вводят в обман. Бесполезно оправдываться.
-- Не всегда это верно. Сердце матери...
-- Даже твое сердце, -- прервала ее Дора, -- твой ясный ум, твой жизненный опыт не помогли тебе открыть истину. Она такова, какою ее себе представляет мой муж; какою я сама могла бы ее признать; такою наконец, какою она может казаться всем прочим на основание противоречивых данных происшествия... Вот уже семь лет, мама, как меня угнетает сильное беспокойство, а сегодня еще более, чем когда-либо: как сложится наша будущая жизнь?
-- У жизни имеются средства, которых никто не может предугадать.
-- Может быть, мама...
* * *
-- Было время, -- продолжал говорить начальник тюрьмы, -- когда я сильно опасался за него. Его молчаливость в течение первых месяцев, его непреодолимое отвращение ко всякому физическому труду заставляли меня подозревать в нем какую-то внутреннюю душевную борьбу, которая могла разрешиться роковой вспышкой: умопомешательством или самоубийством, которое без-спорно является актом того же сумасшествия. Я распорядился наблюдать за ним день и ночь. На нас лежит такая громадная ответственность. Часто нам грозит неожиданность; но очень немногие знают, какие мы делаем усилия, чтобы не быть ею застигнутыми врасплох. Однажды он пожелал повидаться со мною. Я очень был доволен представившейся возможности побеседовать с незаурядным преступником.
-- Не хотел защищаться, -- заметил адвокат Неруччи. -- Другие более виновные, нежели он, бывали оправданы.
-- В этом виноваты вы -- адвокаты, -- заметил ему начальник тюрьмы улыбнувшись... -- Один только раз представился мне случай повидаться с ним. Прошло уже несколько лет, а я отлично помню то впечатление, какое произвел на меня их сын, -- и повернулся в сторону командора Ловени, опустившегося на стул около адвоката, -- когда он надел мрачную арестантскую куртку. Говорил скромно; жаловался на установленное за ним постоянное наблюдение. "Послушайте, сказал он мне, я честный и благородный человек, несмотря на то, что у меня на рукаве номер осужденного за убийство. Даю вам честное слово, что я ничего не предприму, чтобы избежать назначенного мне наказания. Я знаю, что с точки зрения, если и не моей, то юридической совести, это наказание признается вполне мною заслуженным". "Жизнь человека священна", -- заметил, я ему. "Однако честь тоже должна бы признаться священной... Но не будем спорить об этом. Я вас буду просить избавить меня от того неустанного надзора, который против моей воли раздражает меня. Повторяю: даю вам честное слово быть самым покорным и спокойным из всех, здесь заключенных". "Закон вам разрешает"... "Не желаю пользоваться никакими льготами, допускаемыми законом, прервал он меня. Вы не можете заставить меня писать и получать письма, а также принимать посетителей. Желаю одного, чтобы меня оставили -в покое. Я более не Габриель Ловени, а номер 614. Когда наступит момент, если только он наступит..." И вот момент этот наступил: через несколько минут ваш сын будет здесь. Вы его не увидите в арестантской одежде.
Появился Габриель и нерешительно остановился в дверях, озираясь кругом, как бы ища глазами в комнате того, кого он рассчитывал застать в ней; затем неуверенным шагом направился к своему отцу и бросился в его объятия.
-- А... где же она? -- спросил он, поцеловавшись также с адвокатом.
-- Она слишком потрясена и взволнована, поэтому не могла совершить эту неудобную поездку, -- поспешил ему ответить командор Ловени.
-- Вчера вручили мне все письма, которые мне были адресованы за эти семь лет моего заключения. Однако в их числе я не нашел ни одного письма от нее... Так это и должно было быть.
-- Новая жизнь! Новая жизнь! -- воскликнул адвокат Неруччи. -- Прошлое для вас обоих не должно более существовать.
-- Наука до сих пор еще не изобрела средства, которое могло бы заставить забыть.
Голос его стал хриплым, язык немного заплетающимся, точно от долгого добровольного молчания он несколько окоченел.
-- Она... все такая же красивая? -- спросил он своего отца, -- ее жизнь также была затворничеством... Да, она еще красива... очаровательно хороша, сын мой.
Габриель почувствовал, как будто по нем пробежала дрожь, и он порывисто отошел к начальнику тюрьмы. Спускаясь по лестнице, он часто задерживался-и оглядывался назад.
-- Нельзя прожить семь лет вне общества, чтобы не испытывать затем некотораго чувства тревоги.
-- Бросьте свои черные мысли! -- сказал ему адвокат. -- Взгляните, какое ласковое солнце. Оно слегка сейчас затуманилось, чтобы не утомлять ваших глаз.
Действительно Габриель Ловени быстро моргал глазами из- под полей надвинутой на лоб серой фетровой шляпы, проходя к поджидавшему его экипажу.
Адвокат заметил, что семь лет тюремного заключения наложили неуловимый отпечаток на внешность, движения и жесты его клиента, который всю дорогу к вокзалу, а затем три часа ожидания в буфете поезда, который должен был его увезти, провел в молчании, погруженный в свои думы. Командор, едва прикасаясь к кушаньям, смотрел на своего сына с беспокойством человека, которому угрожает опасность и он хотел бы ее избежать теперь, когда им достигнута цель, для которой он желал еще жить эти последние годы.
Габриель Ловени, держа в зубах потухшую папиросу, которую он с жадностью стал было курить, казалось забылся в погоне за каким-то далеким призраком.
Послышался свисток подходившего поезда.
* * *
Дора сразу отгадала с первого же взгляда супруга, что сдерживаемые злопамятство и ненависть продолжают жить в сердце этого человека, несмотря на неоднократно обращенный к ней вопрос:
-- Ты меня простила? Ведь ты меня простила?..
-- Иначе я не была бы здесь, -- отвечала она ему, пристально смотря на него.
Он взял ее за руку, которую стал гладить и крепко сжимать в своих, как лед, холодных руках.
Ты делаешь мне больно...
Дора почти с усилием освободила свою руку.
Их оставили одних, пока в столовой накрывали стол для ужина. Полагали, что эти двое, после семи лет разлуки, имеют кое-что многое себе сказать с глазу на глаз. Между тем слова как бы застревали у них в горле и переходили по временам в глухое бормотанье, когда Габриель, все время ходивший по комнате из угла в угол, стараясь этим подавить свое волнение, останавливался перед женой.
-- Говори же!.. Что ты имеешь мне сказать? Я готова выслушать все.
Он сделал отрицательный жест рукою: -- Ничего! Ничего!..
Когда синьора Мароцци и адвокат Неруччи пришли за ними, то были удивлены, увидя их сидящими: ее -- в углу дивана, а его -- на стуле возле столика, посредине комнаты, как двух людей, которых уже иссякла тема для разговора.
Проходя по коридору, который вел в столовую, Габриель задержался у заделанной двери их супружеской спальни, прикоснулся к ней рукой, надавливая на нее, точно хотел ее открыть, и затем прошел в столовую.