Они вошли во двор Гранфельда в полдень, и даже солнце не смогло сделать это место уютным.

Нина остановилась у ворот и замерла. Получается, ей не показалось…

Замок — если можно было назвать замком эту развалину — стоял на низком холме в центре пологого лога. Когда-то, лет сто назад, это была крепкая усадьба: каменные стены, черепичная крыша, конюшни, амбары. Теперь от былого величия остались только обугленные балки да черные провалы окон.

Главное здание — двухэтажное, с обвалившимся правым крылом — напоминало древние руины. Крыша просела в двух местах, из дыры торчали ребра стропил. Окна зияли пустотой — стекла были выбиты. Стены покрывала копоть: Нина не помнила, что здесь случился пожар, видимо Нинель вообще не вникала в дела своих угодий.

— Госпожа, — Лизхен стояла рядом, бледная, с трясущимися губами. — Госпожа, здесь даже крыши нет. Где мы будем спать?

— Не переживай, милая, — сказала Нина. – В доме «матушки» мы и не к такому привыкли.

Она пошла к зданию. Дверь висела на одной петле, покосившаяся, полугнилая. Нина толкнула ее — она упала внутрь с глухим стуком, подняв облако пыли.

Внутри было темно, сыро, пахло мышами, плесенью и тленом. Пол и стены были каменными, с крупными выбоинами. В углу — груда старой мебели. Под потолком — паутина, такая густая, что казалось, по ней можно ходить.

Нина прошла вглубь, перешагивая через мусор. Нашла лестницу в подвал, но спуститься не решилась.

— Ну что, Лизхен, — сказала она. – Добро пожаловать в наш новый дом!

Первым делом Нина обошла свои ближайшие владения.

Деревенька — пятнадцать жалких лачуг — ютилась западнее замка, на сухом месте у подножия холма. Крестьяне встретили ее безрадостно.

— Госпожа? — мужик с седой бородой, представившийся старостой Олафом, сплюнул на землю. — А мы думали, вы уже не приедете. Три года ждали. Управляющий ваш, Карл, все, что можно, спустил в кабаке. Земля не родит — глина проклятая... Хоть беги…

— Куда бежать собрался? — спросила Нина.

— Да куда угодно, — Олаф пожал плечами. — У нас нет ничего.

Нина посмотрела на него. Потом на других крестьян — женщин в рваных платках, детей с впалыми щеками, мужиков в латаных рубахах.

— Я могу предложить вам работу, — сказала она. — И хлеб. Не сейчас, но скоро.

— Где мы будем работать? — усмехнулся Олаф. — Глину месить?

— Именно, — кивнула Нина. — Глину. Но не простую. А ту, за которую мне золотом заплатят.

Крестьяне переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой.

— Были уже такие. Обещали золотые горы, а потом продавали наши души за медяк. – проскрипела какая-то старуха.

Нина посмотрела ей в глаза.

— Я не моя свекровь. И не мой муж. Если я обещаю — я делаю. Даю слово.

— Чудно вы говорите, госпожа, — сказал Олаф устало. – Не в обиду будет сказано, но доходили до нас слухи…Говорят, не в себе вы. Уехали из замка, потому что свекровь вас забила. А теперь вот хотите делать из глины золото?

— Все верно, — сказала Нина. — И мне нужна ваша помощь. Поможете – отблагодарю. Будете жить в новых домах, есть мясо и детей грамоте учить. Не поможете – найду других – а вы идите на все четыре стороны, держать не буду.

Тишина. Потом Олаф сплюнул снова, но уже как-то задумчиво.

— А что мы должны делать?

— Во-первых, найти моего управляющего, — сказала Нина. – А во-вторых, навести порядок в поместье, а то в хлеву чище, чем в господском доме.

Она повернулась и пошла к замку, не дожидаясь ответа.

Олаф и еще четверо мужиков постояли, почесали головы и пошли следом.

— Госпожа баронесса, — сказал Олаф, пряча глаза. — Управляющий ваш недалече, у Маришки бесстыжей обитается, не просыхает третий день.

Нина кивнула, не показывая облегчения.

— Добро. Тогда так. Мужчины – трое со мной, остальные расчищают двор. Женщины — моют, что можно вымыть, и начинают готовить. Лизхен, они поступают к тебе в подчинение… И воды пусть нагреют лохань, нам с дороги освежиться надо. Через полчаса я хочу видеть хотя бы одну чистую комнату.

— А вы? — спросил Олаф.

— А я пойду, поговорю с господином управляющим. Кто меня сопроводит?

Они вошли в дом Маришки — низкую, прокуренную избу на краю деревни. Внутри пахло кислым пивом и немытым телом. Пол был усыпан бутылками. В углу, на лавке, укрытой грязным тулупом, кто-то храпел.

— Карлуша, к тебе пришли, — толкнула пьяное тело растяпанная, полуодетая Маришка.

Нина подошла ближе и брезгливо поморщилась.

Перед ней лежал мужик лет пятидесяти, опухший, с красным лицом и седыми, спутанными волосами. Изо рта свисала нитка слюны. Пахло от него так, что Нину замутило.

Она повернулась к мужикам, что пришли с ней.

— Вытаскивайте его во двор, — сказала она тихо. — Живо.

Мужики переглянулись, но спорить не стали. Подхватили Карла под руки, выволокли из избы. Тот застонал, но не проснулся.

Во дворе Нина подошла к колодцу, набрала ведро ледяной и вылила на голову управляющему.

Карл взвыл, забился и закашлялся.

— А-а-а! Сволочи! Кто?! — Он сел, протер глаза и уставился на Нину. — А ты еще кто?

— Я — баронесса фон Торн, — спокойно сказала Нина. — Хозяйка Грандфельда. Узнаешь?

Карл заморгал. Потом лицо его перекосило.

— Баронесса? — он усмехнулся. — А, эта… Чего надо?

— Деньги мои где? — спросила Нина, не повышая голоса. — Три года доходов с поместья. Где они?

Карл попытался встать, но мужики придержали его за плечи.

— Какие деньги? — он скривился. — Нет денег. Все ушло на ремонт после пожара. Там чинить – не перечинить... Работы прорва…

— Вот как? — Нина шагнула ближе. — Мои документы говорят другое. Ты исправно вывозил лес на продажу. Где деньги?

— Нет денег, — отрезал Карл. — И не было.

Нина посмотрела на него долгим, холодным взглядом.

— Олаф, — сказала она. — Веревка есть?

— Есть, госпожа, — мужик достал из-за пазухи толстую пеньковую веревку.

— Тащите его на двор, вон к той березе. А веревку на сук накинь.

Олаф замер. Посмотрел на Карла, на баронессу, на веревку в своих руках.

— Госпожа, вы что…

— Повесить, — сказала Нина спокойно. — За воровство и разорение моего поместья. По законам королевства, управляющий, укравший у баронессы, карается смертью.

Карл побелел.

— Ты… ты не посмеешь, баба. У тебя нет прав.

— Есть, — Нина шагнула к нему. — Грандфельд — мое неприкосновенное имение. А ты — мой слуга, назначенный моим мужем. И я при свидетелях выношу тебе приговор. — Она повернулась к Олафу, и… подмигнула. — Я сказала — повесить.

Олаф понятливо усмехнулся, и перебросил веревку через толстый сук старой березы.

Карл забился в крепких руках мужиков.

— Стойте! Стойте, дьяволы! Не троньте! Я все скажу! Все!