Развод баронессы Нинель фон Торн и барона Райнера фон Торна состоялся через три месяца после королевской охоты.

Епископ лично допрашивал свидетелей три дня. Зачитывали показания Марты, письменное свидетельство барона фон Бюла, протоколы допросов, заверенные герцогской печатью. Когда очередь дошла до Нины, она говорила спокойно и чётко — без слёз и истерик, как и подобает женщине, которая больше не боится.

Вердикт огласили на исходе третьего дня.

— Брак между баронессой Нинель фон Торн, урождённой фон Гран, и бароном Райнером фон Торном, — торжественно провозгласил епископ, — признаётся недействительным по причине жестокого обращения, клеветы, оставления супруги без средств к существованию и неисполнения супружеских обязанностей, а также отсутствия детей. Всё приданое баронессы, включая земли, поместья, драгоценности и движимое имущество, подлежит возврату в полном объёме в течение тридцати дней. Вдовствующей баронессе Хелен фон Торн, как соучастнице преступлений, предписано удалиться в монастырь Чистого Сердца для пожизненного покаяния.

Райнер — бледный, постаревший на десять лет — стоял неподвижно и смотрел в пол. Он не поднял глаз, когда судья объявил о возврате приданого. Он не поднял их и тогда, когда Нина, поклонившись епископу, вышла из зала.

На выходе из зала суда её догнал королевский гонец — молодой парень в ливрее с золотым орлом на груди. Он низко поклонился и протянул запечатанный пергамент.

— Его величество велел передать это лично в руки, госпожа баронесса.

Нина сломала сургучную печать и пробежала глазами короткое письмо, написанное твёрдым королевским почерком:

«Баронесса. Сообщаю вам, что Элеонора фон Лансдорф признана виновной в покушении на убийство. Она лишена всех титулов, состояния и права проживать в столице. По моему личному указу она сослана в дальнее поместье своей сестры под пожизненный надзор. Никаких апелляций. Надеюсь, это принесёт вам успокоение…».

Нина перечитала письмо дважды, потом аккуратно сложила его и сунула за пазуху. Чувство было странным — пустая, давящая тишина там, где раньше жила злость. Она не испытала торжества. Только облегчение, что всё это наконец осталось в прошлом.

На крыльце ее ждал герцог.

— Поздравляю, госпожа фон Торн, — сказал он.

Нина посмотрела на него.

— Теперь — баронесса фон Гран. Я вернула свою девичью фамилию.

Герцог кивнул.

— Звучит красиво.

Она улыбнулась.

— Да. Красиво.

Она улыбнулась.

— Да. Красиво.

Хелен фон Торн арестовали через неделю после суда.

Она сидела в своем восточном крыле, пила вино и строчила письма влиятельным знакомым, умоляя о заступничестве. Никто не ответил. Король лично подписал приказ о ее заключении в монастырь Чистого Сердца далеко в горах.

— Я буду каждый день молиться о спасении вашей души, — сказала настоятельница этого монастыря, когда Хелен ввели в обитель.

— Пошла ты… — начала Хелен, но настоятельница подняла руку.

— Тише, дочь моя. Здесь вы научитесь смирению. Даже если это займет все оставшиеся годы. Розги для благого дела мы здесь не жалеем.

Хелен сжала губы и замолчала.

Говорят, она прожила в монастыре полтора года и все это время отказывалась выходить на общие молитвы. Ее келья была самой холодной и сырой — сама настоятельница выбрала ее для «особо усердного покаяния».

Герцог Вольфганг фон Ауэр сватался к Нине четырежды.

Первый раз — через неделю после развода. Приехал в Гранфельд со шкатулкой, полной фамильными драгоценностями, которые сам отобрал в своей сокровищнице.

— Выходите за меня, — сказал он прямо, без предисловий.

Нина посмотрела на украшения, на его серьезное лицо и ответила:

— Нет.

— Почему? – он так удивился, что даже не расстроился.

— Потому что я только что освободилась. Потому что я хочу быть сама по себе. Потому что вы — герцог, а я — разведенная баронесса с болот. Сплетни, пересуды, ваша мать будет в ужасе.

— Моя мать вас обожает, — сказал герцог.

— Она обожает мою посуду, — усмехнулась Нина. – К тому же… Я не говорю «никогда». Я говорю «не сейчас».

Герцог кивнул, положил шкатулку на стол и уехал.

Второй раз он приехал через месяц. И привез ей чистокровного красавца-жеребца.

— Теперь выйдете?

— Нет. – ответила строптивая баронесса и велела запрячь ей скакуна.

Барон уехал ни с чем, а Нина с удовольствием разъезжала на новом коне по окрестностям, когда появлялась такая возможность.

Третий раз – еще через месяц. С дарственной на все территории, через которые будет проходить новая дорога.

— Очень романтично, — сказала Нина, прочитав документ. – Вы явно умеете ухаживать за женщинами. Но все равно – нет.

Герцог пришел в ярость, но поделать ничего так и не смог. А Нина начала осваивать новые территории.

Четвертый раз он приехал через полгода, когда дорога до Гранфельда уже была замощена, а фарфор баронессы фон Гран продавался в трех королевствах.

Он вошел в мастерскую без стука. Нина стояла у гончарного круга, с руками по локоть в глине, растрепанными волосами растрепаны, и полосой от глины на щеке.

— Ты прекрасна, — сказал он.

— Я похожа на пугало, — ответила Нина.

— Я люблю тебя больше жизни. Выходи за меня.

Она помолчала, потом вытерла руки о передник и подошла к нему.

— Именно этих слов я ждала от вас все это время… Ну и окончания строительства дороги…

— Это самая невозможная женщина из всех! Я открываю ей свое сердце, а она…

Нина встала на цыпочки и поцеловала его.

— Да, — сказала она, отстраняясь. Я выйду за тебя.

Герцог подхватил ее на руки и закружил по мастерской, разбросав глину и миски.

Лизхен, заглянувшая в дверь, ахнула, выбежала и тут же столкнулась с секретарем герцога, который с некоторых пор приезжал в Гранфельд каждую неделю «по делам».

Секретарь все понял по ее лицу и взял ее за руку.

— Наши господа, кажется, обо всем договорились… Тогда, может, и мы… — начал он.

— Молчите, — сказала Лизхен, покраснев. — Я должна подумать.

Но руку не отняла.

Незадолго до свадьбы Нина поехала в столицу по делам.

Купчиха фон Штольц организовала выставку фарфора, и Нина должна была представить новые сервизы лично. Ожидали саму королевскую чету.

Выставка прошла с оглушительным успехом.

Королева купила три сервиза — один себе, и два в подарок заморским родственникам. Король, присутствовавший на открытии, лично похвалил баронессу и сказал, что «таких мастеров корона должна беречь».

Ваше величество слишком добры, поклонилась Нина.

— Я просто справедлив, баронесса, — ответил король. — А справедливость — это лучшая добродетель.

После приема Нина решила прогуляться по городу.

Лизхен осталась в гостинице — к ней пришел секретарь герцога с целой стопкой книг и застенчивым предложением «выпить чаю». Нина не стала им мешать.

Она вышла на главную улицу, накинув теплую шаль.

Столица изменилась. Или она просто не замечала раньше?

Нина шла не спеша, разглядывая витрины, вывески, лица прохожих. Вечерний воздух пах жареным каштанами, дымом и чем-то сладким, наверное, пирожными из соседней кондитерской.

Она уже повернула к гостинице, когда у моста через ров заметила фигуру.

Человек сидел прямо на каменных ступенях, прислонившись спиной к перилам. Одет он был в грязный, драный камзол, который когда-то был черным, а теперь стал мышино-серым. Длинные сальные волосы падали на лицо. От него разило дешевым вином и немытым телом.

Нина хотела пройти мимо. Таких в столице было много — бывшие дворяне, промотавшие состояния, разорившиеся купцы, беглые крестьяне. Она уже сделала шаг, когда человек поднял голову.

И Ниночка невольно вздрогнула, узнав его.

Райнер.

Барон Райнер фон Торн, когда-то красивейший мужчина при дворе, младший советник короля, любимец женщин и хозяин ее судьбы. Сидел в луже на ступенях моста и смотрел на нее мутными, ничего не видящими глазами.

— Подайте, госпожа, — прохрипел он. — Сколько не жалко. Третий день не ел.

Нина замерла.

Она смотрела на его лицо — опухшее, с красным носом и отекшими веками. Руки его дрожали. На месте, где когда-то красовался рубиновый перстень — подарок ее отца, — была грязная тряпка, обмотанная вокруг распухшего пальца.

Он не узнал ее.

— Подайте, — повторил он. — Ради Всеблагих.

Нина молчала.

Она смотрела на человека, который сделал ее жизнь адом, и не чувствовала ничего, кроме странной, пустой тишины.

Она опустила руку в кошель и достала золотую монету.

— Держите, купите себе горячей еды, — сказала она спокойно.

Райнер схватил монету дрожащими пальцами, поднес к глазам, куснул край.

— Золото? — он поднял на нее мутный взгляд. — Настоящее золото?

— Настоящее, — кивнула Нина. — Всеблагие велят помогать ближним. Вам некуда идти?

Райнер покачал головой.

— Некуда. Меня все бросли... Имение продано за долги… — он махнул рукой.

— Мне жаль, — сказала Нина.

И удивилась тому, что это правда.

Не за него. Не за ту жизнь, которую он потерял. А за то, что человек может опуститься так низко, что перестает быть человеком.

Свадьба герцога и баронессы была пышной, сам король вызвался отвести невесту к алтарю.

В Гранфельде, в часовне у знаменитого родника мать настоятельница Северина обвенчала их с такой торжественностью, будто сочеталась сама королевская чета.

— Я свидетельствую перед Всеблагими, — сказала она, — что этот союз заключен по любви и доброй воле, а не по расчету и принуждению… Что в наше время редкость.

Никто не заметил, как в заднем ряду, у самого входа в часовню, появилась сухая сгорбленная старуха в тёмном платке. Она вошла бесшумно, будто соткалась из утреннего тумана, и встала за спинами крестьян.

Старуха смотрела на сияющее лицо Нины, на её руки, сжимающие герцогскую ладонь, и в её глазах светилась не то грусть, не то удовлетворение. Когда настоятельница провозгласила их мужем и женой, старуха чуть заметно кивнула своим мыслям, коснулась пальцами виска и бесшумно выскользнула за дверь, растворившись в солнечных лучах.

У крыльца её уже ждал немой старик.

— Она выполнила условие, — прошептала старуха, садясь в седло. — Она выжила. Она стала счастливой. Теперь амулет сделает своё дело.

Она тронула поводья, и лошадь мягко зашагала в сторону болот. Но перед тем, как скрыться за поворотом, старуха обернулась и долго смотрела на шпиль часовни, откуда доносился колокольный звон.

Внутри часовни, в алтарной нише, где стояли фарфоровые чаши для причастия — те самые, с «Морозной вязью», — одна из них, самая тонкая, на мгновение вспыхнула изнутри мягким белым светом. Тёплым, как материнская ладонь. И тут же погасла.

Лизхен, стоявшая рядом с секретарём, моргнула, посмотрела на чашу, но ничего не сказала.

Герцог поцеловал Нину — при всех, не стесняясь.

Крестьяне кидали им вслед цветы. Лизхен плакала. Олаф вытер слезу кулаком и сплюнул в сторону.

— Вот бабы, — сказал он. — Вечно ревут.

Но сам тоже шмыгнул носом.

А через год, в канун красной луны, Нина родила двойню.

Девочку и мальчика. Роды прошли на удивление легко, хотя Ниночка в тайне переживала – все-таки ей уже за сорок…

Девочку назвали Ингрид — в честь бабушки герцога, которая, узнав о беременности, приехала замок и лично привезла приданое для правнуков.

— Они оба далеко пойдут, — сказала пожилая дама, разглядывая младенца. — Сразу видно породу.

Мальчика назвали Николаус. В честь деда Нины, которого она помнила смутно, но имя считала сильным.

— Николай, — сказала Нина, глядя на сына. — Я буду называть тебя Николай, Николушка.

Герцог не спорил.

Он вообще не спорил с женой ни о чем, потому что она была права всегда. Или потому, что он ее слишком сильно любил.

Лизхен, стоявшая у кровати, держала Ингрид на руках и, по своему обыкновению, тихонько плакала.

— Ну что ты, — сказал секретарь, который теперь уже официально ухаживал за ней и привез в подарок книгу стихов. — Все же хорошо.

— Я от счастья, — всхлипнула Лизхен. — От счастья плачу.

Нина стояла у печи.

Было раннее утро, красная луна уже почти погасла, а солнце еще не взошло. В мастерской пахло глиной, дымом и чем-то еще – терпким и живым.

Она открыла дверцу.

Внутри, на полках, лежали чашки. Белые, тонкие, звонкие. На каждой — «Морозная вязь», сине-бирюзовая, как морская волна.

Нина взяла одну, постучала ногтем — дзинь.

— Получилось, — прошептала она. — Как всегда.

Сзади раздались шаги.

— Ты не спишь? — голос герцога был сонным, но теплым.

— Не могу, — сказала Нина, не оборачиваясь. – Проверила кормилицу и детей кормила, а потом пошла посмотреть обжиг.

Герцог подошел, обнял ее за талию, положил подбородок на плечо.

— Ты пахнешь глиной, — сказал он.

А ты — детьми и молоком.

— Мы идеальная пара, — усмехнулся он.

Нина повернулась к нему, все еще держа чашку в руке.

— Вольфганг.

— Мм?

Спасибо, что не отступил в тот раз. Когда я сказала «нет».

Она поставила чашку, взяла его лицо в ладони и поцеловала.

За окном вставало солнце.

Нина посмотрела по сторонам — на чашки, на печь, на свои руки в глине., и вдруг, как наяву, услышала голос отца из далекого-далекого прошлого:

«То, что разбилось — отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, — береги».

Нина посмотрела на свои руки. Те самые, что месили глину, обжигали, расписывали. Ей показалось, или от пальцев исходило едва заметное свечение — то же самое, что она видела в замке герцога, когда амулет спас её от яда…

Она моргнула. Свечение исчезло.

«Не сейчас», — сказал ей внутренний голос, похожий на голос отца. — «Всему своё время. Ты ещё не готова».

Нина усмехнулась, задула свечу и вышла из мастерской.

Она устояла.

И у нее получилось.

Все получилось.