Удар по щеке пришелся настолько внезапно, что Нина даже не успела ничего понять. В ту же долю секунды левую скулу обожгло взрывом боли, на губах проступил металлический привкус крови, и искры запрыгали перед глазами. Она упала на колени, и вместо привычного холодного кафеля заводского цеха ее ладони вслепую нащупали скользкий, изъеденный сыростью грубый камень.

— Вставай, мерзавка! — голос резал уши, как ржавый нож по стеклу.

Вторая оплеуха прилетела, пока она пыталась сфокусировать взгляд. Губа лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный передник, пахнущий кислой капустой. Она провела рукой по лицу.

Это не мое тело.

Мысли разбегались, как ртуть. Последнее, что Нина помнила отчетливо — муфельная печь и трансформаторы, гудящие за стеной. В руках — кофейная пара номер сорок девять. Тончайшая роспись на белом, как первый снег, фарфоре.

— Нина Петровна, муфель показывает перепад! — голос Кати, лаборантки, пробивался сквозь шум вентиляции.

Она отложила кисть и подошла к старой, немецкой печи. В этот момент стрелка контроллера дернулась. Лампы мигнули раз, другой, третий — и погасли.

А потом раздался страшный грохот, и пол исчез под ногами.

Нина полетела вниз — сквозь жар, звон, запах озона и горелой проводки, от которого слезились глаза.

«Ниночка, — услышала она голос отца из далекого детства, когда она впервые разбила чашку. — То, что разбилось — отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, — береги. Это и есть твоя жизнь».

— Я что, ударилась головой? Где скорая? — мысли были дерганые, нелепые, как у тонущего человека, который хватается за соломинку.

А потом — пустота.

Ни звука. Ни света. Ни времени.

Только ощущение: ее выворачивают наизнанку и собирают заново…

Третья пощечина.

Нина не поняла, сколько прошло — секунда, минута, вечность.

— Я с тобой говорю, мерзавка!

Она открыла глаза.

Над ней нависала старуха в кисейном чепце. Богатое черное платье, тяжелая челюсть и маленькие злые глаза, в которых не было ничего, кроме сытой жестокости. Перстень на толстом пальце — именно им ей рассекли губу — блестел сальным маслом в свете свечей.

Чепец. Свечи. Каменный пол. Где я, черт возьми?

— Встань, я сказала!

Старуха занесла руку для четвертого удара.

— Не смейте, — выдохнула Нина.

И старуха замерла от неожиданности. Похоже, та, чьим телом Нина сейчас владела, никогда не перечила.

Тишина повисла в комнате. Только потрескивали свечи в кованых бра, да где-то за стеной хрюкала свинья.

А потом в голову Нины ударило образами, вспышками и обрывками чувств. Чужая жизнь ворвалась в ее сознание, как ледяная вода в тонущий корабль.

«Вот ее свадьба. Муж — красивый, как принц из сказки. Высокий, светлые волосы до плеч, голубые глаза. Она увидела его и тут же влюбилась без памяти. Первая брачная ночь обернулась адом, он даже не посчитал нужным раздеться. Сказал: «Твоя магия спит, мне нужны от тебя только дети...»

«Недовольное лицо свекрови, которую она боится, как огня: «Ваш супруг отбыл в столицу. По его распоряжению все крыло закрывается, чтобы сберечь имущество. Вам покажут вашу новую комнату. Зачем вам ключи от поместья? Вы же совсем не разбираетесь в ведении хозяйства. Нет, сундуки с вашими нарядами потеряны, но мы сделаем все возможное, чтобы их найти».

«Маленькая холодная каморка. Кислый суп. Оплеухи. Грязное ведро вместо купальни. Свекровь, которая называет ее «бесплодной тварью», и слуги, которые ее ни во что не ставят и смеются за спиной.»

«Добрые глаза Лизхен. Худая, маленькая, длинноносая «дурочка», которую отец приставил к Нинель еще в детстве.»

«И вот, наконец, она – несчастная баронесса Нинель фон Торн. Тридцать девять лет. Забитая дурнушка. Муж в столице, служит при дворе и развлекается с любовницами на ее деньги, ведь теперь все принадлежит ему.»

Сердце Нины кольнуло от жалости и нежности к этой никому не нужной, всеми презираемой баронессе.

Тридцать девять лет, муж-кобель, свекровь-стерва, никакой магии и даже ключа от собственной комнаты нет. Баронесса без места. Да, Нина Петровна — уж попала, так попала.

Она сжала руки в кулаки и провела языком по разбитой губе. Кровь. Соль. Железо.

— Ты… — свекровь попятилась на шаг. — Ты что, совсем тронулась? Лизхен!

Из-за спины выскочила женщина в сером переднике — испуганная, худая, с руками в цыпках.

— Госпожа, вставайте, ради святой Астории! — Лизхен схватила Нину за локоть, пытаясь поднять. — У вас жар, вы бредите…

— Я не брежу, — Нина попыталась подняться сама. Ноги тряслись, колени подкашивались. Тело было чужим, слабым, изможденным, но упрямое сознание толкало его вперед. — Лизхен, помоги мне.

— Да, госпожа.

Свекровь брезгливо смотрела на эту сцену.

— Я запру тебя в чулане! Посажу на хлеб и воду! Конюх! Конюха сюда!

Плохо соображающую Нину затолкали в грязную каморку, выгнав плачущую Лизхен взашей.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Нина осталась одна.

Она привалилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.

Получается, сегодня, когда в заводском цеху, где она всю жизнь расписывала фарфор, произошел взрыв, то ее… Слезы выступили на глазах... Значит, она умерла, и ее забросило сюда… Воспоминания хозяйки этого тела наконец уложились в ее голове и Нина содрогнулась. Вот уж кому не позавидуешь, так это бедняжке баронессе… И теперь ей с этим жить… Она постаралась успокоиться и заставила себя дышать ровно. На счет «десять» дрожь унялась. На счет «двадцать» она смогла подняться на ноги.

Нина подошла к грязному, затянутому паутиной окну, и начала жадно изучать новый мир.

Небо цвета старого серебра. Луна – маленькая, красная, похожая на чей-то воспаленный глаз — висела над горизонтом. Внизу — крепостной ров, за ним черепичные крыши, дальше лес, а там — холмы, переходящие в невысокие горы, поросшие сосной и березой. На самом горизонте блеснули монастырские шпили. А где-то там, рядом, между холмами должна была располагаться пологая, изрезанная оврагами низина. Ее низина, хозяйки этого тела.

«Гранфельд — проклятое место, — шептала чужая память. — Там никто не живет. Там ничего не растет. Только глина. Белая, жирная, мертвая глина, которая душит корни. Она выходит на поверхность по склонам оврагов, там, где древняя река когда-то промыла себе русло».

Глина.

Это слово отрезвило ее, словно очередная пощечина, но принесло не боль, а долгожданное облегчение. Вот это совпадение. Видимо, не так просто ее забросило именно сюда.

Глина.

Нина Петровна, ведущий мастер лучшего фарфорового завода страны, вдруг почувствовала под пальцами не холодный камень, а знакомую, родную текстуру. Белую. Жирную. Чистую. Пальцы Нины сами собой сжались, будто уже держали ее в руках.

Каолин.

У нее даже мурашки пошли по спине от профессионального любопытства. «1300 градусов, — подумала она. — И он станет фарфором. Интересно, есть ли здесь такие технологии».

Вдруг еще одно воспоминание Нинель вспыхнуло яркой картинкой.

«До свадьбы, еще при отце, к ней вызвали старую магичку из столицы. Она поставила на стол чашу с водой и торжественно произнесла: «Смотрите, как просыпается дар». Нинель смотрела в воду — и видела там не свое отражение, а бесконечную белую нить, уходящую вверх, до самых звезд. «Это твой род, — сказала магичка. — Нить нельзя обрывать. Если твой дар земли уснет — род угаснет...»

Нина прижала ладонь к холодному стеклу. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимую сетку — перекрестье, угол, точка. Тот самый узор, который она выводила сотни тысяч раз за жизнь.

— Госпожа, — верная служанка поскреблась в закрытую дверь, — что с вами?

— Лизхен, — отозвалась Нина. – Иди в мою комнату и собирай наши вещи, только тихо. Мы уезжаем, пока нас тут не прибили.

Верная служанка охнула, забормотала молитвы и вскоре раздались ее удаляющиеся шаги.

Нина отвернулась от окна и посмотрела на свои руки. Чужие, худые, с обломанными ногтями, все в цыпках.

«А если не получится?» — мелькнули панические мысли. Сердце опять бешено заколотилось, но она постаралась взять себя в руки:

«Ты – одна из лучших керамисток в России. Ты пережила развал страны, смерть отца, предательство мужа и двадцать пять ночных смен подряд. Ты не имеешь права раскисать.»

— Начнем сначала, Ниночка, — прошептала она себе под нос. – Ты и не такое видала.