Эпоха «классического евразийства»
Евразийство – это интеллектуальное течение и политическое движение в русской эмиграции 1920–1930 годов. Изложение истории евразийства, рассмотрение его основных идей и главных участников читатель сможет найти в нашем послесловии к предыдущей книге «Евразийство», вышедшей в издательстве «Лимбус Пресс» в 2021 году. В ней были переизданы первые три книги «Утверждения евразийцев» («Исход к Востоку. Книга 1», «На путях. Книга 2», «Евразийский временник. Книга 3»). В данном томе содержится следующий, второй «Евразийский временник» (Книга 4), содержащий сочинения периода расцвета классического евразийства (1925 год).
Исходя из того, что некоторые читатели незнакомы с послесловием к изданию 2021 года, я считаю необходимым сообщить некоторые основные факты, касающиеся истории евразийства, не претендуя на полноту обзора.
Евразийство как течение философской мысли появилось в столице Болгарии, городе София, в промежутке между 1920 и 1921 гг. Именно там и тогда судьба свела его основоположников – пятерых русских политических беженцев. Это были князь Николай Сергеевич Трубецкой (1890–1938), Петр Николаевич Савицкий (1895–1968), Георгий Васильевич Флоровский (1893–1979) и Петр Петрович Сувчинский (граф Шелига) (1892–1985). Пятым был князь Андрей Александрович Ливен (1884–1949) – «импресарио евразийства», как он себя называл[153] (он ничего не писал, но вдохновил своих друзей на первый евразийский сборник).
Все они, кроме Флоровского, были дворянами, а Трубецкой даже происходил из знаменитого и древнего княжеского рода. Все поначалу восприняли большевистскую революцию как катастрофу. Двое из основателей евразийского кружка в Софии даже участвовали в Белом движении: П. Н. Савицкий был начальником отдела, а затем заместителем министра в правительствах Деникина и Врангеля, а князь Андрей Ливен воевал в армии Врангеля в Крыму.
Все они (кроме А. А. Ливена, который станет скромным эмигрантским православным священником) впоследствии впишут свои имена в историю русской и мировой культуры: Трубецкой станет крупным лингвистом, создателем фонологической теории, Савицкий – известным геополитиком и геоэкономистом, Флоровский прославится своими исследованиями в области восточной патристики, а Сувчинский получит известность как популяризатор авангардистской музыки и окажет влияние на становление французского постмодернизма. Но в 1921 году, когда они познакомились и сдружились в Софии (на почве обсуждения антиевропоцентристского манифеста Н. С. Трубецкого «Европа и человечество»[154]), они еще были молодыми людьми, полными энергии, максимализма юности и дерзких идей и проектов. В августе 1921 года в Российско-Болгарском книгоиздательстве (где директором-распорядителем был П. П. Сувчинский) они выпустили свой первый сборник, состоявший из десяти статей, посвященных осмыслению революции, отношений России, Востока и Запада и религиозным исканиям на фоне культурной и политической катастрофы войны и революции в России.
Название сборника – «Исход к Востоку» – отсылало к библейской книге «Исход», где повествуется о бегстве еврейского народа из египетского плена ради возвращения на обещанную Богом Родину. Метафора была прозрачной: евразийцы считали трехсотлетний период вестернизации России, начатый реформами Петра Первого, пленом русских и других народов «российского мира» у культуры Запада. Революцию они предлагали рассматривать не только как трагедию, но и как возможность возвращения России «домой», к «своим корням». Конечно, будучи убежденными антикоммунистами, они были далеки от того, чтобы видеть в Ленине «нового Моисея». Участники сборника и основоположники евразийства считали, что большевизм – последнее выражение ненавистного им западничества (ведь идеи марксизма пришли в Россию из Европы!), и верили, что социалистический эксперимент закончится крахом, после чего Россия окончательно отбросит культурные формы Запада и встанет на собственный, самобытный путь развития. Евразийство мыслилось ими как идеология этого перерождения послереволюционной России или, выражаясь терминами их противников большевиков, как идеология будущего термидора. Только это был «правый», не «левый» термидор, каковой предлагал Н. Бухарин (евразийцы, кстати, одобряли его экономическую программу).
Мысли об особом пути развития России уже много раз до евразийцев высказывали русские славянофилы и панслависты. Однако евразийцы существенно отличались от них (хотя и называли их в числе своих предшественников). Само название их идеологии и группы должно было показать, что они не считали Россию ни частью Европы, ни даже центром славянского мира. Россия, по их мнению, – неевропейская цивилизация, вобравшая в себя различные влияния Востока, но и не ставшая от этого Азией. Россия – не Европа и не Азия, а специфичный «срединный континент», Евразия (не в обычном, географическом смысле, а в особом, евразийском). Исследование этого «континента», выяснение его границ и структуры, изучение туранских корней славянской культуры они считали главнейшей задачей евразийства как философско-научного проекта самоосознания российской цивилизации.
Существенной частью идеологии евразийства было православие. Уже в первом сборнике евразийцы заявили о том, что победа революции в России парадоксальным образом означает конец эпохи материализма и переход к «эпохе веры». Коммунисты, по их мнению, разбудили в русском народе огромную религиозную энергию, и это должно привести к возрождению русского православия.
При этом православие и церковность сочетались у евразийцев со стилем и идеями модерна: они симпатизировали футуризму (в футуристической манере был оформлен и их первый сборник), впоследствии, настаивая на «элиминации коммунизма и Компартии», они будут выступать как апологеты системы Советов, федерализма и индустриализации.
Идеи евразийства вызвали большой резонанс в эмиграции (советские философы отозвались несколькими ожидаемыми ругательствами в духе вульгарного марксизма). Епископ Антоний (Храповицкий) даже назовет лидеров евразийства «новыми Хомяковыми и Киреевскими», а философ Федор Степун – «славянофилами эпохи футуризма». Среди русских изгнанников сразу появились как резкие критики, так и горячие сторонники евразийства. Более того, появились и меценаты, готовые финансировать новые издания. На деньги барона Александра Владимировича Меллера-Закомельского (1898–1971), сына заводчика и бывшего белогвардейца, заинтересовавшегося евразийством, выходит второй сборник – «На путях». Он увидел свет в 1922 году в Берлине, в издательстве «Геликон», и в нем были два новых автора – Карташов и Бицилли. Затем в 1923 году на деньги Меллера-Закомельского учреждается «Евразийское книгоиздательство». Английский филантроп, миллионер, философ и поэт Генри Норман Сполдинг (Henry Norman Spalding) – основатель кафедры восточного христианства в Оксфорде – в 1923 году выделяет евразийцам (которые были представлены ему как новое христианское движение) столь крупную сумму (более 10 тысяч фунтов стерлингов; по ценам того времени это примерно соответствовало 40 тысячам долларов)[155], что они получают возможность выпускать различные непериодические издания («Евразийские временники», «Евразийские хроники»), газету (еженедельник «Евразия»), проводить собрания, съезды, платить гонорары авторам. К середине 1920-х годов евразийство превращается в широкое эмигрантское движение (в одной Праге было около ста активных евразийцев[156]), имеющее свои отделения во множестве городов континентальной Европы (София, Прага, Берлин, Вена, Афины, Белград, Варшава, Брюссель, Париж), а также в Великобритании (Лондон), США (Нью-Йорк) и Китае (Харбин). Евразийцы создают политическую организацию (в 1924 году в Вене был учрежден руководящий орган – Совет евразийства, – куда вошли, кроме основателей, офицеры-монархисты Петр Семенович Арапов (1897–1938) и Петр Николаевич Малевский-Малевич (1891–1974)) с целью пропаганды своих идей в эмиграции и в СССР. Они выпускают коллективные манифесты, листовки, популярные брошюры, верят в скорое падение коммунистов в России и возвращение на Родину для реализации евразийского политического идеала – советской, но некоммунистической федеративной государственности. В результате наивные интеллигенты-евразийцы становятся жертвой мистификации советских спецслужб – ОГПУ (Объединенного главного политического управления при Наркомате внутренних дел СССР). Советские агенты им внушают, что в СССР есть тайная евразийская организация (часть мифического «кооператива “Трест”») и в Совет евразийства был даже введен ее представитель «Денисов» (под каковым псевдонимом скрывался чекист Александр Андреевич Ланговой (1896–1964), до 1926 года – начальник 5-й, позднее 4-й части 3-го отдела 4-го (Разведывательного) управления ОГПУ, внедренный в качестве агента в евразийскую организацию). Некоторые евразийцы (в частности, Савицкий) по линии «Треста» тайно посещают СССР, не подозревая, что под видом «советских евразийцев» им подсунули переодетых чекистов.
Разоблачение «Треста» стало тяжелым ударом для евразийства. Евразийство было сильно скомпрометировано в глазах эмиграции своими связями с ОГПУ. Следующим ударом стал раскол евразийцев на правых и левых. Левая группа (Л. П. Карсавин, П. П. Сувчинский, Д. П. Святополк-Мирский, С. Я. Эфрон, Н. А. Клепинин) объединилась вокруг издававшейся в Кламаре в 1928–1929 годах газеты «Евразия», предложила оригинальный проект развития евразийских идей, но не смогла его реализовать, поскольку в силу обстоятельств становилась все больше и больше просоветской. В конце концов левые окончательно порвали с евразийством (многие из них превратились в коммунистов и даже в агентов советской разведки за рубежом). Однако и на остальных евразийцев, хотя они и открестились от «левого уклона» (Савицкий, Ильин и Алексеев даже выпустили брошюру «Газета “Евразия” не есть евразийский орган»), легла тень обвинений в «пробольшевизме». Язвительная поэтесса-декадентка Зинаида Гиппиус называла евразийство «большевизмом без коммунизма», «православным большевизмом» и издевательски замечала, что если евразийцы пришли бы к власти в СССР, то единственное, что бы изменилось, – ЧК (Чрезвычайную Комиссию) переименовали бы в ДУ (Добродетельное учреждение) или БП (Благое Попечительство)[157].
Из руководства евразийским движением вышел его основоположник и в ранних 20-х главный теоретик Н. С. Трубецкой[158]. Его покинули и некоторые другие разочаровавшиеся бывшие члены. Тем не менее неутомимый евразийский вождь П. Н. Савицкий, ставший к концу 20-х ведущей фигурой в евразийстве, сумел восстановить издательскую деятельность евразийцев (на рубеже 1920–1930-х вышли книги «Евразийский сборник», «Тридцатые годы», стал выходить журнал «Евразийские тетради»). В 1931 году Савицкий и его сподвижники создали в Брюсселе Евразийскую партию. В партию пришли новые члены, появились новые ячейки в Прибалтике, в Западной Европе. Евразийцы сотрудничали с другими пореволюционными организациями эмигрантов (младороссы, национал-максималисты, новоградцы). На начало 1930-х годов приходится создание евразийцами структуральной географии (П. Н. Савицкий), учения о евразийском языковом союзе (Р. О. Якобсон)[159].
Во второй половине 1930-х евразийцы П. Н. Савицкий и Н. Н. Алексеев стали одними из создателей антинацистского «Русского эмигрантского оборонческого движения».
Политическая активность евразийцев угасла лишь к концу 1930-х, после оккупации нацистами Чехословакии (в Праге была головная евразийская организация, руководимая Савицким). Евразийцы лишились возможности печататься, так как немцы запретили все ненацистские издания.
Во время войны Савицкий был советским патриотом, пытался сопротивляться нацизму и даже подвергся аресту со стороны гестапо. Но это не спасло его от ареста органами СМЕРШ в 1945-м за то, что он был белогвардейцем в гражданскую войну. Вернувшись в Прагу в 1956 году, он до конца жизни продолжал развивать евразийские идеи (Савицкий умер в 1968 году). По-своему продолжал развивать научное евразийство и эмигрировавший в США историк-евразиец Г. В. Вернадский.
Предлагаемый читателю том содержит «Евразийский временник» 1925 года (предыдущий «Временник» 1923 года был переопубликован в издании 2021 года). Думаем, здесь необходим и рассказ о «Евразийских временниках» вообще. «Временником» в России принято называть периодическое академическое издание (существовал, например, научный журнал «Временник Пушкинского дома»). «Евразийские временники» – это три сборника статей (1923, 1925 и 1927 гг.), выпущенных в эпоху расцвета евразийства. Они содержат в себе то, что можно считать «евразийской классикой». Н. С. Трубецкой в одном из писем замечал, что в «Евразийских временниках» содержится «евразийская догма», то есть принятые всеми евразийцами программные положения евразийства[160], а в другом непериодическом их издании «Евразийские хроники» – «евразийская докса», то есть мнения, которые отражают позиции отдельных евразийцев. Возможно, поэтому современный исследователь евразийства С. Глебов назвал «Временники» официальными изданиями евразийцев.
У К. Б. Ермишиной имеется статья, где подробно излагается и анализируется содержание всех трех «Евразийских временников»[161]. Интересующихся я отсылаю к ней, а здесь я лишь вкратце упомяну главных авторов и их идеи.
Первый «Временник», выпущенный в 1923 году «Евразийским книгоиздательством», получил подзаголовок «Книга 3», что свидетельствует о том, что евразийцы видели в нем продолжение первых двух сборников («Исход к Востоку» (1921) и «На путях» (1922)). В предисловии евразийцы говорят о себе как о преемниках славянофилов, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и К. Н. Леонтьева, но подчеркивают, что «содержание евразийства не вычитано в книгах», что в его возникновении сыграл решающую роль «личный опыт» основоположников, имея в виду опыт катастрофы мировой войны, революций и гражданской войны в России. В сборнике девять статей[162]. Кроме основателей евразийства: Трубецкого, а также Савицкого и Сувчинского (последние представлены сразу двумя статьями), во «Временнике» участвуют философ Николай Сергеевич Арсеньев (1888–1977), историк Мстислав Вячеславович Шахматов (1888–1943) и экономист Яков Дмитриевич Садовский (1891–1925). Следует отметить, что Садовский опубликует в евразийских изданиях всего две статьи и умрет в 1925 году, а Арсеньев так и останется автором одной статьи в евразийских сборниках. Вместе с тем в первой книге «Временника» содержались наброски нескольких важнейших концепций евразийского мировоззрения. В статье «Подданство идеи» П. Н. Савицкий вводит понятие идеократии (в этой статье она фигурирует под названием «идеоправство») и «идеи-правительницы». Впоследствии это будут очень важные термины евразийского тезауруса[163], при помощи которых евразийцы станут характеризовать как эволюцию западных форм государственности от либеральных демократий до идеологически фундированных автократий, так и свой собственный идеал государства («евразийская идеократия»).
В статье «Инобытие русской религиозности» П. П. Сувчинский вводит еще один важный евразийский термин «бытовое исповедничество» (который иногда сближают с понятием «теономная культура» П. Тиллиха[164]). Позднее евразийцы будут указывать на него как на специфичную черту русской религиозности, сближающую русских с представителями исламских культур Евразии.
Трудно переоценить значение статьи Н. С. Трубецкого «Вавилонская башня и смешение языков». Общеизвестно, что именно в ней он ввел одно из важнейших понятий лингвистики – понятие «языкового союза» (как антипода «языковой семьи»), которое потом Савицкий использует в своей структурной географии, чтобы указать на еще одну перекличку между географическими и культурными границами в месторазвитии. Но даже не это главное. Эта статья Трубецкого содержала теологическое обоснование отрицания универсалистской философии истории и культуры, с чего и началось евразийство. Евразийцам часто приходилось сталкиваться с упреками: как интеллектуалы, заявляющие о своей христианской религиозности, могут отрицать бытие единого человечества, общечеловеческую и даже общехристианскую культуру? В своей статье Трубецкой пишет, что стремление культур и языков к дроблению есть следствие наказания Божьего, данного людям за описанное в Библии «вавилонское столпотворение», то есть за попытку создать единую общечеловеческую культуру на основе материализма и безбожия. Грех европоцентристов, по Трубецкому, – попытка навязать всем народам культуру Европы как высшую и таким образом уничтожить, нивелировать другие культуры. Это невозможно и противоречит воле Бога, так что искусственно созданная западная суперкультура все равно разрушится, но это нанесет непоправимый ущерб незападным культурам и принесет народам много страданий. Даже христианство, по Трубецкому, всего лишь «прививка трансцендентного», но задача каждого народа, прошедшего через эту «прививку», создать свою собственную христианскую культуру.
Наконец, Я. Д. Садовский в статье «Оппонентам евразийства» вводит термин «демотия», на что указывает П. Н. Савицкий в своей статье 1931 года «Идеи и пути евразийской литературы»[165]. Теорию демотии будет разрабатывать евразийский философ права Н. Н. Алексеев, противопоставляя ее, как народную демократию, демократии буржуазной, либеральной.
Четвертая книга «Евразийского временника» (переизданная в этом томе) вышла в 1925 году в Берлине. В ней уже тринадцать статей. Кроме Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, П. П. Сувчинского и М. В. Шахматова в сборнике участвуют В. Н. Ильин, В. Э. Сеземан, Г. В. Вернадский. Богослов, философ и искусствовед Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), философ и историк Лев Платонович Карсавин (1882–1952) и историк Георгий Владимирович Вернадский (1888–1973) станут крупными теоретиками евразийства (В. Н. Ильин и Л. П. Карсавин как религиозные философы[166], а Г. В. Вернадский как историк).
Концептуально четвертая книга «Евразийского временника» также обогатила евразийство. Самое главное, что она привнесла, – историософскую концепцию (К. Б. Ермишина даже называет четвертую книгу «Временника» «историософской»[167]). В статье Г. В. Вернадского «Два подвига Св. Александра Невского» было предложено новое понимание вхождения средневековой Руси в Монгольскую империю («монгольского ига» в русской истории). В традиционной русской историографии принято воспринимать это событие как исключительную трагедию, изображать монгол жестокими «дикарями-азиатами», а русских – высокоразвитым европейским народом, который, став жертвой степняков, спас Европу от азиатского нашествия. Этот взгляд на монгольское иго был характерен для традиционных русских историков (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев), он преподносится у нас и сейчас со школьной скамьи в качестве «очевидной истины». Евразийцы предложили иной взгляд, более толерантный по отношению к монголам и проистекающий из антиевропоцентристских интенций. Г. В. Вернадский в своей статье напоминал, что в XIII веке русским грозили не только степные кочевники с юго-востока, но и католические рыцари с северо-запада. И если первые были равнодушны к религиозности русских и даже поддерживали православную церковь, отказавшись облагать ее налогом, то вторые были намерены искоренить русское православие и насадить среди русичей католицизм. Поскольку же православие по евразийцам было и остается ядром русской этнической идентичности, выбор Александра Невского в пользу монгольской Орды, а не Запада представляется Г. В. Вернадским спасительным.
Взгляд на «монгольские иго» не как на абсолютное зло, а как на событие, имевшее и положительные последствия, стал новацией евразийцев[168], которую большинство русских, воспитанных на ненависти к монголам, олицетворявшим безжалостных завоевателей, восприняло как скандальную и эпатажную. Вот как эмоционально реагировал на это, например, известный русский националист И. А. Ильин: «Мы пока еще, слава Богу, не подчинены “евразийцам”; комсомол еще не весь “уверовал” в чингисханство, не передал еще власть над русским улусом 4 изобретательным приват-доцентам и не развернул еще своего грядущего урало-алтайского чингис-х-а-м-с-т-в-а…» И далее: «…для того ли мы 350 лет одолевали татарщину и ее нашествия (последнее нашествие на Москву Казы-Гирея имело место в 1591 г.), чтобы искать спасения в ее одоленной и отмершей стихии?»[169]
Азиатофилией проникнута и статья Н. С. Трубецкого «О туранском элементе в русской культуре», где Трубецкой анализирует национальный характер и культуру туранцев (прежде всего тюрков) и указывает на их сходство с русскими культурой и характером.
В статье П. Н. Савицкого «Хозяин и хозяйство» предпринимается попытка метафизического обоснования экономической теории евразийства и поиска «третьего пути» между социализмом и капитализмом.
Наконец, в статье М. В. Шахматова из четвертого «Евразийского временника» впервые появится понятие «государства правды» для обозначения русской политико-правовой традиции и ее отличий от традиции Запада. Эту концепцию впоследствии будет развивать евразийский правовед Н. Н. Алексеев.
Обратимся к последнему «Евразийскому временнику». Он вышел в Париже в 1927 году и получил подзаголовок «Книга 5». В нем десять статей, из новых авторов появились правовед Николай Николаевич Алексеев (1879–1964), востоковед Василий Петрович Никитин (1885–1960), историк Сергей Германович Пушкарев (1888–1984) и философ Семен Людвигович Франк (1877–1950). Философ С. Л. Франк – фигура случайная для евразийства, евразийских идей он не разделял и не скрывал это, сближал с евразийцами его лишь антикоммунизм. Историк С. Г. Пушкарев также вскоре отойдет от евразийства и впоследствии будет осуждать свое юношеское увлечение евразийством (хотя П. Н. Савицкий и позднее высоко оценивал его вклад в историософию евразийства). Н. Н. Алексеев, как уже говорилось, останется в евразийском движении до конца, став специалистом по евразийскому правоведению, создателем теорий гарантийного государства, правообязанностей и федерализма[170] (здесь он сменил М. В. Шахматова, который покинул ряды евразийцев, будучи не согласным с азиатофилией историософии евразийцев). В. П. Никитин будет дальше (до 1930 года) сотрудничать с евразийскими изданиями как востоковед (тюрколог и курдолог), чьи исследовательские интересы касались Ближнего Востока, а также Китая. В пятом «Временнике» привлекают внимание статья философа Л. П. Карсавина «Основы политики» и «Феноменология революции». Карсавин к тому времени стал играть роль «официального философа евразийского движения», вписав идеи евразийства в свою концепцию персоналистического всеединства. В статье «Основы политики» он отстаивал мысль, что народ является коллективной личностью и субъектом исторического процесса. В государстве он видел залог духовно-личностного единства культуры. В статье «Феноменология революции» Карсавин прослеживал закономерные фазы революции, приходя к выводу, что вслед за анархией и властью революционеров-фанатиков должны прийти новые люди – создатели нового, послереволюционного государства. Очевидно, что евразийцы мыслили себя как вождей этих новых созидателей и государствостроителей.
Кроме того, в статье «Монгольское иго в русской истории» Г. В. Вернадский развивает евразийский взгляд на русскую историю, согласно которому вхождение Руси в державу монголов в средние века имело и положительное значение, приобщив Русь к миру Востока. Н. Н. Алексеев в статье «Советский федерализм» приветствует федеративное устройство советского государства, но ратует за переход от национального к областному федерализму.
Таковы были основные идеи последнего, пятого «Временника». Выпуску шестого «Временника», который евразийцы замыслили, помешал раскол на «правых» и «левых», который произошел в 1928–1929 годах и который открыл новый, следующий этап в истории эмигрантского евразийства.
Классический же период этой истории, на который пришлось издание «Временников» (1923–1927) был временем расцвета движения, строительства широкой междисциплинарной программы и идеологии. Наряду с «Временниками» и «Хрониками» евразийцы в этот период выпустили два коллективных манифеста («Евразийство: опыт систематического изложения» (1926), «Евразийство (формулировка 1927 года)», ряд принципиально важных книг в «Евразийском книгоиздательстве»: И. Р. (Н. С. Трубецкой) «Наследие Чингисхана», Н. С. Трубецкой «К вопросу русского национального самопознания», П. Н. Савицкий «Россия – особый географический мир», «Географические особенности России» и др.
В этих манифестах и книгах развивались идеи, обозначенные в «Евразийских временниках». Можно сказать, что к концепциям первоначального евразийства (1921–1923), которые составляли ядро евразийства (о множественности культурных миров, о мире России-Евразии, о революции как конце европейско-русской, западнической культуры и шансе обновления России), добавились несколько важных концепций (о демотии, о туранском элементе русского характера, об относительно положительном значении монгольского периода в русской истории, о федерализме, о коллективной личности народа), превратив евразийство из набора нескольких дерзких парадоксов, каковым оно предстало в первых сборниках, в идеологию, охватывающую основные сферы мировоззрения[171].
Конечно, с «Евразийскими временниками» не все так просто, как кажется при беглом их прочтении. Специалистам по евразийству известно, что для того чтобы их понять, следует учитывать контекст, в частности, ту эпистолярную полемику, которую вели редакторы и авторы «Временников» при их издании. В действительности в среде евразийцев тогда шли горячие споры, которые они до поры скрывали от не очень дружелюбной к ним окружающей общественности, но которые потом привели к расколу евразийства. Нужно учитывать и полемику евразийства с их критиками из среды эмигрантов – от П. Н. Милюкова до И. А. Ильина. Обо всем этом уже много написано современными евразийствоведами (см. работы М. Байссвенгера, С. Глебова, Б. В. Назмутдинова, К. Б. Ермишиной, Б. Е. Степанова и др.).
Вместе с тем и популярное издание – простая перепубликация с минимально необходимыми комментариями, – безусловно, важное и нужное событие в культурной жизни современной России. Евразийские идеи живут и продолжают интересовать широкие круги нашего общества. В издательском проекте, который реализует П. В. Зарифуллин, ценно еще то, что произведения евразийцев выпускаются с соблюдением хронологического порядка, так, как они издавались сто лет назад. Это позволяет читателю проследить эволюцию идей классического евразийства. К трем изданным в 2021 году сборникам «Утверждений»[172] теперь добавляется четвертый и остаются только «Евразийский временник» 1927 года (Книга 5), «Евразийский сборник» 1929 года (Книга 6) и сборник 1931 года «Тридцатые годы» (Книга 7). Зная энергию, энтузиазм, любовь к русской культуре (настоящей, исконной, скифско-славяно-туранской!) Павла Зарифуллина, можно не сомневаться, что и их читатели рано или поздно получат для своих библиотек. Хочу выразить Павлу огромную благодарность и восхищение его подвижническим трудом!
Рустем Вахитов,
кандидат философских наук,
исследователь русской и советской философии