Он ушёл через двор обычным шагом, ни разу не оглянувшись. Только у ворот внезапно прихромал, ссутулился и стал похож на мелкого торговца, которому не повезло с товаром. Через несколько мгновений затерялся среди людей.

До вечера я успел проверить оружие, выбрать тёмный плащ и найти плотную полосу ткани, которой можно было закрыть нижнюю часть лица. Не лучшая маскировка: рост, голос и движения всё равно могли запомнить. Но ночью среди незнакомцев этого хватит, чтобы потом меня не опознали на улице с первого взгляда.

Рябой заметил сборы.

— Куда?

— По делу.

Он посмотрел на меч, нож и кольчугу под плащом.

— Дело, значит, кусается.

— Возможно.

— Людей берёшь?

— Не наших.

Рябой молчал несколько секунд. Он был моим помощником, а не нянькой, и понимал, когда приказ не обсуждается. Но оставить всё без замечания тоже не мог.

— Тогда хотя бы скажи, когда начинать тебя искать.

— Если не вернусь к утру — не ищи.

— Удобно.

— Рябой.

— Понял. Ты десятник, я помощник и должен сидеть здесь, пока ты один лезешь туда, о чём не хочешь рассказывать.

— Именно.

— Хороший порядок.

В его голосе не было почтения, но приказ он принял.

— Сотнику что сказать?

— Ничего. Если спросит — ушёл проверить человека.

— Какого?

— Ненадёжного.

Рябой окинул меня взглядом.

— Тогда даже врать не придётся.

Я вышел после заката.

Место Вьюн выбрал удачное: старая глиняная яма в стороне от дороги, заросшая кустами и молодыми берёзами. Когда-то отсюда брали глину для печей, теперь на дне стояла промёрзшая вода, а по краям можно было прятать людей так, что с дороги их не заметишь. Подходили они разными тропами, по одному и группами. Одни здоровались с Вьюном, другие делали вид, будто видят его впервые.

Я стоял у дерева, закрыв лицо тканью, и считал.

Двадцать шесть.

Вьюн всё-таки собрал больше, чем обещал.

С первого взгляда становилось понятно, почему таких не берут в обычный отряд. Один был огромен, широк в плечах и всё время трогал рукоять топора, словно боялся, что тот убежит. Другой, худой и длиннорукий, не выпускал изо рта улыбки, хотя никто не шутил. Третий держался дальше всех и вздрагивал всякий раз, когда рядом громко говорили; при этом на поясе у него висели два ножа, оба стёртые от постоянного использования.

Был там низкий мужик с изрезанными ушами, который первым делом пересчитал всех присутствующих и спросил, сколько долей будет в добыче. Был молчаливый седой с коротким копьём. Он не задавал вопросов, только проверил остриё и встал так, чтобы видеть сразу два выхода из ямы. Ещё один пришёл пьяным, но держался на ногах слишком ровно: притворялся. Зачем — пока неясно.

— Это все? — спросил я Вьюна.

— Все, кто согласился прийти.

— Я просил тех, кто умеет драться.

— А я не успел устроить состязание.

Люди постепенно замолкли и повернулись к нам.

— Где деньги? — спросил мужик с изрезанными ушами.

— После дела, — ответил я.

Он сплюнул.

— Так не договаривались.

— Договаривались со мной, — вмешался Вьюн. — Я сказал: часть перед выходом, остальное после.

— Тогда давай часть.

Вьюн достал кошель. Шум сразу стал тише. Серебро разошлось по рукам быстро, но не настолько, чтобы люди потеряли интерес к основной плате. Я следил, кто считает монеты, кто кусает, кто прячет сразу, а кто оглядывается на соседа. Последние беспокоили больше всего.

Когда задаток закончился, мужик с ушами поднял голову.

— А если кто помрёт?

— Его доля останется у меня, — сказал я.

По толпе прошёл недовольный гул.

— Нет, — возразил высокий с топором. — Мёртвому деньги не нужны. Делить между живыми.

Несколько человек поддержали.

Вьюн повернулся ко мне вполоборота и тихо сказал:

— Лучше согласиться. Они теперь будут считать чужую смерть прибылью, но хотя бы не решат, что ты наживаешься на них.

— Доля погибшего делится между теми, кто закончит дело, — объявил я. — Но деньги получите только после возвращения.

— Почему не сейчас? — выкрикнул кто-то сзади.

— Потому что половина из вас исчезнет в темноте.

Кто-то засмеялся. Несколько человек заговорили одновременно, доказывая, что уж они-то точно не уйдут.

— Он прав, — сказал Вьюн. — Я бы ушёл.

Смех стал громче.

— Ты и с чужими деньгами уйдёшь, — бросил мужик с ушами.

— Не уйду. Я честный вор.

— Таких не бывает.

— Потому и ценюсь дорого.

Он поднял пустой кошель и показал всем.

— За плату отвечаю я. Меня знаете. Если заказчик обманет — сначала режете меня, потом ищете его.

— А чего сначала тебя?

— Потому что меня найти проще.

Это их убедило лучше любых клятв. Люди ещё ворчали, но расходиться никто не стал. Я велел ждать и не шуметь. До усадьбы предстояло идти не сейчас: слишком рано, слишком много следов на дороге и слишком много времени для сомнений. Лучше было выступить позже, когда охрана привыкнет к ночи, а город окончательно уснёт.

Часа через два я пересчитал людей снова.

Четырнадцать.

Остальные исчезли. Кто-то ушёл по одному, кто-то парами. Один даже оставил старую шапку на ветке, будто рассчитывал, что вместо него посчитают её. Вьюн нашёл шапку, надел и с мрачным видом заявил:

— Теперь нас пятнадцать.

— Сними.

— Тогда снова четырнадцать. Это хуже.

Четырнадцать наёмных головорезов, Вьюн и я. Шестнадцать человек против двенадцати-пятнадцати охранников и велесовичей в подвале. Я рассчитывал хотя бы на двоих против каждого противника после снятия часовых. Теперь такого преимущества не было.

— Мало, — сказал я.

— Больше сегодня не будет, — ответил Вьюн. — Можно отменить.

— Нельзя.

Я затянул ткань на лице плотнее и вышел к оставшимся.

— Слушайте внимательно. В усадьбе держат двух женщин. Их не трогать. Даже руками не хватать без необходимости. Пленных не убивать, пока я не разрешу. Сначала дело, потом грабёж. Кто полезет за добычей раньше времени — останется без платы.

— А если добычу другие заберут? — спросил мужик с ушами.

— Тогда отберёшь после боя.

— У кого?

— У того, кто взял.

Он подумал и кивнул. Такой порядок ему нравился.

— Если кто-то попытается предать нас охране, — продолжил я, — убью сам.

Худой с вечной улыбкой тихо рассмеялся.

— В ткани страшнее?

— Проверь.

Он перестал смеяться, но улыбка осталась.

Седой с копьём осмотрел соседей и спросил только:

— Сколько часовых?

— Семь. Трое у главного входа, по двое у боковых.

— Собаки?

— Две. Опасна одна.

— Стены?

— Местами обгорели, но двор закрыт. Идём тремя группами. Каждая снимает своих часовых одновременно. После этого сходимся во дворе.

— А если не снимет? — спросил Вьюн.

— Тогда шум начнётся раньше.

— Хороший план.

— Другого нет.

Высокий с топором проверил лезвие большим пальцем. Мужик с ушами снова пересчитал людей, на этот раз явно прикидывая будущие доли. Тот, что притворялся пьяным, перестал шататься и затянул пояс. Трусливый с двумя ножами шептал себе под нос, но уходить не собирался.

Я посмотрел на них и окончательно понял, с кем иду.

Это не был отряд. У них не было общего строя, общего долга и даже общей причины вернуться. Их удерживали только деньги, жадность и слово Вьюна. В бою этого могло не хватить.

Но мать и сестра ждали в подвале, а до утра их могли уже увезти.

— Выступаем, — сказал я.

До усадьбы шли растянувшись. Я не позволил сбиваться в кучу: двое впереди, остальные с промежутками, будто люди возвращаются из разных мест и случайно выбрали одну дорогу. Вьюн несколько раз исчезал в темноте и снова появлялся рядом, каждый раз с другой стороны. Остальные старались делать так же, но быстро выяснилось, что умение красть кошель не всегда означает умение двигаться бесшумно по мерзлой земле.

Леший ждал нас в овраге неподалёку от усадьбы. Я заметил его только потому, что он сам высунул из кустов руку и поманил пальцем.

— Все пришли? — спросил он шёпотом.

— Кто не сбежал.

Леший пересчитал людей, загибая пальцы, потом сбился, начал заново и на середине бросил.

— Много плохих лиц.

— Хороших не нашлось.

— Хорошие ночью дома сидят.

Он коротко объяснил, где что изменилось. Молодую собаку перевели ближе к главному входу, один из часовых ушёл внутрь, зато появился новый у боковой калитки. Значит, схема оставалась почти прежней: трое впереди, по двое с боков. Семь человек, которых требовалось убрать одновременно и без шума.

Я разделил людей на три группы. Вьюну дал левый вход и четверых. Седому с копьём — правый и ещё четверых. Главный оставил себе: там было трое часовых, собака и самый короткий путь к дому. Со мной пошли Леший, высокий с топором, мужик с изрезанными ушами и двое самых тихих из оставшихся.

— Топор не трогай, пока не начнётся драка, — приказал я высокому.

— А чем?

Я протянул ему нож.

Он взял двумя пальцами и посмотрел так, словно я дал ему иглу.

— Маленький.

— Зато не звенит.

— Топор тоже не звенит, если попасть сразу.

— Если не попадёшь, услышит весь двор.

Высокий пожал плечами и убрал нож за пояс.

— Тогда попаду.

Я всё же оставил ему топор, но велел идти последним.

Перед тем как разойтись, ещё раз повторил:

— Снимаем часовых и ждём. Никто не лезет дальше, пока не увидит мой знак. Если одна группа поднимет шум, остальные не бегут сразу во двор. Сначала заканчивают своё.

Мужик с ушами тихо фыркнул:

— А если тебя там уже зарежут?

— Тогда Вьюн решит.

— Почему он?

— Потому что знает, за что вам платят.

Вьюн поднял ладонь.

— Я против.

— Поздно.

Он выругался и повёл своих в темноту.

Мы обошли усадьбу по низине. Сгоревший дом возвышался над двором чёрным остовом, но рядом с ним стояла уцелевшая пристройка, крытая новой тесовой кровлей. Из щелей пробивался тусклый свет. У ворот прохаживался один часовой, двое грелись у жаровни. Собака лежала под навесом, положив морду на лапы.

Леший опустился на четвереньки, набрал в ладонь земли и подбросил. Ветер шёл от двора к нам.

— Учует поздно, — прошептал он. — Но учует.

Я показал на часового у ворот, потом на двоих у огня. Первого взял на себя. Мужик с ушами и один из тихих — сидящего слева. Второй тихий с высоким — правого. Леший должен был подойти к собаке, насколько получится, и отвлечь её, если проснётся раньше времени.

Он ткнул себя пальцем в грудь и беззвучно изобразил обиженного.

— Да, ты, — прошептал я. — Кто ещё умеет выглядеть как человек, которого можно не замечать?

Леший довольно расплылся в улыбке и исчез под стеной.

Мы ждали, пока облако закроет луну. Потом двинулись.

Часовой у ворот повернулся спиной, чтобы плюнуть в снег. Я оказался рядом прежде, чем он выпрямился. Ладонь легла на рот, нож вошёл под рёбра снизу вверх. Он дёрнулся всем телом, ударил пяткой по створке, но звук вышел глухим. Я удержал его и медленно опустил на землю.

Метка под одеждой потяжелела, приняв смерть целиком.

У жаровни всё закончилось почти одновременно. Мужик с ушами прижал своего к стене и резанул по горлу. Кровь хлынула на рукав, но часовой только захрипел. Второй успел заметить движение и повернуть голову. Высокий зажал ему рот одной рукой, другой дважды ударил ножом в шею, после чего с явным раздражением сунул клинок мне обратно.

— Топором было бы быстрее.

Смерти рядом отозвались в метке двумя короткими холодными толчками. Не так, как смерть от моей руки: лишь малая часть каждой втянулась внутрь и осела под сердцем.

Собака подняла голову.

Леший уже сидел перед ней на корточках и протягивал кусок сала. Где он его взял, я не знал. Собака втянула воздух, тихо зарычала, но не лаяла. Леший покачал перед ней салом, подполз ближе и вдруг резко схватил за морду. Нож мелькнул один раз. Собака задёргалась на цепи, когти заскребли по мёрзлой земле. Он держал её, пока тело не обмякло.

Слева дважды мигнул заслонённый огонёк. Вьюн справился.

Справа знак появился чуть позже.

Семь часовых были мертвы.

Мы вошли во двор.

Первые несколько мгновений казалось, что всё получилось. Никто не кричал, двери оставались закрыты, в окнах не двигались тени. Люди Вьюна стекались к дому, пригибаясь и озираясь. Один уже потянулся к поясу убитого, но я ударил его по руке.

— Потом.

Он оскалился, однако отступил.

И тогда старая собака под навесом проснулась.

Леший предупреждал, что она почти не встаёт. Почти оказалось недостаточно. Собака подняла седую голову, увидела нас и залаяла — сипло, надрывно, но достаточно громко.

В доме сразу загрохотало. Кто-то опрокинул лавку, хлопнула дверь, раздался крик:

— Тревога!

— К стене! — приказал я.

Не все послушались. Половина людей бросилась к дверям, надеясь ворваться раньше, чем охрана соберётся. Дверь распахнулась им навстречу. Первый вышедший ударил копьём и пробил одному из нападавших живот. Тот ещё сделал шаг, посмотрел вниз на древко и завыл.

Следом из дома вышли остальные.

Семеро.

Они не метались и не пытались разбежаться по двору. Встали перед крыльцом плотной группой, выставили копья и щиты. Не дружина, но командовал ими человек, который понимал, что делает.

— Не лезть! — крикнул я. — Обойти!

Мои люди остановились. Не потому что услышали приказ, а потому что увидели копья.

Охрана шагнула вперёд.

Первый удар пришёлся в высокого с топором. Он отбил древко лезвием и попытался прорваться между двумя копейщиками, но получил щитом в лицо. Рядом другой наёмник схватился за древко обеими руками, потянул на себя и открыл бок. Меч вошёл ему под мышку.

Двух потеряли за несколько вдохов.

Остальные попятились.

— Назад! — закричал кто-то. — Нас обманули!

— Там их больше!

— Уходим!

Один из людей Вьюна развернулся ко мне. Худой, с вечной улыбкой. Теперь не улыбался.

— Это ты нас сюда привёл.

Он рванул нож из-за пояса и бросился.

Вьюн оказался между нами быстрее. Ударил снизу, коротко, без размаха. Нож вошёл нападавшему под правые рёбра. Тот остановился, посмотрел на Вьюна с удивлением и согнулся.

— Печень, — выдохнул Вьюн, удерживая его за плечо. — Плохо тебе.

Он выдернул нож. Мужчина упал на колени и завалился набок.

Другой уже бежал к воротам. Никто его не остановил.

Третий выбросил оружие и поднял руки.

— Стойте! — крикнул он охране. — Мы его отдадим! Он заказчик! Забирайте его, только нас выпустите!

Копейщики замедлились.

Я подошёл к предателю раньше, чем тот успел сказать ещё что-нибудь, и ударил ножом в горло. Он захлебнулся собственным голосом и упал мне под ноги.

Метка приняла смерть целиком.

— Ещё кто-нибудь хочет договориться?

Люди смотрели не на охрану. На меня.

Кто-то попятился.

Кто-то поднял нож, но пока не решил, в какую сторону его направить.

Над телом убитого появился Леонтий. Спокойный, бледный, с тем выражением лица, которое означало, что он видит всё и не одобряет ничего.

— Ты действительно собираешься заставить их страхом? — спросил он.

— Другого времени нет.

— Время есть всегда. Иногда его просто не хватает для хорошего решения.

— Тогда предложи быстрое.

Леонтий посмотрел на мертвеца у моих ног. Потом опустился и вошёл в тело.

Труп дёрнулся.

Люди отшатнулись. Убитый медленно поднял голову. Кровь продолжала течь из рассечённого горла, губы шевельнулись не сразу.

— Он такой, — прохрипело тело чужим, тяжёлым голосом. — Он может.

Кто-то отшатнулся, кто-то выронил нож.

Мертвец повернул голову ко мне.

— Убил меня. Душу взял. В плен держит.

— Колдун, — прошептал мужик с ушами.

Труп усмехнулся окровавленным ртом.

— Тёмная тварь.

Леонтий покинул тело. Оно рухнуло лицом в снег.

Несколько мгновений никто не двигался.

Потом охрана снова пошла вперёд.

Я поднял нож.

— Либо вы сейчас дерётесь, а я вам помогаю, либо я начну убивать вас раньше них.

Люди Вьюна поверили.

Не мне — мертвецу.

Они заорали и бросились на копья всей толпой.

Строя не получилось. Кто-то ударил первым, кто-то пытался обойти, двое одновременно вцепились в один щит. Но теперь их было больше, и главное — они перестали думать о бегстве.

Я дождался, пока копья свяжут нападавших, и открыл знак.

Мир замедлился.

Не настолько, чтобы стать неподвижным. Просто движения людей сделались тяжёлыми и понятными. Я увидел, как один копейщик вонзил оружие в грудь наёмника и не успел выдернуть. Обошёл его сбоку и ударил под край шлема.

Первый.