Леший всё ещё торчал возле мёртвого боярина, хотя смотреть там было уже не на что. Голова Доброгоста лежала на сбитом войлоке, повёрнутая щекой к земле; запёкшаяся кровь почернела на усах, открытый глаз затянулся мутной плёнкой. Леший сидел перед ним на корточках, прикладывал ладонь к уху и время от времени согласно кивал, будто покойник продолжал рассказывать что-то любопытное.

Когда я подошёл, он приложил палец к губам и сердито зашикал:

— Не мешай. Он почти сознался, куда спрятал вторую жену.

— У него и первой не было.

— Потому и спрятал хорошо.

Леший вдруг вскочил, прижал обе руки к груди и, выпучив глаза, заговорил тонким голосом:

— Не губи, добрый человек! Всё отдам! Деньги отдам, дом отдам, жену отдам!

Потом согнулся, изобразил второго участника разговора и прохрипел:

— Нет у тебя жены.

— Тогда чужую отдам!

Он оттолкнул невидимого собеседника, отскочил к стене и рассмеялся. Выходило нелепо, громко и нарочито. Так кривляются перед детьми на торгу или перед стражниками, которым хочется показать, что перед ними безобидный дурак. Только глаза у Лешего оставались совершенно трезвыми.

— Закончил? — спросил я.

— С ним — да. С тобой ещё нет.

Он пнул носком сапога войлок рядом с головой Доброгоста, но самой головы не коснулся.

— К усадьбе собрался?

— Сначала ты.

Леший перестал ухмыляться.

— Я?

— Разведаешь. Прямо сейчас. Сколько там людей, как стоят, где входы, откуда можно подойти сразу несколькими группами. В драку не лезь и никого не пугай. Мне не нужны трупы во дворе и переполох раньше времени.

Он выслушал без перебиваний, только в конце почесал грязным ногтем висок.

— А собак считать?

— Всех, кто может поднять шум.

— Тогда и гусей придётся. Гуси — дрянь. Клюются, орут и ничего не понимают. Почти как бояре, только пользы больше.

— Леший.

— Понял я. Люди, двери, окна, собаки, гуси, если попадутся. Погляжу, где держат женщин и можно ли подобраться, не разбудив весь двор.

Вот теперь он говорил нормально. Быстро, точно, без привычной чепухи. Я ещё раз напомнил, что в усадьбу лезть нельзя, но Леший уже снова ссутулился, вытянул шею, подобрал с земли обломок палки и заковылял прочь, подволакивая левую ногу. Через десять шагов остановился, оглянулся и старчески прокряхтел:

— Подайте убогому на хлебушек! А лучше на мясо. Хлеб у меня в зубах застревает.

— Иди уже.

Он показал мне язык и зашаркал дальше. У поворота походка на мгновение стала обычной, лёгкой и быстрой, но, заметив двух прохожих, Леший тут же согнулся ещё сильнее и принялся ругать их за то, что они украли у него молодость. Прохожие ускорили шаг. На безумного старика они смотрели с раздражением, но без опаски. Именно этого он и добивался.

Я задержался возле Доброгоста. После его смерти всё могло измениться в течение нескольких часов. Тот, кто держал мать и сестру, мог решить, что пленницы больше не нужны, перевести их в другое место или просто убрать вместе с людьми, знавшими слишком много. Оставалось надеяться, что подчинённые ещё не получили нового приказа и продолжают исполнять старый.

Надежда была плохим планом. Другого пока не имелось.

До казармы я дошёл без приключений, но последние улицы помнил плохо. Дважды ловил себя на том, что остановился посреди дороги и не сразу понимал, куда собирался свернуть. Две ночи без сна, драка, погоня и смерть Доброгоста наконец потребовали оплату. Тело ещё шло, потому что я ему приказывал; голова уже начинала отказываться.

Рябой сидел во дворе, положив щит на колени, и менял рассохшийся ремень. Он проводил меня взглядом от ворот до лавки и только после этого спросил:

— Ты вторую ночь где пропадаешь?

— По делам.

— Я вижу, что не у девки. После девки мужик бывает уставший, но довольный. А у тебя рожа такая, будто девка была с топором и выиграла.

Я сел и принялся развязывать пояс. Пальцы дважды соскользнули с узла.

— Не начинай.

— Я ещё не начал. Сколько ты спал?

— Потом посплю.

Рябой отложил ремень и поднялся. Он не пытался говорить мягко, не заглядывал в глаза и не изображал заботу. Просто встал передо мной так, чтобы пришлось либо слушать, либо оттолкнуть его.

— Нет, Нечай. Потом ты поведёшь людей и забудешь заметить то, что в другой день увидел бы сразу. Или отдашь правильный приказ на полвздоха позже. Тебя убьют — это твоё дело. Из-за тебя убьют остальных — уже моё.

— Я десятник.

— Я помню. Ты тоже иногда вспоминай.

Рябой оглянулся на двор. Гридя возился с копейным ремнём, двое других спорили у стены, кому достался щит полегче. Никто нарочно нас не слушал, но голоса вокруг стали тише.

— Я заберу десяток за город, — продолжил Рябой. — В полном снаряжении. Погоняю строем, заставлю побегать со щитами, проверю, кто после первых ста шагов начинает дышать как дохлая кобыла. Шесть часов тебе хватит, чтобы перестать шататься?

— А если сотник спросит, куда делся я?

— Скажу, что ты послал меня тренировать людей.

— Он не поверит.

— Конечно не поверит. Сотник не дурак. Но если я скажу, что ты свалился без памяти, он придёт проверять. Так что выбирай: немного соврать ему или проснуться от сапога в рёбрах.

Я посмотрел на Рябого внимательнее. Он и раньше прикрывал слабые места десятка, подсказывал людям, поправлял строй, следил за оружием. Но делал это как бывший гридень, которому тяжело смотреть на неумелых новобранцев. Сейчас он впервые брал на себя не отдельную работу, а ответственность за всех — и за меня вместе с ними.

— Шесть часов, — согласился я. — Не больше.

— Если через шесть не проснёшься, вылью на тебя ведро.

— Только попробуй.

— Вот уже лучше. Злиться начал, значит, ещё не совсем помер.

Он отвернулся и гаркнул десятку собираться. Гридя первым спросил, куда их ведут, и тут же пожалел.

— За город, — ответил Рябой. — Учиться не путаться под ногами.

— А можно я уже умею?

— Можно. Там и проверим.

— А доспех зачем? Мы же только проверять.

— Чтобы тебе было тяжелее врать.

Через четверть часа двор наполнился привычной руганью, звоном железа и тяжёлым стуком щитов. Рябой заставил взять всё боевое: копья, щиты, шлемы, защиту. Даже Гридя, надеявшийся отделаться одним поддоспешником, получил по затылку свёрнутым ремнём и побежал за кольчугой. Я дождался, пока они выйдут со двора, хотя сидел уже с закрытыми глазами. Дальше держаться на одном упрямстве не имело смысла.

До лавки я, кажется, добрался сам.

Сотник вошёл в казарму, когда я уже спал.

Во всяком случае, потом мне казалось, что вошёл именно он. Дверь открылась без скрипа, тяжёлые шаги приблизились и остановились у самой лавки. Я видел его будто сквозь мутную воду: широкий пояс, край плаща, руку на рукояти меча. Лица разглядеть не мог, но знал, кто стоит рядом.

Сотник долго смотрел на меня. Я ждал окрика. Потом удара сапогом. Потом приказа немедленно встать, назвать причину и готовиться к наказанию. Заснуть посреди службы, когда твои люди ушли неизвестно куда, — за такое можно было лишиться платы, получить плетей или и того и другого. Любой из этих вариантов звучал правдоподобнее того, что произошло.

Сотник повернулся и тихо вышел, не разбудив меня.

Или мне это приснилось.

Проснулся я ближе к обеду и некоторое время лежал, разглядывая пустой проход между лавками. В казарме никого похожего на сотника не было. Спина не болела, денег никто не потребовал, значит, либо он не приходил, либо увиденное почему-то оставил при себе. Оба объяснения мне не нравились.

За стеной раздались голоса, и во двор втянулся десяток. Рябой сдержал слово: вернул людей примерно через шесть часов и постарался за это время выжать из них всё, что мог. Первым шёл он сам, потный, грязный, но вполне довольный. Остальные выглядели хуже. Гридя держал копьё на плече и смотрел на него с такой ненавистью, будто именно копьё придумало весь сегодняшний день.

— Живой? — спросил Рябой, увидев меня.

— Пока да.

— Жаль. Я уже обещал Гриде твою ложку.

Гридя встрепенулся:

— Не обещал.

— Теперь обещал.

— Мне чужой не надо. Я своей ем.

— Вот поэтому ты ничего в жизни не добьёшься.

Они побросали щиты к стене и потянулись к еде. Никто не рассказывал, как прошла тренировка; по походке и разбитым костяшкам всё было видно и без рассказов. Один прихрамывал, второй держался за плечо, третий, садясь, промахнулся мимо лавки и едва не рухнул на пол. Рябой успел поймать его за ворот и поставил на место, не прерывая спора с Гридей о том, считается ли падение в строю попыткой бегства.

Леший появился, когда нам уже разлили кашу.

Он вошёл во двор так, будто жил здесь с самого основания казармы, подсел к столу и протянул руки к огню. Один из бойцов молча подвинул ему ломоть хлеба, другой бросил кусочек сала. К Лешему успели привыкнуть. Его подкармливали из любопытства, из жалости и просто потому, что он умел смешно ругаться на тех, кто давал мало.

Сегодня он хлеб не взял. Посмотрел на него, понюхал, состроил оскорблённое лицо и повернулся к моей миске.

Я успел накрыть её ладонью.

— Даже не думай.

Леший поднял обе руки и с достоинством отвернулся. Подождал, пока Гридя спросит Рябого, сколько ещё будет таких тренировок, сунул локоть мне под руку, подхватил миску и рванул к выходу.

— Ах ты...

Он уже был во дворе. Каша выплёскивалась через край, но Леший нёс миску бережнее, чем некоторые носят детей. За воротами он припустил ещё быстрее.

— Догони, — посоветовал Рябой. — А то он всё съест.

— Спасибо. Сам не понял.

— Плохо поспал.

Я догнал Лешего за углом соседнего сарая. Он уже не бежал, а стоял, прислонившись к стене, и спокойно ел мою кашу.

— Ты мог просто позвать меня.

— Мог.

— Тогда зачем украл миску?

— Потому что за мной ты побежал сразу. А если бы я сказал: «Нечай, пойдём поговорим», ты бы спросил зачем, потом куда, потом нельзя ли здесь. Каша быстрее.

Он доел ещё ложку и протянул миску мне.

— На. Невкусная.

— Ты половину сожрал.

— Пришлось проверить до конца.

Я забрал миску. Леший оглянулся на угол сарая, убедился, что никто не вышел следом, и присел на корточки. Кривляться перестал сразу, без перехода.

— Людей там больше, чем говорил покойник.

— Сколько?

— Я насчитал двенадцать. Потом двое сменились, а один ушёл спать. Значит, может быть пятнадцать, но меньше десяти точно не бывает.

— Они все охрана?

— Кто-то охрана, кто-то при лошадях, кто-то просто сидит и жрёт. Но если начнётся драка, оружие возьмут все. У главного входа трое, у двух других по двое. Остальные во дворе и в доме. Меняются, значит, кто-то ими командует.

— Дружинники?

Леший скривился и помотал головой.

— Нет. У дружинников снаряжение похоже и слушают они быстрее. Эти кто в чём: копья, топоры, два меча, щиты разные. Один в шлеме, остальные в шапках. Но стоять умеют и часовых меняют не когда захотелось.

— Сани видел?

— Двое. Большие. И три верховых коня в отдельной конюшне. Кони хорошие, не их. Они к ним подходят осторожно и ругаются, когда те кусаются.

Велесовичи. По крайней мере, трое. Это объясняло и коней, и то, почему обычной охране не сказали, кого именно она сторожит.

— Про пленниц что-нибудь слышал?

— Слышал. Двое у навеса спорили, сколько ещё караулить «важных баб» и почему за них не платят больше. Имен не знают. Один полез спрашивать у старшего, получил по шее и больше не спрашивал.

— Где их держат?

— В подвале под большим домом. Туда ходили с едой. Дверь снаружи запирают, но внутри тоже кто-то есть. Я слышал мужские голоса.

— Собаки?

— Две. Одна старая, почти не встаёт. Вторая молодая и злая. На цепи, но цепь длинная. К боковому входу подойти даст, к двору — нет.

Я прислонился плечом к стене. Семь часовых на трёх входах, ещё пять-восемь внутри, собака и как минимум трое велесовичей. Даже если взять десяток, пришлось бы объяснять, кого мы спасаем и почему действуем тайно от сотника. А после первой же стычки охрана успеет предупредить людей в подвале.

— Если ударить сразу с трёх сторон?

— Часовых можно снять. Потом собака заорёт. Если её первой убить, люди услышат. Если не убить — тоже услышат. А как услышат, те, что в подвале, приставят ножи к женщинам.

— Значит, надо вырезать как можно больше тихо, а потом брать главного живым.

— Можно и так.

Леший снова улыбнулся, но веселья в лице не было.

— Только тебе людей не хватит.

Мне тоже так казалось. Десяток брать нельзя. Просить сотника — ещё хуже. Старым боярам после смерти Доброгоста я доверял не больше, чем его людям. Каждый из них мог признать во мне княжича, союзника, угрозу или выгодный товар — в зависимости от того, что лучше для него самого.

Нужны были люди, которые не станут спрашивать, почему простой наёмник спасает двух знатных женщин. Люди, способные подкрасться к часовому и перерезать ему горло прежде, чем тот вдохнёт для крика. Они могли оказаться трусами, убийцами и предателями, но времени выбирать между хорошими и плохими уже не оставалось.

— Ты куда? — спросил Леший, когда я отдал ему пустую миску.

— За людьми.

— За какими?

— За теми, которых нормальные командиры в отряд не берут.

Леший облизал ложку и сунул её себе за пазуху.

— Тогда к Вьюну.

— Ложку верни.

Он посмотрел на меня с искренним возмущением.

— Так она же твоя.

— Именно.

— Жадный ты стал.

Ложку он всё-таки отдал.

К Вьюну я пошёл один. Лешего оставил у казармы: пусть доест чужой хлеб, поспит и не мелькает рядом, пока я собираю людей для тайного штурма. Чем меньше связей увидят между нами, тем лучше.

Своих брать было нельзя. Я был десятником, Рябой — моим помощником, и каждый человек из десятка подчинялся мне не за деньги на одну ночь, а на службе. Стоило повести их к усадьбе — пришлось бы объяснять, кого мы спасаем, откуда я знаю о пленницах и почему действуем втайне от сотника. Даже если бойцы промолчали бы сегодня, завтра кто-нибудь проговорился бы в бане, у костра или после второй кружки.

Косарь прежде, возможно, пошёл бы со мной без лишних вопросов. Теперь он лежал с перебитым лицом: стрела разорвала язык и нёбо, и лекари ещё не знали, сможет ли он вообще есть без мучений. Говорить как прежде он уже не сможет. Спрашивать его совета было бессмысленно и жестоко, а втягивать в дело — просто невозможно.

Оставался Вьюн.

Я знал, где его искать. После того как он вошёл в десяток, место его не изменилось: казарма, двор, поручения, редкие отлучки с разрешения. Только сейчас его не оказалось ни у оружейной стены, ни возле конюшни. Один из бойцов сказал, что Вьюн ушёл к нужнику, другой — что видел его у поварни. Нашёлся он в конце концов за сараем, где сидел на перевёрнутом ведре и пытался продать Гриде ременную пряжку.

— Она моя, — доказывал Гридя.

— Была твоя, — поправил Вьюн. — Потом ты её потерял.

— Она с моего пояса отвалилась.

— Значит, плохо держалась. Я спас её от грязи.

— Ты поднял её у моей ноги.

— Тем более. Мог наступить и сломать.

Гридя повернулся ко мне с выражением человека, которого обманули, но который ещё надеется на вмешательство власти.

— Десятник, скажи ему.

— Вьюн, верни пряжку.

— Уже возвращаю.

Он протянул её Гриде, но пальцы разжал только после того, как тот дёрнул сильнее.

— Видишь? Я её даже починил.

— Что ты починил?

— Теперь она крепче держится в руке.

Гридя ушёл, ругаясь. Вьюн проводил его взглядом и вздохнул:

— Тяжёлый человек. Совсем торговаться не умеет.

— Мне нужны люди.

Он сразу перестал улыбаться.

— Наши?

— Нет.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо.

Вьюн оглянулся на казарму и поднялся с ведра.

— Пойдём отсюда.

Мы отошли за конюшню, где пахло навозом, мокрой соломой и лошадьми. Здесь никто не стал бы задерживаться без причины, а если и услышал бы пару слов, то предпочёл бы не стоять в грязи ради остальных.

— Сколько? — спросил Вьюн.

— Двадцать пять. Лучше больше.

Он тихо присвистнул.

— На драку?

— На освобождение заложников.

— Это и есть драка, только с лишней заботой.

— Мне нужны те, кто умеет подойти к часовому незаметно и убить без крика. Потом, если всё сорвётся, удержать противника хотя бы вдвоём против одного.

Вьюн задумчиво почесал подбородок.

— Ты хочешь двадцать пять людей, которые хорошо режут глотки, не задают вопросов, не бегут от оружия и при этом слушают приказ.

— Да.

— Таких называют дружиной.

— Дружину я взять не могу.

— Тогда придётся выбирать, чего не будет.

Он загнул палец.

— Воры умеют подкрасться, но многие не любят, когда жертва поворачивается лицом.

Второй палец.

— Убийцы не боятся крови, зато плохо слушают.

Третий.

— Беглые воины умеют драться, но половина из них беглая именно потому, что однажды уже бросила строй.

— Собирай всех.

Вьюн посмотрел на меня внимательнее.

— Ты точно понимаешь, кого просишь привести?

— Понимаю.

— Нет. Пока только думаешь, что понимаешь. Они могут взять задаток и исчезнуть. Могут продать тебя тем, на кого ты собираешься напасть. Могут в самый плохой момент решить, что ты один стоишь дороже, чем обещанная плата.

— Поэтому ты будешь рядом.

— Вот теперь мне стало спокойнее.

— Сможешь собрать?

Он не ответил сразу. Сначала спросил:

— Когда?

— После темноты.

— Сегодня?

— Сегодня.

Вьюн тихо выругался.

— Место хотя бы знаешь?

— За городом. Не у ворот. Найдём точку, куда люди смогут подходить по одному и по двое.

— Это правильно. Двадцать пять вооружённых рож у городских ворот даже слепой заметит.

Я достал кошель и передал ему. Вьюн взвесил его в ладони, заглянул внутрь и впервые за разговор присвистнул уже не для вида.

— Это задаток?

— Да.

— А если я сейчас уйду?

— Найду.

— А если хорошо спрячусь?

— Найду Лешего. Он найдёт тебя.

Вьюн подумал и убрал кошель за пазуху.

— Нечестно. Против такого даже воры не играют.

— Сколько времени?

— До заката. Может, чуть дольше.

— Людям не называй меня.

— А как представить?

— Никак. Скажешь, заказчик скрывает лицо и платит серебром.

— После дела?

— После.

Вьюн поморщился.

— Вот тут начнутся трудности.

— Задаток ты уже получил.

— Я получил. Они — нет. А люди, которых ты хочешь нанять, не любят ждать денег. Особенно когда работа может закончиться ножом в животе.

— Дашь часть.

— Тогда часть уйдёт.

— Дай столько, чтобы пришли. Не столько, чтобы им стало выгоднее исчезнуть.

Вьюн усмехнулся.

— Начинаешь понимать.

Он уже собирался уходить, когда я схватил его за плечо.

— Ещё одно.

— Что?

— Никаких людей, которые знают княжеский род в лицо.

Вьюн на мгновение замер.

— Вот как.

— Ты ничего не слышал.

— Конечно. Я вообще половину слов не понимаю. Оттого и живу долго.

— Иди.