В Меров мы возвращались не как победители.

Победители, если верить песням, идут прямо, несут добычу высоко, улыбаются девкам и пахнут славой. Мы шли боками, огородами, через февральскую грязь, с мокрыми сапогами и головой боярина в тряпке.

Голова была моя.

Ну как моя. Принадлежала она раньше Доброгосту, потом топору, потом скатерти, потом мешку, а теперь временно мне. Очень насыщенная жизнь у головы вышла под конец. Даже обидно, что тело не участвовало.

Леший шёл впереди.

После ведьм он стал меньше. Не сильно, но заметно. Будто его кто-то выжал, как мокрую тряпку, да ещё ногой придавил. Шуба на нём болталась, борода казалась длиннее лица, руки торчали из рукавов сухими сучками. Он всё равно двигался быстрее меня: криво, боком, подрагивая, иногда припадая на одну ногу, иногда вдруг перепрыгивая через сугроб так легко, будто под снегом у него были свои тропы.

Леонтий плыл рядом и молчал.

Это было самое громкое молчание ночи.

За спиной, за Меринкой, догорала усадьба Доброгоста. Там сейчас бегали люди, таскали воду, орали, искали хозяина, проклинали огонь и, возможно, находили в горнице то, что лучше людям не находить. Обугленные кости ведьмы. Пятна, где шевелились тараканы. Следы мёртвых стражей, которые некоторое время ходили после смерти. Хороший дом был. Наверное.

Дом не виноват.

Но дома вообще редко виноваты. Дома просто горят за хозяев. Люди тоже.

К городу мы подошли, когда небо над крышами стало серым. Ещё не рассвет, но уже конец ночи. Самое мерзкое время. В темноте человек хотя бы честно не видит, во что вляпался. На рассвете всё становится видно, и жизнь начинает требовать объяснений.

Объяснений у меня не было.

Была голова в мешке.

В город вошли не воротами. Леший вывел к старому тыну у нижнего склада, ткнул пальцем в чёрную дыру под сгнившей доской и довольно зашипел:

— Меров пузо чешет. Тут все лазят. Крысы, бабы, воры, стража. Теперь княжич с капустой.

— Это не капуста.

— А пахнет хуже.

Он полез первым. Я — за ним. Мешок зацепился за щепу. Я дёрнул, внутри что-то глухо стукнуло.

— Аккуратней, — сказал Леший.

— Ему уже всё равно.

— Тебе не всё равно. Голова нужна с языком. Без языка только зубы щёлкать будет.

— Он мёртвый.

Леший обернулся в дыре, глаза жёлто блеснули.

— Мёртвые тоже портятся, Нечай. Живые думают, только им можно.

Я промолчал.

Мы выбрались между складом и пустым сараем. Снег там был чёрный, утоптанный, с коркой льда. Пахло мочой, дымом, плесенью и городом. Хорошее место для новой сделки. В моей жизни важные решения почему-то редко принимались за чистым столом.

Леший остановился.

Присел на корточки.

Потом вскочил.

Потом опять присел.

Потом вытащил из бороды какую-то соломинку, понюхал, съел и наконец сказал:

— Узел хрясь.

— Что?

Он щёлкнул пальцами у меня перед лицом.

— Долг. Леший Нечая тащил. Ведьм кусал. Пауками сыпался. Голова целая. Узел хрясь. Развязался.

— И?

— И Леший может в лес. Мыши без Лешего жиреют. Вороны врут. Корни скучают. Изба без хозяина дурнеет.

Он подпрыгнул на месте, будто хотел уйти сразу, но не ушёл. Посмотрел на меня. Не как человек, ждущий просьбы. Как зверёк, который уже знает, где под лавкой лежит кусок сала, но хочет, чтобы его позвали.

Я устал.

Очень.

После двух ночей без нормального сна, после ведьм, боярина, тараканов, Меринки, горящего дома и этой головы в мешке у меня не осталось сил играть в лесные пляски.

— Останься, — сказал я.

Леший застыл.

Потом медленно расплылся в улыбке.

— Нечай просит?

— Нечай покупает.

Улыбка исчезла.

— Покупает, — повторил он, будто слово было тухлым. — Леший не собака. “К ноге, дед”. Фу.

— Ты сам сказал: долг закрыт. Значит, дальше нужна новая плата.

— Серебром? — спросил он подозрительно и сразу отпрянул, хотя я даже не двигался.

— Если надо.

Леший взвился.

Не метафорически. Он подпрыгнул, ударил пятками в снег, затряс руками, зашипел так, что из соседнего сарая взлетела сонная птица.

— Убери белую гниль! Лунную падаль убери! Не суй Лешему мёртвый блеск! Серебро пальцы грызёт, кости ноют, зубы скрипят! Люди любят: звенит, значит, чистое. Дураки! Оно руки помнит. Жадные. Мокрые. Мёртвые. Фу!

— Я ещё ничего не достал.

— Думал достать.

— Ты теперь мысли нюхаешь?

Он гордо выпрямился.

— Леший нюхает всё.

Леонтий тихо сказал:

— Серебро само по себе не зло.

Леший тут же повернулся к нему.

— А нож сам по себе траву косит.

Леонтий не ответил.

Спорить с Лешим было трудно. Не потому что он был прав, а потому что он уходил под землю и вылезал сбоку. Как мышь. Только мерзкая.

— Тогда что? — спросил я. — Лес я уже обещал.

Леший вдруг стал серьёзным.

Не полностью. У него серьёзность всегда торчала из-под кривлянья, как нож из рваного рукава. Но голос изменился.

— Лес потом.

— Если я доживу.

— Когда, — сказал он.

— Если.

— Леший слышал “когда”. Князья любят путать. Лес потом. От кривой берёзы до гнилого болота. От ручья с красным камнем до трёх сосен. Леший помнит.

— Помни.

— Помнит. Но лес потом. Сейчас Леший дырявый.

Он ткнул себя в грудь костлявым пальцем.

— Ведьма кусала. Тараканы жрали. Пауки бежали. Леший себя собирал по щелям. Тут пусто.

Палец постучал по груди.

Тонко.

Будто по сухой доске.

— Что тебе надо сейчас?

Леший наклонил голову.

— Год придёт — человек придёт.

Я посмотрел на него.

— Повтори.

Он заулыбался. Радостно, гадко, почти по-детски.

— Пока Нечай дышит — раз в год живой. Тёплый. Целый. Леший берёт. Нечай не смотрит. Не спрашивает, куда крик ушёл. Не спрашивает, что в земле выросло.

Леонтий сразу сказал:

— Нет.

Леший даже не повернулся.

— Покойник не платит. Покойник молчит.

— Человек не может быть платой.

— Может. Люди всем платят людьми. Князья — войной. Боги — мором. Бояре — крестьянами. Попы — словами, чтоб потом другие умирали. Леший честный: один в год.

— Это не честность.

— Это счёт.

Я молчал.

Потому что если открыть рот сразу, можно было сказать что-то слишком правильное. Или слишком страшное.

Леший ждал.

Не спокойно. Он ёрзал, чесал плечо, щёлкал зубами, срывал со шубы репейник, подбрасывал его на ладони, ловил ртом, выплёвывал. Но ждал.

Я спросил:

— Любой?

Леонтий резко повернулся ко мне.

— Всеволод.

Я не посмотрел на него.

— Любой? — повторил я.

Леший довольно закивал.

— Любой. Живой. Лучше злой. Злые крепче. Дольше гнутся. Хорошие быстро ломаются, скучно.

— Очень располагаешь.

— Леший старается.

Леонтий шагнул ближе.

— Ты сейчас не выбираешь злодея. Ты выбираешь право назвать человека кормом.

— А если он уже сам кормил других? — спросил я. — Если резал, насиловал, продавал детей, жёг дома? Если он такой же, как Доброгост, только хуже и без хорошей скатерти?

— Он всё равно человек.

— Вот поэтому ты и священник.

— Я священник не поэтому.

— Я понял. По особой любви к невозможным ответам.

Леонтий смотрел на меня тяжело.

Плохо смотрел.

Не обвинял даже. Хуже. Ждал, что я сам услышу, что говорю.

А я слышал.

Это была самая неприятная часть.

— В мире полно подонков, — сказал я. — Таких, которых не жалко.

— Жалко не жалко — не твоя мера.

— Моя, — сказал я и сам почувствовал, как плохо это прозвучало.

Метка под рубахой молчала.

Очень вежливо с её стороны.

Леший ткнул пальцем мне в грудь, но на этот раз не коснулся.

— Считальщик слово любит. Мера, мера. Кому в ямку, кому в корень. Нечай уже считает.

— Заткнись.

Он заулыбался шире.

— Хорошо. Значит, слышит.

Я выдохнул.

Воздух был холодный. Горло болело после дыма и ночи.

— Не дети, — сказал я. — Не бабы с рынка. Не случайный пьяный. Не тот, кто просто не туда свернул.

Леший скривился.

— Нечай выбирает долго.

— Нечай выбирает.

— Леший берёт.

— Да.

— Нечай не спрашивает.

Я посмотрел на Леонтия.

Он не отвёл взгляда.

И всё равно я сказал:

— Не спрашивает.

Леонтий отвернулся.

Лучше бы ударил.

Леший прыгнул, хлопнул себя по бокам, завыл тихо, почти радостно:

— Слышали? Слышали? Княжич год живому привязал! Узел новый! Старый хрясь, новый шшш!

Где-то в стене сарая скребнула мышь.

Леший повернул к ней голову.

— Слышала.

— Я не княжич, — сказал я машинально.

— И Леший не леший, — пропел он. — Все скромные, все врут, все живые пока.

Он вдруг вытянул руку.

— Первый завтра.

— Нет.

— Да.

— Я сказал: нет.

— Леший пустой.

— Я вижу.

— Не видит. Глазами люди только грязь считают. Леший пустой. Завтра первый.

— Я подумаю.

— Думай быстро.

— Найду.

— Если не найдёшь, голова будет спать.

Я поднял мешок.

— Мне надо спросить её сегодня.

— Тогда первый сегодня.

— Ты только что сказал завтра.

— Леший добрый был. Нечай торговаться начал. Доброта убежала.

Я шагнул к нему.

Он не отступил. Только оскалился.

— Дед.

— Что?

— К ночи будь готов.

— С живым?

— Я найду.

— Найдёшь? — он наклонился. — Нечай день будет людей щупать. Этот плохой? Этот кривой? Этот бабу бил? Этот хлеб украл? Тьфу. Люди все грязные. Только грязь разная.

— К ночи будь готов, — повторил я.

— А если нет?

— Тогда будешь думать, как допросить голову без жертвы.

Леший фыркнул.

— Тогда Леший будет думать послезавтра.

— Не будет послезавтра.

— У головы будет.

— К ночи, — сказал я.

Он покрутился на месте, будто спорил не со мной, а с воздухом, снегом, мышью и собственными локтями.

Потом ткнул в меня пальцем.

— К ночи. Живой. Тёплый. Не тухлый. Не старый совсем. Не больной.

— Ещё меню составь.

— Можно. Леший любит без зубной гнили.

— Иди.

Он исчез между сараем и стеной так резко, будто его туда втянуло.

Остался Леонтий.

Я ждал.

Он молчал.

— Скажи уже, — не выдержал я.

— Что?

— Что я чудовище.

— Ты не чудовище.

Почему-то стало не легче.

— Пока? — спросил я.

— Ты человек, который делает шаги туда, где чудовищу будет удобно.

— Красиво.

— Страшно.

— У меня мать в плену.

— Я знаю.

— Сестра. Девочка.

— Знаю.

— Если мы будем искать чистый путь, их переведут или убьют.

— Возможно.

— Не “возможно”. Переведут. Убьют. Снова пустят кровь ведьмам. Ты видел.

— Видел.

— Тогда не мешай.

Леонтий посмотрел на мешок.

— Я не могу благословить убийство человека ради колдовства.

— Я не просил благословения.

— Но хотел, чтобы я понял.

Вот тут он попал.

— Да, — сказал я. — Хотел.

— Я понимаю.

— И?

— От этого хуже.

Мы больше не говорили.

Голову я спрятал в старом угольном мешке. Дорогая скатерть, конечно, выглядела живописнее, но человек с окровавленной дорогой скатертью на рассвете привлекает внимание. Человек с грязным мешком из-под угля привлекает только желание отойти подальше. В Мерове это почти невидимость.

До казармы я дошёл, когда уже серело.

На дворе пахло мокрым деревом, дымом, навозом и клопами. Клопы, конечно, не пахли. Но после вчерашнего совета я чувствовал их как отдельную военную силу. У каждого войска свои союзники. У нас, похоже, были клопы, гнилые ремни и мыло, от которого люди чесались.

Вьюн сидел у стены и точил нож.

Разумеется.

Если когда-нибудь Вьюн умрёт, он, наверное, и в могиле будет что-нибудь точить. Нож, зуб, чужое терпение.

Он поднял глаза.

Увидел меня.

Увидел мешок.

Увидел лицо.

И улыбнулся.

— Десятник, — сказал он тихо. — Ты или гулял хорошо, или женился плохо.

— Спи.

— Я спал.

— Врёшь.

— Ну да. А в мешке что?

— Капуста.

— Капуста у тебя капает.

— Мокрая.

— И пахнет боярином.

Я посмотрел на него.

Вьюн поднял обе руки.

— Всё. Капуста. Мокрая. Благородная. Я капусту не видел, капусту не нюхал, с капустой не знаком.

— Через час подъём. Щиты. Новых отдельно. Малого не пускать вперёд.

— А ты?

— Я тоже.

— С капустой?

— Без.

Вьюн кивнул.

Но глаза у него стали внимательными.

— Помощь нужна?

Вот поэтому Вьюн был опасен.

Не потому что болтал. Болтали все. Вьюн болтал так, что за болтовнёй прятал слух, ум и руки. Он уже понял, что дело дурное. И всё равно предложил помощь.

Позже.

Не сейчас.

Сейчас, если я втяну Вьюна в голову, Лешего и плату живым человеком, он либо испугается, либо не испугается. Оба варианта были плохие.

— Нет, — сказал я.

— Как скажешь.

Не поверил.

Но замолчал.

Я спрятал голову в пустой ящик под сломанными щитами. Сверху кинул ремни, треснувший обод и кусок грязной мешковины. Доброгост из боярина превратился в складскую проблему. Быстрая карьера. Многим бы понравилась такая скорость.

Потом начался день.

Обычный.

Вот это было хуже всего.

После ведьм, огня, человеческой сделки и головы в ящике хотелось, чтобы мир хотя бы признал: да, сегодня день особенный, всё мерзко, все могут разойтись и пострадать по углам. Но нет. Люди вставали, чесались, ругались, ели кашу, таскали щиты, пытались выжить и портили мне совесть тем, что были живыми.

Я гонял десяток.

Рябой держал левый край. Ругался мало, но так, что новые сразу становились внимательнее. Вьюн скользил под щитами, как мокрый уж, и дважды чуть не получил от меня древком просто за вид. Гридя стоял в центре, сопел, краснел и каждый раз, когда выдерживал напор, смотрел на меня с тихой надеждой: мол, ну что, теперь я уже почти как человек с кобылой?

Малой опять полез вперёд.

Получил щитом в грудь.

Обиделся.

Не умер.

День шёл нормально.

А мне нужен был человек.

Подонок.

Мерзавец.

Тот, кого можно отдать Лешему и потом сказать Леонтию, себе и, если очень не повезёт, Богу: он заслужил.

Очень удобное слово — заслужил.

Главное не смотреть слишком долго.

Я смотрел.

И всё портил.

Вот этот бывший разбойник с кривым носом. Подходящий, казалось бы. Рожа такая, что сама просится в плохую историю. Руки тяжёлые, глаза бегают, зуб выбит. Наверняка грабил. Может, убивал. Может, вешал кого-нибудь за ноги и тряс, пока не выпадет последний медяк.

Потом он, закончив упражнение, молча поправил ремень соседу, потому что у того щит сползал и мог открыть бок.

Нет.

Не годится.

Другой — широкомордый, злой, ленивый. Дважды пытался схалтурить, один раз огрызнулся Рябому и сразу пожалел. Почти подарок. Почти готовая плата.

Потом я увидел, как он отдал половину своей каши мальчишке-возчику. Не красиво, не с добротой на лице. Просто буркнул: “Жри, а то ветром унесёт”, — и ушёл.

Тоже нет.

Третий молчал весь день, смотрел исподлобья, двигался как человек, который давно привык бить первым. Очень хороший кандидат. Почти радость.

Рябой, заметив мой взгляд, сказал:

— Этого не трогай.

— Почему?

— Ночью у раненого сидел. Тот в горячке орал. Этот сидел и воду давал. Боится, что никто за ним так не посидит.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Да чтоб вас всех.

Даже бывшие бандиты оказались не чистой мразью, а людьми. Плохими, грязными, с ножами в прошлом, с долгами, страхами, мелкой жадностью, внезапной жалостью, больными зубами и надеждой на весну.

Как из такого выбирать корм?

Очень неудобный вопрос.

Леонтий весь день был рядом.

Не говорил.

Это было совсем нечестно.

Когда он спорил, можно было злиться. Когда молчал, приходилось слышать себя.

К полудню я ненавидел весь двор.

Не потому что они были плохие. Потому что недостаточно плохие.

Очень редкая претензия к людям.

Берест прошёл мимо, остановился, посмотрел на щиты, на ремни, на Малого, который всё ещё дышал обидой.

— Ночь была длинная? — спросил он.

— У всех ночи одинаковой длины.

— Не у всех одинаковые следы под глазами.

— Проверял людей.

— Нашёл?

Я чуть не ответил: “Не того”.

— Не всех.

Берест посмотрел дольше.

— Проверяй быстрее.

И ушёл.

Я проводил его взглядом.

Берест не был дураком. Очень неудобное качество у начальника. Он не знал, но видел, что что-то не так. Если бы я сейчас пошёл к нему и сказал: “Сотник, мне нужно тайно вытащить мать и сестру княжича из подвала за городом, а перед этим скормить одного человека лешему, чтобы допросить голову боярина”, — разговор вышел бы насыщенным.

Коротким, наверное.

Но насыщенным.

Вьюн поймал меня у колодца вечером.

— Ты сегодня всех глазами меряешь, — сказал он.

— Тебя тоже.

— Я мелкий. Мяса мало.

Я медленно повернулся к нему.

Он тут же сделал вид, что смотрит на ведро.

— Просто слово выскочило. Бывает у языка болезнь. Его надо бить, но он увертливый.

— Вьюн.

— Молчу.

— Молчи хорошо.

— Хорошо молчать — дорого.

— Бесплатно полезнее.

Он кивнул.

— Значит, дело плохое.

— Ты не слышал.

— Я вообще глухой, когда надо. Слепой тоже. А за плату могу быть покойником.

— Пока живи.

— Как скажешь, десятник.

Он ушёл.

Не оглянулся.

Именно поэтому потом я пойду к нему. Не к Бересту. Не к боярам. Не к материным “людям рода”, которых я ещё не видел и уже не доверял. К Вьюну, который знал городское дно и умел молчать не от чести, а от выгоды. Честь часто шумит. Выгода умеет закрывать рот.

Но это потом.

Сначала — голова.

И плата.

К ночи я не нашёл никого.

Совсем никого.