Вот тут строй у них и дрогнул.

Не развалился. Профессионалы, гады. Но дрогнул. Потому что когда товарищ, которого только что зарезали, встаёт за твоей спиной и крестится, даже самый дисциплинированный человек на миг вспоминает, что у него где-то внутри есть душа. Или хотя бы место, где она могла бы быть, если бы он не выбрал работу у боярина.

Леонтий ударил им в спину.

Не мастерски.

Тело было чужое, тяжёлое, кровь уходила, шея держалась плохо. Но мёртвому не нужно беречь себя. Он врезался в заднего стража, вцепился ему в лицо, повалил на дверь. Тот заорал. Ещё один обернулся.

Одного мига хватило.

Я ударил ближайшего в колено, не пробил, но сбил шаг. Второму ткнул мечом в запястье. Третьего толкнул плечом на стол. Строй перестал быть строем и стал людьми. А люди умирают легче.

Метка шевельнулась ещё раз.

Тихо.

Тяжело.

Я отметил и это. Не стал думать.

Старший страж понял быстрее остальных.

— Спиной! Спиной к стене! — заорал он. — Мёртвого руби!

Они начали перестраиваться.

И снова почти успели.

Леонтийское тело уже слабело. Кровь уходила, кожа у шеи темнела, пальцы хуже держали рукоять. Один страж рубанул мёртвое тело по плечу. Второй ударил в бедро. Леонтий пошатнулся.

Тогда я убил нового.

Коротко.

Почти случайно, если не считать ускорения, меча и полной готовности воспользоваться любой чужой ошибкой. Страж полез добить Леонтия, открыл бок. Я воткнул меч под ребро и провернул.

Он выдохнул.

Упал.

Леонтий вышел из старого тела.

Это выглядело неправильно.

Не дымом, не светом. Просто мёртвый страж вдруг стал окончательно мёртвым, рухнул мешком, а свежеубитый на полу вздрогнул, выгнулся, схватил воздух ртом и открыл глаза.

Леонтий пересел.

Пока кровь не остыла.

— Прости, — сказал он уже другим голосом.

Кому прости? Убитому? Богу? Мне? Себе?

Некогда было уточнять. Очень жаль, я люблю содержательные богословские беседы посреди резни.

Теперь удар вышел сильнее.

Свежее тело слушалось лучше. Леонтий поднялся быстрее, подхватил выпавший меч и ударил одного из стражей по затылку рукоятью. Не убил, но уронил. Я добил.

Леший тем временем проигрывал.

Не сразу. Не явно. Но ведьма теснила его к печи. Она уже не пыталась казаться старухой. Лицо вытянулось, рот стал слишком широким, глаза — как мокрые угли. Она поймала его костяной нож в воздухе, вывернула ему руку, второй рукой вцепилась в горло.

Леший захрипел.

— Нечай! — выкрикнул он.

Я не мог.

Передо мной оставались трое стражей и старший.

Леонтий мог.

Он развернулся, будто услышал не ушами, а чем-то другим, и метнул костяной нож Лешего.

Не в стража.

В ведьму.

Нож вошёл ей под ребро.

Ведьма остановилась.

На миг — просто удивилась.

Потом начала гнить.

Быстро.

Не как труп, которому дали полежать. Не постепенно. Кожа почернела вокруг ножа, пошла пузырями, вспухла, лопнула. Запах ударил в горло так, что один из стражей сбился с шага. Мясо на ведьме просело, как мокрая глина под пальцами. Она завизжала, но голос сразу стал булькающим. Щёки провалились. Живот распался. Руки обвисли на костях.

Через несколько ударов сердца от неё остался скелет.

Не сухой.

Мокрый, красный, обтянутый местами чёрными лохмотьями. Над костями парил кровавый туман, горячий, густой, с запахом тухлого мяса и железа.

Леший рухнул на пол, хватая воздух.

— Мой нож... — прохрипел он. — Хороший был.

— Потом пожалеешь.

— Уже жалею.

Стражи дрогнули окончательно.

Тут я их понял.

Работа у них была: схватить княжича. Ну, может, убить, если совсем не получится. Нормальная боярская работа. Рискованная, но понятная. А в горнице за последние минуты случилось: ведьма потеряла лицо, мёртвый страж встал и перекрестился, другой мёртвый тоже встал, третья ведьма сгнила до скелета с кровавым паром.

За такое должны доплачивать.

Сильно.

Старший всё ещё пытался держать их.

— К двери! — крикнул он. — Боярина закрыть!

Поздно.

Я пошёл на него.

Не один. Сбоку ударил Леонтий. Не идеально, но достаточно. Старший принял его на щиток, открылся мне, я ударил мечом в горло. Тот успел поднять плечо, меч вошёл выше ключицы. Не смертельно сразу. Тогда я ударил ещё раз.

Метка пополнилась.

На этот раз ощутимо.

Не радостью. Не силой. Тяжестью. Как будто под рубаху положили горячий камень. Хороший такой камень. Нужный. Мерзкий.

Последние двое бросили оружие.

Один упал на колени.

Второй рванул к окну.

Леонтий поймал коленопреклонённого за ворот и приложил лицом к стене. Не из злости. Просто чтобы не мешал. С христианским милосердием вообще часто бывают технические сложности.

Бегущего к окну догнал Леший.

Он не встал. Он прыгнул с пола, как сломанная пружина, схватил того за ноги, дёрнул. Страж рухнул подбородком на лавку. Дальше всё было коротко, хрустко и без красивых подробностей.

Доброгост остался у двери.

Рука с кинжалом дрожала.

— Брось, — сказал я.

— Ты не понимаешь.

— Обычно так говорят люди, которых сейчас будут бить.

— Я хотел...

— Боряте подарок сделать?

Он моргнул.

Попал.

— Живой Мерович, — сказал боярин. — Связанный. Тихий. С перстнем. С доказательством. Ты думаешь, Борята не оценил бы?

— Перстень откуда?

Он молчал.

Я сделал шаг.

Он отступил.

— Ты его помнишь, — сказал я. — Ты был у моего отца. За нижним столом. Улыбался много.

Доброгост побледнел.

— Значит, правда, — прошептал он. — Правда ты.

— Рад за тебя. Умрёшь уверенным.

— Борята даст мне...

— Что? Деревню? Перевоз? Право целовать сапог первым?

Он стиснул зубы.

— Если бы я донёс заранее, прислали бы своих. А потом сказали бы, что меня здесь вообще не стояло. Нет, княжич. Подарки носят готовыми. Особенно если хотят, чтобы их заметили.

Вот и вся верность.

Не любовь к Боряте. Не ненависть к Меровичам. Не большая политика. Обычный боярский расчёт: поймать ценную дичь, принести старшему хищнику, получить кусок, пока тебя самого не съели.

Очень человечески.

Оттого мерзко.

— Где моя мать?

Он посмотрел на ведьму, которая раньше была матерью. Та уже не билась. Лежала на полу и дышала часто, как больная собака. Мелкая тоже затихла под столом.

— Я скажу, — сказал Доброгост.

— Говори.

— Воды.

Я рассмеялся.

Не весело.

— Воды? После того, как меня тут всей семьёй пытались накормить до смерти?

— Я не ведьма. Мне больно.

— Очень сочувствую.

Он сглотнул.

— Ты не заберёшь меня.

— Куда?

— В знак.

Вот тут я перестал смеяться.

Доброгост это увидел и обрадовался. Ненадолго.

— Слухи ходят, княжич. Ты берёшь смерть. Чужую долю. Удачу. Душу. Кто как врёт. Но я не дам.

— Ты сам не понимаешь, о чём говоришь.

— Зато понимаю, что не хочу попасть к тебе.

Он резко сунул руку за ворот.

Я бросился.

Поздно.

У него на шее висел маленький пузырёк, плоский, спрятанный под тканью. Доброгост зубами сорвал пробку и втянул содержимое, даже не пытаясь выплюнуть.

Я ударил его по руке.

Бесполезно.

Он закашлялся.

На губах выступила тёмная пена.

— Дурак, — сказал я.

— Не... твой... — выдавил он.

Тело начало бить судорогой. Он сполз по двери, скребя ногтями дерево. Лицо пошло пятнами, глаза вылезли, дыхание стало мокрым.

Метка почти не дрогнула.

Он умер не от моей руки. И, может, поэтому знак взял только тень. А может, Доброгост просто умер с утешительной глупостью в голове. Проверять было не на ком.

Люди любят умирать с утешением.

Даже таким дешёвым.

Я схватил его за волосы.

— Где они?

Он открыл рот.

Пена пошла по подбородку.

— Пер... — прохрипел он. — Перстень... мой человек... взял...

— Где?

Он пытался сказать.

Не смог.

Судорога выгнула его, пятки застучали по полу. Потом всё кончилось.

Доброгост обмяк.

Горница на миг стала тихой.

Очень условно тихой. В ней были раненые, мёртвые, ведьмы, Леонтий в чужом теле, Леший с расцарапанной шеей, я с мечом и несколько предметов мебели, которым тоже досталось. Но на миг всё равно стало тише.

Потом “мать” на полу хрустнула.

Не костью.

Иначе.

Я повернулся.

Кожа ведьмы вздулась мелкими буграми.

— Леший, — сказал я.

— Вижу, — прошипел он. — Суки.

Мелкая под столом тоже начала хрустеть.

И обе ведьмы рассыпались.

Не умерли.

Рассыпались.

Кожа лопнула, как сухой мешок, и изнутри хлынули тараканы.

Тысячи.

Чёрные, рыжие, блестящие, мокрые. Они посыпались на пол, на лавки, на стены, на мои сапоги, в кровь, в мёд, в разлитый отвар. Горница сразу стала живой и мерзкой.

Я отшатнулся.

— Да вы издеваетесь.

Тараканы рванули к щелям.

Смешно было бы, если бы эти тараканы пять минут назад не носили лицо моей матери.

Леший выругался так, что даже Леонтий повернул голову.

Потом Леший сунул руку за пазуху, вытащил что-то серое, похожее на засохший гриб с ножками, и проглотил.

— Не трогай пауков! — заорал он мне.

— Что?

Леший вздулся.

Нет, не так.

Он развалился.

На месте деда на миг осталась куча тряпок, кожи, волос и тёмной дряни, а потом из неё хлынули пауки.

Много.

Очень много.

Тонкие, мохнатые, серые, чёрные, с длинными ногами. Они бросились за тараканами, как хорошо обученное войско, если войско набрали из кошмара нормального человека.

Я стоял среди этого праздника природы и пытался понять, кого давить.

Таракан — плохо.

Паук — вроде Леший.

Паук на сапоге — всё равно плохо.

— Сука, — сказал я очень искренне.

И начал давить тараканов, стараясь не трогать пауков.

Это было, наверное, самое унизительное сражение в моей новой жизни.

Я, княжич Мерович, десятник Нечай, человек с меткой Числобога, стоял в боярской горнице и сапогами бил тараканов, потому что часть из них могла через пять лет снова стать ведьмой. При этом нельзя было давить пауков, потому что пауки были нашим союзником. Или одним психом, который решил стать полезной мелкой артелью.

Леонтий тоже пытался помогать.

Мёртвым телом.

Очень осторожно. Видимо, ему было неприятно давить живое даже в таком виде. Но когда таракан полез к двери, Леонтий всё-таки наступил.

— Прости, Господи, — сказал он.

— Это таракан.

— Тем более.

Пауки работали лучше нас.

Они настигали тараканов, впивались, скручивали, утаскивали под лавки, в углы, на стены. Горница шуршала, хрустела и двигалась. Я бы с удовольствием забыл это зрелище. Но память, как назло, обычно хранит именно такое. Всё важное выветрится, а вот как ты пытался не раздавить союзного паука — останется навсегда.

Через несколько минут стало тише.

Пауки начали собираться в одну кучу.

Куча шевелилась, росла, поднималась. Из неё вылез Леший.

Точнее, почти Леший.

Он стал чуть меньше. Заметно. Плечи уже, лицо острее, руки тоньше. И без того был не богатырь, а теперь выглядел так, будто его неделю кормили только собственными плохими мыслями.

Он сел на пол, тяжело дыша.

— Почти всех, — сказал он.

— Почти?

— Которые ушли, пять лет человеческое лицо собирать будут. Не меньше. Может, десять. Нечаю пока не опасны.

— Пока?

— Всё пока.

Очень мудро.

Очень хотелось ударить.

С улицы донеслись крики.

Сначала один. Потом несколько. Потом затопали ноги. В соседних усадьбах услышали непорядок. Ещё бы. В доме Доброгоста орали ведьмы, дрались стражи, падала мебель, потом пошёл запах гнили, крови и дыма от перевёрнутой свечи. У соседей могли быть крепкие слуги, боярские люди, охрана. И все они сейчас бежали помогать соседу или хотя бы посмотреть, кого потом грабить первым.

— Уходим, — сказал я.

— Голова, — сказал Леший.

— Какая ещё голова?

Он ткнул в Доброгоста.

— Леший может задать трупу один вопрос.

Я посмотрел на мёртвого боярина.

— Сейчас?

— Нет. Здесь нельзя. Надо готовить. Земля, соль, тишина, кровь, свеча, место. Времени нет.

— Тогда потом.

— Голова нужна.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нормальных людей после семейной встречи остаются подарки. У меня — голова боярина для будущего разговора.

Я взял топор одного из стражей.

Доброгост лежал у двери с открытыми глазами и тёмной пеной на подбородке. В смерти он выглядел уже не хитрым, а просто испорченным. Так обычно и бывает: вся тонкая политика заканчивается телом, которое надо куда-то деть.

— Не твой, значит? — сказал я ему.

И отрубил голову.

С первого раза не вышло.

Конечно.

В жизни вообще мало что выходит с первого раза, особенно если ты пьян, зол, в крови и рубишь боярина на полу его же горницы. Со второго получилось лучше. С третьего — окончательно.

Я завернул голову в скатерть.

Скатерть была дорогая. Вышитая. С пятнами мёда, крови, отвара и тараканьих внутренностей. Доброгост оценил бы хозяйственный подход. Или нет. Уже неважно.

Леший тем временем собирал с пола свои мешочки, кости, ножи и ещё какие-то мерзости. Потом поднял свечу и посмотрел на занавес.

— Следы закрыть надо.

— Какие именно? Тут трупы, ведьмы, пауки и мёртвый страж ходил.

— Вот потому и жечь.

Леонтий посмотрел на него.

— Если там живые, это убийство.

— Тогда выведи, — сказал Леший. — Только быстро. А то сейчас сюда прибегут живые с кольями, и Нечай опять будет делать вид, что у него есть план.

Леонтий посмотрел на меня.

Не на Лешего. На меня.

Очень неприятная привычка. Словно я тут главный по поджогам, трупам и тараканам.

— Не дом целиком, — сказал я. — Горницу. Верх. Чтобы следы сгорели, а люди успели выйти.

— Огонь не приказ слушает, — сказал Леонтий.

— Знаю. Поэтому предупреждай.

Он молча вышел из тела.

Мёртвый страж рухнул.

Призрак священника появился рядом, бледный, злой и усталый.

— Я предупрежу.

— Быстро.

Он исчез за дверью.

Через несколько мгновений внизу начался крик. Уже другой. Не “что случилось?”, а “пожар!”, хотя пожара ещё не было. Леонтий умел убеждать, если хотел. Особенно людей, которые не видят, кто им шепчет.

Леший приложил свечу к занавесу.

Ткань занялась плохо, потом лучше. Он сунул огонь в сухой веник у печи, потом в солому под лавкой, потом плеснул чем-то из маленького пузыря. Пламя вздохнуло и побежало по стене.

— Огородами, — сказал он. — Через задний двор. На лёд не сразу. Сначала вдоль плетней.

— Ты теперь командуешь?

— Нечай с головой в тряпке. Нечай занят.

Тут спорить было трудно.

Мы вышли через заднюю дверь.

Во дворе уже орали. Слуги бегали, кто-то тащил ведро, кто-то пытался открыть ворота, собаки рвались с цепей. Из соседней усадьбы бежали люди с факелами и кольями. Очень благородная помощь. Обычно приходит как раз тогда, когда надо срочно уходить.

Мы нырнули за дровяник, потом через низкий лаз в тыне, потом в огород.

Февральский огород встретил нас мерзлой землёй, снегом по щиколотку, торчащими кольями и ямой, в которую я почти уронил голову Доброгоста.

— Аккуратнее, — сказал Леший.

— Она уже мёртвая.

— Голова нужна целая.

— Очень трогательная забота.

За спиной разгорался дом.

Пламя поднималось быстро. Слишком быстро для простой свечи. Леший постарался. В окнах плясал свет, люди кричали, кто-то звал Доброгоста, кто-то ругался на ведьм, хотя ведьм, надеюсь, уже почти доели пауки. Или не доели. Не будем портить себе настроение подробностями.

Мы шли огородами, потом низом вдоль плетней, потом за сараями к реке. Не бежали во весь дух — так только следы красивее оставлять. Шли быстро, пригнувшись, выбирая места, где снег уже истоптан или задут.

Сзади залаяли собаки.

Не те, что у Доброгоста. Другие. Соседские.

Потом на берегу мелькнули факелы.

— Быстрее, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Нечай знает медленно.

Он стал меньше, но двигался всё ещё лучше нормального человека.

Это раздражало.

Мы вышли к реке ниже того места, где переходили раньше. Лёд здесь был хуже. У берега чернела вода, снег проваливался мокрыми пятнами. Леший нашёл тропу по старым следам и пошёл первым, ступая криво, будто пьяный. Но лёд под ним держал.

Я шёл за ним, прижимая к боку свёрток с головой боярина и стараясь не думать, что со стороны мы выглядим как два самых подозрительных человека в Мерове.

Хотя нет.

Не как.

Так и было.

На середине реки лёд хрустнул под моей ногой.

Не красиво.

Глухо.

Как доска, которая передумала быть доской.

Я замер.

— Не стой, — сказал Леший.

— Трещит.

— Вот потому и не стой.

Очень ценная мысль. Прямо школа выживания для идиотов.

Я шагнул.

Лёд просел, вода выступила вокруг сапога, холод мгновенно куснул через кожу. Я перенёс вес, почти упал, удержал свёрток с головой и выругался так, что даже ветер стал чище.

С берега донёсся крик.

Факелы двигались ближе.

— Видели? — спросил я.

— Может.

— Отлично.

— Нечай любит зрителей.

— Нечай любит тишину.

— Врёшь.

Мы пошли дальше.

Город темнел впереди.

За спиной горел дом.

Под ногами потрескивал лёд.

За пазухой лежал материн перстень.

В тряпке у меня была голова Доброгоста, который почти сказал что-то важное и очень старался умереть не моим счётом.

Мать жива.

Радмила жива.

Кто-то держит их достаточно близко, чтобы брать кровь.

А ещё были боковые.

Ублюдки отца. Около десяти. Разбросанные по слободам, деревням, боярским дворам, у вдов, у служанок, у тех, кто, может, всю жизнь не знал, что в нём кровь Меровичей. Мать — настоящая или ведьма с её лицом, но из настоящих слов — сказала: одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови — труднее.

Неплохая мысль.

Очень поганая, опасная, хлопотная и почти наверняка ведущая к новым трупам.

То есть рабочая.

— Чего встал? — спросил Леший.

Я посмотрел на тёмный город.

— Думаю.

— Нечаю вредно.

— Знаю.

— О чём?

Я потрогал перстень через ткань.

— О родне.

Леший оскалился.

— Нечай нашёл новых своих?

— Не нашёл.

Пока.

Лёд под ногами тихо хрустнул.

Я пошёл дальше.