Вьюн был справа от меня.

Лицо у него стало пустым. Не шутливым, не испуганным — пустым. Хороший признак. Плохой тоже. Значит, человек уже понял: это не драка, из которой можно выболтаться. Это место, где нас будут резать, пока не надоест.

Гридя держался.

Он поднял щит над головой, как я учил. Ноги поставил широко. Не пятился. На щит сыпались мелкие камни. Один разбил край, другой ударил по ободу и отскочил ему в скулу. Кровь потекла по лицу, но Гридя даже не ругнулся.

Я успел подумать: молодец.

Стрела пришла сбоку.

Не сверху.

Не из тех, что мы видели.

Из-за чёрного камня почти на уровне груди. Короткая, тяжёлая, с широким наконечником.

Она прошла под краем щита и вошла Гриде в шею.

Он удивился.

Вот что было хуже всего.

Не крикнул. Не упал сразу. Просто повернул ко мне лицо. Глаза большие, обиженные. Как у человека, которого обманули с платой. Мол, как же так, дядь, я ведь всё правильно сделал.

Он поднял руку к древку стрелы.

Кровь пошла толчками. Тёмная. Сразу много.

— Не трогай! — крикнул я.

Он не услышал. Или услышал, но тело уже решило само.

Гридя сел на снег.

Копьё выпало из руки.

Вьюн что-то заорал. Косарь обернулся. Над нами снова посыпались камни. Один ударил Ломотя в плечо, тот рухнул на колено, но щит удержал.

Я бросился к Гриде.

Он лежал на боку. Рот открывался. Кровь шла по подбородку, по вороту, под шлем. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха из горла выходил мокрый свист.

Кобыла, подумал я.

Старая рабочая кобыла. Земля. Весна. Он ведь уже почти поверил, что успеет.

Метка под рубахой взвыла.

Не звуком.

Болью.

Я схватил Гридю за ворот, будто мог удержать его рукой. Тупость, конечно. Руками смерть не держат. Руками вообще мало что держат, когда время уже прошло.

Вернуть.

Не на миг.

Не на шаг.

Дальше.

До того места, где мы ещё не вошли в каменный проход.

Метка сопротивлялась.

Раньше откат был рывком: схватил край времени, дёрнул, упал, выжил. Теперь край был далеко. Почти час. Целый кусок дороги, разговоров, шагов, дыхания, чужих мыслей, снега под ногами. Я тянул не ткань. Мокрую шкуру, придавленную камнями.

Боль пошла под рёбра, в сердце, в горло, в зубы.

Перед глазами всё стало белым.

Потом красным.

Я почувствовал, как что-то лопается в глазах. Как из носа идёт горячее. Как сердце сбивается и на несколько ударов забывает, что оно вообще нанималось на эту работу.

Ещё.

Пока Гридя жив.

Ещё.

Пока стрела ещё лежит в чужой руке.

Ещё.

Мир сорвался.

Я шёл по дороге перед каменным проходом.

До засады оставался почти час.

Гридя был жив.

Шёл слева, поправлял ремень щита и что-то тихо говорил Ломотю. На шее у него не было стрелы.

Я сделал шаг и специально зацепился ногой за камень.

Это было последнее, что я успел придумать. Не гениальный план, согласен. Но когда у тебя внутри только что вывернули время наизнанку, падай на камень — уже стратегия.

Упал тяжело.

Лбом и плечом в мерзлую землю у обочины. Камень ударил над бровью так, что в глазах вспыхнуло. Настоящая боль смешалась с той, что уже рвала изнутри. Из носа хлынула кровь. Желчь поднялась к горлу. Я застонал. Тут притворяться не пришлось.

— Нечай! — Косарь оказался рядом первым. — Ты что, слепой?

Я попытался подняться и рухнул обратно.

Хорошо.

Пусть выглядит как падение.

Пусть думают: ударился головой. Плохо стало. Ноги подкосились. Человек после ночи, после боёв, после муштры. Такое бывает. Люди ломаются. Иногда даже без колдовства. Удобная вещь — обычная человеческая слабость. Ею можно прикрыть почти что угодно.

Я повернул голову и увидел Лешего.

Он стоял на краю дороги, где его до этого не было.

Лицо у него стало не дурным, не пляшущим. Пустым. Один глаз косил, второй смотрел прямо на меня.

Почувствовал.

Понял.

Я выдавил одно слово:

— Засада.

Косарь наклонился ниже.

— Что?

Я смотрел не на него.

На Лешего.

— Засада, — повторил я тише.

Леший дёрнулся, как собака, которой дали понюхать кровь. Потом резко повернул голову к каменному проходу.

Он увидел то, чего ещё не было.

Или почуял след того, что я протащил назад на себе.

— Где? — спросил он.

— Проход, — прошептал я. — Камни сверху. Стрелы справа. За поворотом. Сзади отрежут.

Косарь схватил меня за плечо.

— Ты с кем говоришь?

Леший уже шёл к Бересту.

Не бежал. И от этого выглядел страшнее. Грязный старик в чужой шубе, которого минуту назад можно было принять за приблудного безумца, вдруг шёл прямо через строй к сотнику. Люди хотели его оттолкнуть, но почему-то отступали сами.

Берест повернулся к шуму.

— Убрать его.

Леший поднял палку и ткнул в сторону прохода.

— Там зубы.

Берест моргнул.

— Что?

— Засада. Камни сверху. Стрелы справа. Люди за поворотом. Сзади закроют. Пойдёте — мясо вниз, вороны вверх.

Берест посмотрел на Косаря.

Косарь ещё держал меня за плечо. На руке у него была моя кровь.

— Нечай упал, — сказал он. — Головой о камень. Несёт то же.

Берест перевёл взгляд на меня.

Я лежал в грязном снегу, кровь текла из носа и с рассечённой брови. В глазах, наверное, тоже было красное. Прекрасно. Чем хуже выгляжу, тем меньше вопросов про меру.

— Откуда знаете? — спросил Берест.

Леший оскалился.

— Лес сказал.

— Здесь камень.

— Камень старше леса. Тоже умеет.

Один из десятников выругался.

— Сотник, это бред. Пошлём двух разведчиков по краю и всё.

Леший резко повернулся к нему.

— Пошлёшь — спугнёшь. Они не полезут в зубы, если узнают, что зубы видят. Разбегутся по скалам. Потом ночью придут в деревню, где дети мягче щитов.

Берест молчал.

Он не верил Лешему. Нормальный человек не должен верить грязному безумцу, который говорит с камнем. Но Берест был сотником, а не нормальным человеком. Ему платили не за веру. Ему платили за то, чтобы вечером живых осталось больше, чем утром.

— Сколько? — спросил он.

Леший посмотрел на меня.

Я прикрыл глаза. Вспоминать было больно. Но я видел.

— Много, — сказал Леший, будто повторяя за мной без слов. — Больше сорока. Наверху двенадцать... нет, пятнадцать. За поворотом два десятка. Сзади маленькие, восемь. Главные сверху. Ждут, пока щиты поднимут над головами.

Берест посмотрел на проход.

Потом на меня.

Потом снова на Лешего.

— Если врёшь, — сказал он, — я тебя повешу за ноги и буду жечь снизу.

Леший улыбнулся.

— Леший дым любит.

— Конных назад и влево, — резко приказал Берест. — Пешие делятся. Третий десяток остаётся на дороге и делает вид, что чинит ремни. Без шума. Косарь, Рябой — со мной. Нечая потом к лекарю. Сейчас пусть не мешает.

— Я могу идти, — сказал я.

Слова вышли так, будто их жевали до меня.

Косарь посмотрел сверху вниз.

— Ты можешь лежать и не сдохнуть. Это пока вся твоя служба.

Рябой присел рядом.

— Ударился он славно, сотник. Башкой, похоже, думать пытался.

Берест уже не слушал.

Отряд начал разворачиваться.

Не быстро. Без крика. Десятники передавали приказы коротко. Люди делали вид, что поправляют ремни, меняют порядок, отходят к обочине. Часть осталась шуметь у дороги, будто спорят из-за сбруи и сломанного ремня. Остальные уходили влево, туда, где скала ниже и где можно подняться наверх в обход.

Леший задержался у меня.

Наклонился так низко, что борода почти коснулась моей щеки.

— Далеко тянул.

— Ударился, — прошептал я.

— Леший не слепой.

— Тогда молчи.

Он понюхал воздух возле моей груди.

— Пусто стало. Горелое.

— Засчитаешь?

— Что?

— Спас. Ты предупредил сотника. Отряд жив. Я жив. Долг закрыт.

Леший посмотрел на меня старо и ясно. Без кривляния. А это у него было самое неприятное.

— Нет.

— Почему?

— Нечай сам себя рвал. Леший только сказал. Это не спасение Нечая. Это Нечай спас всех и хочет украсть у лешего счёт.

— Ты же предупредил.

— Потому что Нечай принёс назад смерть. Леший почуял. Леший сказал. Долг не закрыт.

— Кривой у тебя счёт.

— Зато честный.

Он выпрямился и ушёл за Берестом.

Я остался у дороги.

Вьюн сел рядом, будто случайно. В руках у него была фляга.

— Пей.

— Не хочу.

— Я тоже много чего не хочу. Например, знать половину того, что знаю.

Он поднёс флягу к моим губам. Вода была холодная, с привкусом кожи. Меня чуть не вырвало, но стало легче.

— Ты видел? — спросил он тихо.

— Что?

— То, что будет.

Я закрыл глаза.

— Я ударился головой.

— Конечно. А грязный дед унюхал засаду у камня. А я больше не пью, потому что полюбил трезвую жизнь.

— Умнеешь.

— От страха. Я говорил.

Он помолчал.

— Гридя?

Я открыл глаза.

Гридя стоял дальше у дороги. Живой. Держал щит. Смотрел в сторону прохода и ничего не понимал.

— Жив, — сказал я.

Вьюн проследил за моим взглядом.

— Был не жив?

Я молчал.

Вьюн побледнел.

— Понял. Не спрашивал.

Бой наверху начался не сразу.

Сначала где-то над проходом вскрикнула птица. Потом человек. Потом посыпались камни — но уже не вниз, на наши головы, а в сторону. Бесполезно. Торопливо. Засада поняла, что её режут сзади.

Крики пошли один за другим.

Не боевой рёв. Растерянные, злые, испуганные крики людей, которые только что держали чужую смерть в ладони, а теперь почувствовали нож между лопаток. Копья били сверху вниз. Щиты в тесноте стали мешать им самим. Лучники, страшные из укрытия, вблизи оказались людьми с короткими ножами и плохими сапогами.

Снизу я видел немного.

На правом склоне один из засадников сорвался, покатился по осыпи, цеплялся пальцами за камни, оставляя на них кровь. Внизу ударился о выступ и затих. Другой пытался спуститься сам, но сзади его достал кто-то из наших, и он полетел лицом вперёд прямо на те камни, которые готовил для нас.

Очень поучительно.

Не то чтобы он успел оценить.

Конные закрыли дальний отход.

Тех, кто побежал за поворот, встретили там.

Долго это не длилось.

Без своей ловушки они были просто шайкой. Большой, злой, с хорошим местом, но всё равно шайкой. Когда место отняли, они посыпались.

Потери у нас всё равно были.

Один ранен камнем. Двоим достались ножи в схватке наверху. Одному дротик пробил икру, потому что не все засадники растерялись сразу. Но никто не умер.

Гридя был жив.

Это было главным.

Когда Берест вернулся, лицо у него было серое от злости.

Не на нас. На то, что он только что увидел. Засада оказалась именно там, где сказал Леший. Камни были сложены заранее. Стрелы разложены в расщелинах. За поворотом сидели люди с копьями. Сзади, в кустах, нашли восьмерых, которые должны были закрыть выход.

Берест подошёл ко мне.

Я сидел, прислонившись к камню. На лбу запеклась кровь. Нос опух. Голова действительно болела — тут я уже ничего не играл. Очень удобно, когда ложь совпадает с частью правды. Меньше надо стараться.

— Сильно ударился? — спросил Берест.

— Достаточно, чтобы стать умнее.

— Не заметно.

Он посмотрел на Лешего, который стоял в стороне и ковырял палкой снег.

— Кто он тебе?

— Грязный дед.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Берест не улыбнулся.

— Он сказал то, что спасло отряд.

— Значит, грязный, но полезный.

— У тебя все полезные люди случайно оказываются рядом.

— В такие времена бесполезные долго не ходят.

Он задержал взгляд на мне ещё на миг. Не как после сулицы. Не как на колдуна. Скорее как на человека, возле которого слишком часто скапливаются неприятные совпадения.

Потом ушёл к десятникам.

Вот и хорошо.

Пусть думает про Лешего. Про грязного деда. Про лес, камень и всякую старую дрянь. Мне лишнее внимание было ни к чему. Внимание начальства вообще редко бывает полезным. Даже когда начальство хорошее. Особенно когда хорошее: плохое хотя бы понятно, чего хочет.

На обратной дороге люди смотрели иначе.

Не все. Не открыто. Кто-то решил, что нас спас грязный старик, которому лес нашептал про засаду. Кто-то считал, что Берест просто оказался осторожен. Кто-то вообще ничего не понял и поэтому был счастливее остальных.

Но те, кто был рядом, запомнили детали.

Я упал.

Сказал одно слово.

Леший пошёл к сотнику.

Через час мы резали тех, кто должен был резать нас.

Малой всё время трогал щит в том месте, куда в другой мере вошёл дротик. Гридя пару раз щупал шею, сам не понимая зачем. Вьюн молчал так старательно, что становилось ясно: внутри у него целая ярмарка вопросов, и все торговцы орут одновременно.

А когда на дороге кто-то не понимал, что делать, взгляд опять шёл ко мне.

Я каждый раз переводил его к Косарю.

Не всегда помогало.

Вечером, уже в Мерове, Косарь позвал меня за сарай.

— Ты тянешь людей к себе, — сказал он без вступления.

У Косаря вообще была хорошая привычка: не мазать мёдом то, что собирается сунуть тебе под рёбра.

— Я не зову.

— Знаю. От этого хуже. Если бы звал, я бы дал по зубам, и всем стало бы легче. А так ты спасаешь им шкуры. Люди любят тех, возле кого выживают.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он стоял близко, руки на поясе. Злился, но не как завистник. Не из-за похвалы. Косарь боялся за ряд. И правильно боялся. В строю любовь к неправильному человеку может убить быстрее стрелы.

— В бою человек должен слушать один голос, — сказал он. — Если половина ждёт моего приказа, а половина твоего взгляда, ряд ломается. Даже если ты правее меня.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Это было неожиданно.

Косарь усмехнулся уголком рта.

— Думаешь, я дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот всё время толкаешь их ко мне. Только толкаешь уже руками, которые они считают сильнее моих.

Я помолчал.

— Тогда добейся у Береста нового десятка.

Он прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Пленных. Беглых. Тех, кого не жалко испортить. Ты перестанешь держать рядом человека, который мешает твоему голосу. Я перестану путать твой ряд.

— Хочешь стать десятником?

— Нет.

— Врёшь.

— Не так, как ты думаешь.

Я посмотрел туда, где у казармы Гридя возился с ремнём щита. Живой. Вьюн стоял рядом и что-то объяснял ему руками. Наверное, как отличить честного вора от нечестного, чтобы кобыла не попала в дурную компанию. Малой смеялся. Рябой сидел на бревне и правил нож.

— Десяток — это свои, — сказал я. — Я не хочу новых своих.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

— Но они всё равно будут. С тобой или без тебя. С Берестом или без. Люди уже смотрят. Лучше дать им место, где это не сломает твой ряд.

Косарь отвернулся.

— Поговорю с сотником.

— Он откажет.

— Значит, поговорю так, чтобы отказал не сразу.

Он ушёл.

Я остался у сарая один.

Не совсем один.

Леший сидел на крыше низкой пристройки и болтал ногами. Как он туда залез, я не видел. Впрочем, если начать удивляться каждому способу передвижения Лешего, времени на нормальную жизнь не останется. Хотя нормальная жизнь у меня и так давно закончилась.

— Не закрыт долг, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нечай хитрый. Хочет чужим спасением свой счёт закрыть.

— Ты предупредил Береста. Если бы не ты, мы бы пошли в проход.

— Если бы не Нечай, леший бы не почуял.

— Значит, вместе спасли.

— Вместе не считается.

— У тебя правила как у пьяного торгаша.

Леший спрыгнул вниз. Приземлился тяжело, но не поморщился.

— Леший спасёт Нечая, когда смерть возьмёт Нечая за горло. Сегодня Нечай сам взял смерть за хвост, протащил назад и кинул лешему под ноги. Это не долг. Это дурь.

— Полезная дурь.

— Дурь всегда полезная, пока не съела.

Он ушёл, не попрощавшись.

Леонтий появился рядом позже.

— Ты едва не умер, — сказал он.

— Зато Гридя нет.

— И теперь решил, что цена оправдана.

Я приложил ладонь к груди.

Метка была почти пустая.

Не совсем. Где-то на дне ещё оставалось тепло от чужих смертей. Но после почти часового отката знак выгорел. Не болел даже. Пустота была хуже боли. Как яма под рёбрами, куда входит холод.

Если бы засада оказалась дальше на два удара сердца, я бы не дотянул.

Если бы Гридя умер раньше.

Если бы нужно было вернуть не час, а больше.

Я бы лёг рядом с ним.

И всё равно мог не спасти.

— Сегодня Гридя умер, — сказал я. — Не здесь. Не для них. Но я видел. Стрела в шею. Он даже не понял. Просто сел на снег и посмотрел на меня так, будто я могу приказать смерти подождать.

Леонтий молчал.

— Если мера пустая, он умрёт, — продолжил я. — Вьюн умрёт. Косарь получит стрелу в лицо. Малой не успеет поднять щит. Кто-нибудь обязательно упадёт, а я буду стоять рядом и знать, что не могу купить даже одного лишнего мига.

— А если мера полная?

— Тогда есть шанс.

— Чужой смертью.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Это страшная дорога.

— Знаю.

— Нет, Всеволод. Пока не знаешь. Ты только сделал первый честный шаг и назвал его необходимостью.

Я хотел ответить.

Не стал.

Потому что он был прав.

И всё равно это ничего не меняло.

Ждать нельзя.

В следующих боях я должен быть там, где смерть приходит чаще всего. Не позади ряда, не сбоку, не рядом с Косарём, поправляя слабых и ловя чужие взгляды.

Впереди.

Пока чужие ещё живы.

Пока их смерть может стать моей мерой.