Микула дёрнулся назад.

— Дед!

— Поли, — прохрипел я.

— Он там один!

— Он сам хотел этого! Для этого и отослал тебя!

Он попытался вывернуться. Для худого мальчишки оказался неожиданно злым и костлявым. Локоть едва не попал мне в бок, туда, где под рубахой всё ещё горело и ныло после омута, леса и заботливых рук Горыни. Я стиснул зубы и потащил его дальше.

За спиной снег хрустнул ещё раз. Я не удержался и оглянулся.

Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный, будто сам вырос из корней. Посох он держал обеими руками. Перед ним, на дальнем краю поляны, серый человек в сером плаще смотрел прямо в нашу сторону.

Не искал. Не вынюхивал. Не щурился. Смотрел.

Родова укрывка должна была делать поляну неважной. Случайной. Пустой. Но для этого человека она словно была тонкой занавеской, за которой слишком громко дышали двое идиотов.

Снег вокруг серого плаща оставался ровным. Я заметил это на миг — и тут же потерял из виду. Может, показалось. Может, темнота легла криво. Может, он стоял так легко, что не оставлял следа.

Горыня ударил посохом по снегу.

Звука почти не было. Не удар, а глухой толчок, будто где-то глубоко под землёй повернулся тяжёлый камень. Поляна на миг поплыла. Дуб, костёр, землянка, серый человек — всё смазалось, как отражение в воде.

Микула рванулся сильнее.

— Дед!

Я ударил его ладонью по затылку.

— Беги!!!

Он посмотрел на меня так, будто я уже убил старика собственными руками.

Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть бодрит лучше молитвы.

Мы летели между соснами.

Ветви хлестнули по лицу. Снег под ногами был рыхлый, противный, с настом, который то держал, то ломался. Через десять шагов бок прострелило так, что я едва не упал. Через двадцать дыхание стало рваным. Через тридцать ноги Святослава напомнили: тело молодое — не значит целое.

Зато оно бежало.

Это всё ещё казалось чудом. Проклятым, болезненным, пахнущим кровью чудом, но чудом.

Микула бежал рядом, спотыкаясь и сопя. Котомка прыгала у него за спиной. Сулицу он держал поперёк, цепляя ветки и мешая себе идти.

— Опусти наконечник, — сказал я.

— Что?

— Сулицу опусти. Упадешь, напорешься, и я из-за тебя задание твоего деда завалю.

Он зло посмотрел на меня, но наконечник опустил. Уже неплохо. Сзади донёсся треск. Не ветка. Глуше. Микула замер. Я вцепился ему в плечо и вдавил за ствол.

— Тихо.

— Там дед…

Я закрыл ему рот ладонью.

Он попытался укусить. Я слегка врезал ему под дых и у парня перехватило дыхание.

Микула снова задышал мне в ладонь горячо и часто. Глаза у него блестели. Он кивнул не сразу, с ненавистью, но кивнул.

Я убрал руку. Секунду мы слушали.

Лес молчал. Не нормально молчал, как зимой, когда снег съедает мелкие звуки. Нет. Он будто ждал, чем всё закончится у дуба, и не хотел мешать.

Потом где-то позади коротко звякнуло. Будто металл ударил о камень.

Микула зажмурился. Я сжал его плечо.

— Идём.

— Ты его бросил.

— Я тебя увёл.

— Это одно и то же.

— Нет. Бросить — это если бы я ушёл один. Будешь настаивать – покажу как это делается.

Он хотел ответить, но я уже двинулся дальше. Спорить с мальчишкой о нравственности? Не мое. И уж точно не сейчас.

Мы шли быстро, но не бежали. Я заставил себя не ломиться прямо. Прямая дорога — подарок преследователю. След в снегу и так кричал: “Вот они, два умника, один хромает, второй дурак малолетний”.

Пришлось портить этот крик как умел.

Я вёл Микулу по корням, выступающим камням и старому валежнику. Где можно — наступал в тень под елями, где снег тоньше. Где нельзя — путал шаги и уходил в сторону. Микула сначала смотрел с презрением, потом с раздражением, потом молча начал повторять.

— Лес я знаю лучше тебя, — буркнул он.

— Лес — может. Погоню — нет.

Он замолчал.

Минут через десять лес позади нас тоже замолчал.

Не стих — именно замолчал. До этого где-то скрипели ветки, сыпался снег, шуршал ветер в лапах елей. Теперь там, за спиной, стало пусто. Будто кто-то вырезал кусок мира и оставил после себя только холод.

Микула услышал это тоже.

— Не оборачивайся, — прошептал он.

Я, конечно, обернулся. Между стволами ничего не было. И от этого стало хуже.

— Кто он? — спросил я так же тихо.

— Не знаю.

— Но знаешь, что оборачиваться не надо?

— Это на всякий случай. Если нечисть какая – то оборачиваться точно нельзя.

- А если человек с луком в спину целится?

- Тогда можно. Даже нужно. Но узнать кто там точно я пока не могу. Вот дед – мог. И я смогу, но потом.

Через сотню шагов лес испортился окончательно.

Не в смысле стал гуще или опаснее. Нет, с виду всё было обычно: сосны, ели, снег, редкие голые кусты, чёрные пятна корней. Но тропа, которую Микула уверенно выбрал, вдруг исчезла. Просто была — и не стало. Вместо неё впереди лежал плотный ельник, через который даже зверь полез бы только от большой нужды.

Микула остановился.

— Не туда.

— Ошибся? С пути сбился?

Он не ответил. Повернул левее, прошёл шагов десять и замер.

Я увидел старый пень с расщеплённой верхушкой. Мы уже проходили мимо него. Минуту назад. Или две.

— Круг дали, — сказал я.

— Нет.

— Пень тот же.

— Я вижу.

— Значит, круг.

Микула обернулся, и на лице у него было не упрямство. Страх.

— Лес глухой.

— Что значит “глухой”?

— После укрывки так бывает. Дед сильно потянул. Лес закрылся.

— От нас?

— От всех.

Я посмотрел на ельник, на пень, потом туда, где за спиной молчал вырезанный кусок леса.

— И что теперь?

— Просить.

— Тогда проси.

Микула опустился на одно колено, снял рукавицы и приложил ладонь к снегу. Другую к корню. Губы у него зашевелились.

Я услышал не слова. Скорее дыхание. Просьбу, которую не хотели произносить вслух. Не заклинание, не приказ, не торг. Мальчишка не требовал, не угрожал и даже не молился по-настоящему. Он будто стучался в дверь к тому, кто мог не открыть. Имел полное право не открыть.

Потом ветер шевельнул еловую лапу.

Снег ссыпался вниз. За деревом, которое секунду назад казалось частью сплошной стены, открылась узкая щель. Не тропа даже. Намёк на тропу. Тёмный проход между ветвями, где можно было протиснуться боком.

Микула поднялся.

— Туда.

— Ты уверен?

— Нет. Но лес пустил именно туда. Это не то же самое, что “безопасно”. Но выбора нет.

Мы протиснулись в щель.

Ветки скребли по плащу, цеплялись за волосы, били по лицу. Снег сыпался за шиворот. Где-то сбоку треснул сухой сучок, и мы оба одновременно замерли.

Ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое в темноте и тишине.

Проход вывел нас на старую звериную тропу. Здесь снег лежал неровно, перемешанный с хвоей и следами мелкого зверья. Хорошая новость: наши следы будут не такими чистыми. Плохая новость: идти приходилось согнувшись, а у меня все еще сильно болел бок.

Я остановился у сосны.

Микула прошёл ещё пару шагов и обернулся.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь.

— Нужно перевести дух. Я еще от побоев не оправился. Сейчас пойдем.

Я сделал ещё шаг. Нога попала на скрытый снегом корень, мир качнулся, и я врезался плечом в ствол. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту стало солоно и металлически.

Микула оказался рядом.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь, пока не упал лицом. Потом будет дольше. Сейчас поправим.

Неприятно, когда дети правы.

Я сполз по стволу вниз. Снег холодно ударил через одежду. Дыхание не слушалось. Рёбра ходили коротко, будто внутри грудной клетки стало меньше места. Знак под повязкой пульсировал в такт сердцу. Микула развязал котомку, вытащил маленький мешочек Горыни и сунул мне под нос горсть сухой травы.

— Жуй.

— Её же заваривать надо.

— У тебя котёлок есть?

Я взял траву. Пахла она так, будто старик собрал всё самое горькое и противное, что смог найти. Я засунул траву в рот и тут же пожалел об этом. Горечь ударила в язык, в нёбо, в глаза и, кажется, в память Святослава. Меня передёрнуло.

Через пару минут жар стал глуше. Не ушёл. Просто перестал вгрызаться в кость.

Микула смотрел в сторону.

И тут стало видно, что это не спокойствие. Он держался. Злился, язвил, спорил, потому что иначе пришлось бы думать о поляне, дубе и старике, который остался позади.

— Он жив? — спросил Микула.

Вот и всё. Никаких длинных вступлений. Никакой подготовки. Просто вопрос, который сидел у него в горле всё это время. Я посмотрел туда, откуда мы пришли. Лес закрывал всё. Ни огня, ни дуба, ни серого плаща. Только стволы, снег и вечер, медленно чернеющий между ветками.

— Не знаю.

Микула сжал кулаки.

— Ты даже утешить нормально не можешь?

— Могу.

— Так почему не утешаешь?

— Потому что ты ужу почти взрослый. Тебе нужна правда или жалость?

Он резко отвернулся. Обиделся на почти взрослого скорее всего. Кирилл бы обиделся. Я нарочно переключил его внимание со страха за наставника на обиду на меня. Пусть так. Зато назад прямо сейчас не побежит.

Я прислонил голову к стволу. Кора холодила затылок.

— Горыня не похож на человека, который легко умирает.

— Но серый тоже не похож на того, кто просто шел мимо.

— Он не человек Боряты, — сказал Микула тихо.

— Откуда знаешь?

— Люди Боряты шумят. Смотрят под ноги. Боятся собак, леса, деда, друг друга. Этот не боялся.

— Может, хорошо скрывал.

Микула покачал головой.

— Нет. От него было… тихо.

— Тихо?

— Не как от живого. Не как от мёртвого. Просто тихо. Будто он стоит, а место вокруг него забывает звучать.

Мне стало холоднее, хотя холоднее уже было некуда. Эти их волховские штучки и путанные объяснения – довольно жуткая штука.

Мы поднялись ещё до того, как я по-настоящему отдохнул. Слишком долго сидеть было опасно. Слишком быстро идти — тоже. Пришлось выбрать середину, как всегда выбирают люди, у которых оба варианта плохие.

Микула теперь вел увереннее. Не как хозяин леса — скорее, как тот, кто уже был в этих гостях. Иногда он касался коры, иногда останавливался и слушал, иногда резко менял направление без объяснений. Я не спорил. Для начала достаточно.

Потом он остановился.

— Что? — спросил я.

Микула не ответил. Смотрел на две тонкие берёзки впереди.

Между ними висела красная нитка. Длинная, если распутать, наверное хватит на целую катушку. Тонкая. Мокрая от снега. Почти незаметная в сумерках. Но я уже видел такую: у капища, когда Горыня обновлял укрывку. Но там был недлинный обрывок.

Микула шагнул к ней так, будто увидел живого человека.

— Дедова.

Я поймал его за плечо.

— Стой. Откуда она здесь?

Он резко обернулся.

— Это дедова нитка. Значит он еще и ее мне дает…

— А что еще?

— Советы и знания. Ты не поймешь. Ты не волхв.

— Типа ты настоящий волхв… - пробурчал я. Мне стало обидно, потом я разозлился на себя, за то, что поддался на провокацию мальчишки.

Микула снял рукавицу и коснулся нитки двумя пальцами.

Глаза у него дрогнули.

— Тёплая.

Я посмотрел внимательнее.

Снег лежал на нитке тонкой белой пылью. Не таял. Не сползал каплями. Просто лежал, как на любой другой промёрзшей вещи.

— Снег на ней не тает.

— Но она тёплая.

— Значит, это не обычное тепло.

Микула покачал головой, будто не хотел слышать.

— И пахнет дымом. Его дымом.

Теперь я тоже почувствовал. Едва-едва. Горькая трава, зола, овчина, тот самый въедливый дух землянки, который, казалось, успел забраться мне под кожу.

Хорошая приманка?

— А почему спутанная и вся в узлах? — спросил я.

Микула замер.

— Не трогай, — сказал я.

Микула побледнел.

— Ты не понимаешь.

— Скорее всего. Я же не волхв.

— Если дед оставил дает, надо брать.

— Если дед оставил — да. Если кто-то взял дедову нитку и завязал по-своему — нет.

— Ты всё портишь.

— Я стараюсь не сдохнуть. И не дать сдохнуть тебе.

Он вырвал плечо.

— Ты уже бросил его один раз.

Фраза ударила точно. Ниже рёбер, туда, где не было повязки.

— Микула.

— Нет. Ты боишься. Поэтому не хочешь идти.

— Да, боюсь. Это называется мозги.

— Это называется трусость.

Вот тут я мог бы ударить его снова. Не сильно. Чисто в воспитательных целях, как слишком наглого и вороватого, но полезного прораба. Но он смотрел на нитку так, будто на другом конце действительно стоял Горыня и молча звал.

А я был чужаком. С чужим телом, чужим именем, чужой войной. В чужом мире, о котором почти ничего не знал.

— Назад, — сказал я.

Микула сделал шаг к нитке.

— Не командуй мной.

— Назад.

— Ты мне не дед.

Он резко пригнулся под моей рукой и бросился между берёзками.

— Микула!

Я выругался и кинулся за ним. Тело сразу возмутилось, но я игнорировал боль.

Вдруг нитка исчезла и оказалось, что она все время висела на кусте чуть дальше березок.

Бок вспыхнул болью. Ноги не хотели разгоняться. Но Микула был мальчишкой, злым, перепуганным и лесным. Он летел между деревьями так, будто родился не от матери, а от ветра. Еще миг и нитка не на этом кусте, а на елке позади него. Может, ее перенес ветер, а может она всегда там была и мы просто ошиблись в сумерках?

Микула бросался то туда, то сюда, будто загипнотизированный красным цветом на белом снегу.

Нитка мелькала впереди: то на ветке, то на кусте, то почти у самой земли. Красные точки в сумерках. Слишком удобные. Слишком заметные ровно настолько, чтобы Микула не потерял их. Я понял это отчетливо.

Нас не догоняли.

Нас вели.

— Стой! — рявкнул я.

Микула не остановился.

Впереди лес стал слишком ровным.

Это я заметил уже на ходу и слишком поздно. Кусты исчезли. Корни ушли под снег. Белая полоса между деревьями лежала гладко, чисто, без звериных следов и сухих травинок.

Слишком чисто для леса.

Микула вылетел на этот белый край первым.

Снег под ним треснул.

Не громко. Даже буднично.

Потом белая полоса просела — и мальчишка рухнул вниз вместе с кромкой.

Крик пришёл на миг позже.

— Микула!

Я затормозил слишком поздно. Наст под ногами хрустнул. Передо мной разверзся овраг.

Глубокий. Чёрный. С крутыми стенками, обледенелыми корнями и узкой полосой воды далеко внизу. Не река даже — ручей или промоина, зажатая камнями. В сумерках дна почти не видно, только темнота и блеск льда.

Микула не долетел до дна.

Его спасла старая берёкза, росшая боком из стены оврага. Он ударился о неё плечом, съехал ниже и повис, вцепившись обеими руками в корень. Ноги скребли по ледяной глине. Под ним было ещё саженей пять-шесть до камней и воды.

Корень хрустнул.

— Держись!

Очень умный совет. Сам бы он точно не догадался.

Микула поднял голову. На лице у него уже не было ни злости, ни гордости. Только животный ужас.

— Я не могу!

Край оврага подо мной пополз вниз.

Я отступил на шаг, бросил взгляд назад. Между деревьями красная нитка дрожала на ветру. Узел на ближайшей ветке был завязан так аккуратно, будто кто-то привёл нас сюда и теперь любовался работой.

Ладно.

Любоваться будем потом.

Я выдернул сулицу из-за спины и вогнал её в мерзлую землю под углом, рядом с толстым корнем сосны. Древко заскрипело. Не идеально. Но другого якоря не было.

Пояс. Нож. Плащ.

Руки работали сами.

Я сорвал пояс, обмотал один конец вокруг древка сулицы, второй — вокруг запястья. Корень под Микулой хрустнул снова. Он вскрикнул и прижался к стене оврага.

— Смотри на меня! — крикнул я.

Микула всхлипнул.

— Смотри на меня, сказал!

Он поднял глаза.

— Ноги в стену. Не болтай ими. И не ори.

— Я сорвусь!

— Смотри на меня!

Я лёг на живот и пополз к краю.

Снег был холодный, мокрый. Лёд под ним звенел. Каждое движение отдавалось в боке так, будто рану раскрывали тупым пальцем. Запястье, обмотанное поясом, сразу начало ныть. Не сейчас.

Край осыпался под грудью. Мелкие комья снега посыпались вниз и ударили Микулу по лицу. Он зажмурился, но корень не отпустил.

— Молодец, — выдохнул я. — Живой пока.

— Пока?!

— Не цепляйся к словам.

Я протянул руку. Не хватило. Между моими пальцами и его рукавом оставалось меньше локтя. Самое мерзкое расстояние в мире: близко, чтобы видеть, как человек падает, и далеко, чтобы его достать. Я пополз ещё.

Сулица за спиной скрипнула.

Пояс натянулся на запястье. Кожа под ним вспыхнула болью. Древко держало, но земля вокруг него уже трескалась.

Внизу правая рука Микулы соскользнула с корня. Он повис на левой. Секунду не кричал. Только смотрел на меня снизу широко раскрытыми глазами.

Потом корень под его пальцами начал медленно выворачиваться из ледяной глины.

— Руку, — сказал я.

— Не могу!

— Руку!

— Не могу!

— Можешь, потому что выбора нет.

Я видел, как у него дрожат пальцы. Видел, как ногти соскальзывают с мокрой коры. Видел, как под левой ногой осыпается ледяная глина. И ещё видел, что времени осталось мало.

Вот тут знак на груди ударил жаром.

Не как раньше. Не просто болью. Предложением. Лишний удар сердца.

Доля мгновения. Маленькая мера. Совсем крошечная. Протянуть руку чуть дальше. Успеть на один вдох раньше. Взять то, что почти уже упало.

Плата потом. Я сжал зубы. Не доверяю я всем этим вашим магиям.

Я выдохнул, сдвинулся ещё на ладонь и почувствовал, как край оврага поехал подо мной.

Теперь уже я сорвался.

Не полностью. Пояс рванул запястье назад, сулица заскрипела, корень сосны затрещал. Меня дёрнуло так, что в глазах вспыхнул белый свет. Нижняя половина тела повисла над оврагом, грудь скребла по ледяной кромке, левая рука ушла вниз.

И достала.

Я схватил Микулу за рукав.

Ткань сразу начала рваться.

— Вторую руку! — прохрипел я.

Он уставился на меня снизу, будто не понимал слов.

— Руку, щенок!

Это помогло. Микула отпустил корень одной рукой и вцепился в мое запястье. Его пальцы были ледяные, мокрые, живые.

В плече у меня что-то хрустнуло. Или показалось. Бок прострелило болью. Пояс впился в руку, знак меры взвыл так, будто в него сунули раскалённый нож.

Сулица за спиной сдвинулась.

Я услышал, как древко медленно режет мерзлую землю.

Микула тоже услышал.

— Отпусти, — сказал он вдруг.

Тихо. Совсем не как мальчишка, который минуту назад кричал от страха.

— Что?

— Отпусти. Ты тоже упадёшь.

— Заткнись.

— Я сам виноват.

— Держись крепче!

— Отпусти!

— Я сказал — заткнись! И держись!

Я начал тянуть. Не руками даже. Спиной. Плечами. Зубами. Всем, что ещё было во мне живого и злого. Мышцы Святослава не были моими старыми мышцами. Они были моложе, легче, быстрее. Но после омута, бега и меры сил в них оставалось меньше, чем хотелось. Да и изначально было меньше, чем у большого заматеревшего мужика.

Микула помогал как мог: цеплялся ногами за стену, скрёб сапогами по льду, подтягивался рывками. Один раз его нога сорвалась, и нас обоих дёрнуло вниз. Сулица сзади провернулась.

— Давай, — выдавил я. — Ещё.

— Не могу.

— Можешь.

— Не могу!

— Можешь, потому что надо! Ты или сможешь, или убьешь нас обоих!

Микула рванулся вверх. Я потянул навстречу. Рука в рукаве проскользнула, ткань треснула, ногти мальчишки врезались мне в кожу. Я поймал его уже за запястье, живое, тонкое, скользкое.

Ещё рывок. Снег осыпался нам обоим в лицо. Ещё. Край оврага треснул. Ещё.

Микула перевалился грудью на кромку и заскрёб руками по снегу. Я схватил его за ворот и потянул, уже не думая о боли. Он вылетел на поверхность, как рыба на лёд, ударился плечом, захрипел и пополз от края.

Я отпустил его только тогда, когда между ним и оврагом оказалось два шага.

Пальцы свело. Рука не слушалась. Пояс всё ещё держал запястье, сулица торчала в земле под кривым углом, а я лежал лицом в снегу и пытался понять, почему воздух такой густой.

Микула подполз ко мне.

— Ты…

— Жив? — выдохнул я.

— Да.

— Тогда не трогай меня. Я злой. На тебя.

Он не послушался. Размотал пояс, дрожащими руками отцепил его от моего запястья. Левая рука слушалась плохо. Пальцы сгибались не все. Микула это заметил. И ничего не сказал.

— Плечо, — сказал я.

— Что?

— Твоё плечо. Покажи.

— Ушиб.

— Врёшь?

Он поморщился и осторожно поднял руку. Поднял плохо. Лицо сразу стало серым.

— Вывихнул. Дед бы вправил.

— Деда нет. Но я умею.

Мне и правда приходилось это делать и даже не раз. И в молодости, и потом в армии, и в ментовке. Дело на самом деле не хитрое.

Он дёрнулся, будто я ударил. Потом опустил глаза и повернулся удобнее.

— Делай.

Я поднял его руку, приноровился и дернул, ставя сустав на место. Парень взвыл, но почти сразу успокоился, зашептав про себя что-то неразборчивое.

Через несколько минут он сказал:

— Ты не взял меру.

— Чего? – не понял я.

— Не воспользовался меткой. Не просил Числобога помочь. Хотя мог.

— Мог.

— Так почему не взял?

Я перевернулся на спину. Небо над оврагом было тёмное, тяжёлое, в клочьях ветвей.

— Не знаю, - честно признался я.

Микула сел рядом прямо в снег. Лицо у него было белое, губы дрожали, на щеке — ссадина, под глазом уже наливался синяк. Живой. Дурак. Ученик волхва, блин.

— Ты мог меня бросить, — сказал он.

— Мог.

— Почему не бросил?

Я закрыл глаза.

Можно было сказать красиво. Что дал слово. Что так правильно. Что взрослые обязаны вытаскивать детей из ям, даже если дети сами туда прыгают с радостными идиотскими криками.

Но сил на красоту не осталось.

— Не знаю, — сказал я. — Может, потому что боюсь остаться один.

Микула молчал долго. Потом неожиданно всхлипнул. Один раз. Сразу зло вытер лицо рукавом, будто слёзы тоже можно было победить упрямством.

— Нитка была дедова.

— Была.

— Я почувствовал.

— Верю.

Он посмотрел на меня резко.

— Правда?

— Правда. Но спутал ее кто-то чужой.

— Да. Значит, нужно распутывать.

Микула повернулся к красной нитке висящей на соседнем кусте. Тонкая, мокрая, безобидная. Если не знать, что за ней овраг.

Микула поднялся. Ноги у него дрожали, но он дошёл до куста. Медленно и что-то нашептывая про себя. Протянул руку. Не коснулся сразу. Поводил над ней руками и сплюнул. Потом осторожно взял нитку двумя пальцами.

— Дедова, — повторил он.

— Сможешь развязать? – спросил я. – Вон сколько узлов и запуток.

Он покачал головой.

— Нельзя развязывать чужой узел, если не знаешь, кто вязал. Можно только резать.

— Режь.

Микула посмотрел на меня.

— Ножом? Ты в своем уме?

— А чем? Я же не волхв, ты не забыл? Я в этих ваших делах вообще не шарю.

- Чего не делаешь?

- Не понимаю.

- Оно и видно… Хотя… если нож будет не мой, а потом его сразу выбросить… то…

Я протянул ему нож рукоятью вперёд. Лезвие коснулось нитки.

В тот же миг лес за нашими спинами снова замолчал.

Микула застыл.

— Режь, — сказал я.

— Он смотрит. Тот серый.

— Знаю.

— Откуда? Ты же не волхв!

— Потому что очень хочется обернуться.

Микула сжал зубы и перерезал нитку там, где она была максимально спутана.

Красная жилка дёрнулась. Не ожила, не зашипела, не вспыхнула. Просто дёрнулась, как сухожилие под ножом. Нить распалась на две части – спутанный узловатый комок и довольно плотный ровный моточек, раньше будто спрятанный в глубине этой путаницы.

Где-то далеко, или совсем рядом, хрустнула ветка. Я всё-таки обернулся. Между деревьями никого не было. На снегу за нами виднелся один след.

Один.

Без второго. Без дорожки. Без человека. Просто отпечаток босой ступни на мерзлом снегу. Микула увидел его и побледнел снова. Я сел, выдохнул и потянулся за сулицей. Левая рука сжалась плохо. Древко выскользнуло из пальцев и упало в снег. Микула молча поднял его. Проверил трещину у наконечника. Потом подал мне сулицу рукоятью вперёд.

До оврага он бы просто бросил её рядом. Я взял древко правой рукой.

— Спасибо.

Микула кивнул, не глядя на меня.

Я поднялся с трудом. Бок горел. Запястье ныло. Микула прижимал повреждённое плечо к боку, но старался делать вид, что всё нормально.

Я посмотрел на тёмную полосу леса впереди. Туда, где начинались Волчьи Ляды. Старые просеки, топкие места, тропы, из которых иногда выходит не тот, кто водил.

Микула вытер лицо, спрятал аккуратный моток к красной нитки за пазуху и поднял котомку.

— Туда нельзя. Там очень опасно, нужно обойти.

— Значит, нам туда.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— В Лядах дороги путаются. Мы можем не выйти вовсе.

— Значит, нас там точно никто не найдет.

Микула посмотрел на меня уже иначе. Не доверял. Нет. Но прежней ненависти в глазах стало меньше.

— Нитку зачем взял? — спросил я.

Микула коснулся груди, где под одеждой лежал красный моток.

— Деду вернуть. Она уже чистая. Кстати…

Взял мой нож, которым резал узел, немного пошептал на него, разгреб снег и воткнул его в землю. Я заметил, что его лезвие уже сейчас покрывала густая ржавчина.

— Если он жив.

— Если жив.

— А если нет?

Микула посмотрел туда, где в снегу темнел один босой след.

— Тогда тому, кто вязал, покажу. Перед тем как перерезать уже не нитку.

В четырнадцать лет такие слова должны звучать смешно. Но звучали жутко.

Мы пошли прочь от оврага. Я шёл первым, потому что так было правильно. Микула — в трёх шагах сзади, потому что всё ещё злился. Но теперь, когда я сбивался на шаге, он замедлялся тоже. Не помогал. Не предлагал руку. Просто не уходил вперёд и не убегал. Для начала достаточно.

Позади оставался спутанный комок красной нитки и одинокий след босой ноги.