И тут меня рвануло вниз. Камень пошёл в чёрную глубину, я — за ним.

Вода забила рот, нос, горло. Лёгкие дёрнулись за воздухом и получили ил. Свет наверху смазался в мутное пятно. Вот и всё. Вторая смерть за вечер. Насыщенный график.

«Не хочу…»

Голос прозвучал внутри. Молодой. Сорванный. Захлёбывающийся. Не мой.

«Не хочу… не хочу… не хочу…»

Святослав Мерович. Княжич. Последний.

Я не увидел его душу. Я почувствовал, как она вырывается из тела. Будто в груди распахнулась дверь, и сквозняк потащил наружу что-то тёплое, живое, перепуганное. То, что не хотело умирать. То, что уже умирало. И вместе с ним потянулось время.

Вода замедлилась. Пузырьки у лица повисли в чёрной мути. Камень всё ещё тянул вниз, но теперь — медленно, как во сне. А потом чужая жизнь ударила в меня. Не воспоминаниями — осколками.

Мать Святослава — княгиня Яромила. Тёмная коса. Запах мяты и воска. Отец — князь Радогост. Шрам на щеке. Серебряное кольцо со знаком меры: круг, перечёркнутый четырьмя резами.

Меров — деревянный детинец над Мерянкой, тёмные боры, болота и слишком древняя кровь для такого малого города. Сновск — ненависть под улыбками. Моранов – извечный открытый враг. Велесак – зависть и желание урвать кусок пожирнее. Чернигов — пиры, родичи, странные взгляды поверх кубков. Киев — далеко, высоко, опасно даже в слухах.

И имя. Борята Снович.

Память Святослава дёрнулась от него, как от удара.

Дядька при дворе. Старший над малой дружиной. Человек, который учил Святослава держать нож, смеялся с ним на охоте и однажды сказал: «Не всякий, кто кланяется, голову склоняет. Некоторые просто ближе к горлу подбираются».

Хороший совет. Жаль, что Святослав не применил его к самому Боряте.

Потом — ночь. Запах дыма, удар по затылку, верёвка, кляп, чужие руки.

Голос Боряты рядом:

— Быстрее. До рассвета он должен быть в воде.

Другой голос:

— Давай просто пырну?

— Я сказал в воду! Не думать! Делать!

- А вдруг мера…

- Вот и поспеши!

И следом — знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.

Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем — старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.

Первая плата — собственная боль. Малая — будто игла под ноготь. Чуть больше — кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная — кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая — смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.

Смерть рядом. Но лучше – призванная собственной рукой, Смерть, которую ты не просто увидел, а вписал на свой счёт.

И сейчас рядом уходила душа Святослава. Не чужая даже. Та, чьё тело уже становилось моим. Я потянулся к нему не руками, а глубже — туда, где боль ещё не стала болью, а страх ещё не успел стать криком.

Сила не вошла. Вломилась.

Кровь ударила из носа выталкивая воду. Вода у лица потемнела. По позвоночнику прошёл раскалённый крюк и дёрнул так, будто меня насаживали на собственные кости.

Тогда я не попросил. Не взмолился. Не стал ждать, пока бог подвинет костяшку. Я приказал. Назад. Не миру. Не времени. Себе.

На несколько минут. До воды, до камня, до того, как петля обовьет ноги.

Боль рванула изнутри, и я понял: меня не посвятили. Меня вскрыли.

Тьма омута схлопнулась в точку.

Я вдохнул воздух. Больной, вонючий, холодный, настоящий. Прекрасный.

И вместе с ним в тело ворвалось то, чего у меня не было полгода: возможность действовать. Руки болели. Рёбра ныли. Колени мерзли в снегу. Запястья жгло верёвкой.

Прекрасно. Значит, живой. Марина жива. Варя жива. Кирилл жив. Эта мысль ударила горячее боли. Я всё сделал правильно. Хоть раз.

Хотелось засмеяться, разрыдаться или просто лечь мордой в снег и дышать, потому что мог. Но чужой мир быстро напомнил о себе: река, верёвка, камень и люди, которые собирались утопить меня как щенка.

Некогда радоваться. Живой — значит, работай.

- Давай я просто пырну, - раздался голос.

— Не думать! — рявкнул Борята Снович. — Делать!

Вот он. Момент.

Камень ещё был в руках третьего. Петля ещё не легла на шею. Узел на запястьях ещё не затянули.

- А вдруг мера…

- Вот и поспеши!

Я вернулся ровно туда. Не раньше и не позже. На коленях, в грязном снегу, у воды. До последнего узла. До камня на шее. До смерти.

В голове гудели чужие воспоминания: имена, лица, тропы, ругательства, запах материнских волос, уроки ножа, молитвы Числобогу, карта окрестностей. Всё это шевелилось внутри, как ведро змей.

Потом разберусь, решил я. Здесь многое нужно понять.

Зато троих перед собой я понимал отлично. Такие люди везде одинаковые.

Один из убийц затягивал верёвку у меня на запястьях. Второй стоял впереди с сулицей — коротким копьём с узким листовидным наконечником. Третий держал камень, обвязанный мокрой верёвкой.

Борята Снович стоял чуть в стороне.

Я узнал его сразу: широкое лицо, рыжеватая борода, шрам над бровью, кожаный панцирь под мокрым плащом, рука на рукояти ножа. Глаза спокойные. Слишком спокойные для человека, который топит княжича. Собственного воспитанника.

— Поздно проснулся, княжич, — сказал Борята уже тише. — Последних из рода не жалеют. Их топят, пока зубы мягкие.

Я дёрнулся.

Тот, что вязал, ударил снова, под рёбра. Тело Святослава согнулось само. Молодое, лёгкое, но избитое. Не моё старое тело. Не привычная масса, не привычная сила, не привычный баланс.

Я попытался ударить назад головой, как когда-то у гаражей, и промахнулся. Чёрт.

Затылок скользнул по чужой скуле. Мужик выругался и дёрнул верёвку так, что запястья обожгло.

— Тихо, щенок.

Я обмяк, будто сдался. Старый уличный трюк: держащий на миг берёт твой вес на себя.

Он потянул меня вверх. Я ушёл вниз. Колени в грязный снег, плечо в сторону, тазом назад. Я ударил затылком снова.

На этот раз попал.

Хрустнул нос. Мужик взвыл и отпустил петлю.

Я рванул руки вниз, сдирая кожу с запястий. Петля ещё держала, но не затянулась. Руки выскользнули. Повернулся на колене и ударил локтем в пах.

Мужик сложился. Я добавил коленом в лицо. Он рухнул в снег, хватаясь за разбитый нос и то, что минуту назад считал важным для жены.

— Держи его! — рявкнул Борята.

Сулица пошла на меня. Второй убийца ткнул быстро, зло, но сделал это без уважения. Как человек, который привык добивать связанного. За что и поплатился.

Я ушёл вбок. Почти.

Наконечник царапнул рёбра. Горячая боль полоснула по боку. Я прижал древко локтем, шагнул вперёд и врезал лбом ему в переносицу. Что-то часто я бью головой, Не думаю что у княжича она была сильным местом.

Звёзды вспыхнули перед глазами. У него тоже, только ему досталось сильнее.

Сулица дёрнулась. Я ухватил древко обеими руками, провернул, ударил концом под колено. Мужик упал на бок. Я наступил ему на кисть и вырвал оружие.

Третий бросил камень и полез за ножом. С ним я не стал тратить время.

Сулица коротко пошла вперёд. Не в защищенную кожаным панцирем грудь — в бедро.

Наконечник вошёл мягко, с отвратительным мокрым хрустом. Мужик заорал и рухнул в снег, зажимая ногу. Кровь сразу стала чёрной на белом.

Борята вытащил нож.

Он стоял правильно: ноги чуть согнуты, плечи спокойные, нож низко, взгляд не на сулице — на мне. На груди. На движении.

Ждал.

— Святослав, — сказал он тихо. — Не надо. Ты всё равно не уйдёшь..

Мне было семнадцать лет телом, сорок восемь душой, и оба возраста сходились в одном: против Боряты сейчас я мог не вывезти. Он опытный ратник, а это тело избито, голодно и управляется не тем хозяином, к которому привыкало годами.

Сзади уже поднимался первый, хрипя разбитым носом и шаря рукой по поясу. Второй катался в снегу, но тоже был не мёртв. Третий орал, зажимая бедро.

Я сделал то, что в шестнадцать лет счёл бы позором, а в сорок восемь — здравым смыслом. Побежал. В лес.

Куда глаза глядят, хотя глаза видели плохо: один заплыл, второй слезился от холода и боли. Ноги скользили по мокрому снегу. Рубаха липла к телу. Запястья горели. Сулица стучала в руке, тяжёлая и неудобная.

Но ноги бежали. Мои. Чужие. Какая разница.

Господи, как же я забыл, что это такое: не лежать, не ждать, пока медсестра повернёт голову на подушке, не слушать, как капает лекарство, а самому рвать воздух грудью, самому падать, самому подниматься, самому выбирать, куда свернуть.

Я был в чужом мире и чужом теле. За мной гнались люди с железом. И всё равно где-то внутри, под страхом, болью и виной, жила бешеная, неприличная радость.

Я снова мог бежать.

— За ним! — крикнул Борята. — И близко не лезть! Он проснулся!

Хреново, когда враг начинает уважать тебя в самый неподходящий момент. Я рванул между чёрных стволов.

Снег был неглубокий, ноябрьский, мокрый. Под ним — корни, грязь, листья, ямы. Лес встретил меня ветками по лицу и холодом под рёбра. Дыхание сразу стало рваным. Тело Святослава было молодым, но избитым, замёрзшим и на грани истощения.

Позади трещали ветки. Погоня.

Я заставил себя идти, потом бежать, потом снова идти, потому что тело начало отказывать. Лес качался. Снег лез за ворот. На ногах были мягкие сапоги. Память Святослава подсказала: поршни. Хороши для двора, плохи для ночного бегства через лес.

Спасибо, память. Очень своевременно.

Я петлял. Сначала просто как загнанный зверь, потом осознаннее.

Пограничная служба учит не только стоять на посту и мёрзнуть. Следы. Ветки. Снег. Вода. Где пройти по камням. Где оставить очевидный след, чтобы умный человек подумал, что его обманули. Где пройти по ручью, если готов потом не чувствовать ступней.

Я был не готов. Но пошёл.

Ручей оказался мелким, злым и холодным, будто хотел не спрятать след, а добить меня за компанию. Через двадцать шагов ступни перестали быть моими. Через сорок я вылез на камни, упал, едва не выронил сулицу, поднялся и стёр кровь с губ снегом.

Сзади голоса отдалялись. Или мне хотелось так думать.

Я выбрал запад. Там нет застав, там густой непроходимый для отряда лес. Но для одиночки – вполне посильный.

Память Святослава подсовывала обрывки: Мерянка слева, омут ниже старой переправы, на юг дорога к Сновску, на восток Меров, если он ещё не горит, на север болота. Запад — боры, старые капища, охотничьи зимовья, тропы людей, которым не хочется встречаться с княжьими гриднями.

Сколько я шёл — не знаю.

Время после сделки то растягивалось, то проваливалось кусками. Иногда я помнил, как иду между сосен. Потом оказывался на коленях у ручья, жадно хватая губами ледяную воду. Потом снова шёл. Потом лежал лицом в снегу и думал, что, может, это и есть конец, просто менее мокрый. Числобог внятных инструкций не дал. Ну и черт с ним. Сейчас главное выжить.

Холод забирался внутрь. Не на кожу — глубже. В суставы. В зубы. В мысли. Рубаха промёрзла. Кафтан, кажется, остался на берегу или его сняли ещё до омута. На мне была только рваная одежда Святослава, мокрая и липкая.

Один раз я услышал голоса совсем близко.

Лёг за валежник, прижался лицом к снегу и перестал дышать.

Двое прошли в двадцати шагах.

— След потерялся, — сказал один.

— Борята шкуру снимет.

— Пусть сам по ручью скачет. Княжич, видать, в болото ушёл.

Они постояли. В моем мире бы покурили. Здесь просто стояли, дули на озябшие ладони. Служаки, блин.

Я лежал. Снег таял у губ. Хотелось кашлять. В груди хлюпало. Сулица была подо мной, древко давило в ребро.

Один из них вдруг повернул голову в мою сторону. Я почувствовал, как знак Числобога на груди стал горячим. Не сила. Скорее память о силе. Один лишний удар сердца.

Можно было взять. Заплатить болью. И на этот удар успеть ткнуть сулицей первому в горло, второму в живот, вырваться, побежать. Можно было. Я не стал. Не из благородства. Я просто боялся, что следующая плата меня добьёт. Ведь душа Святослава ушла за тот откат, когда я покинул омут. Теперь придется платить собственной болью. А сил нет вообще.

Ратники ушли.

Я лежал ещё долго, потом поднялся и пошёл дальше.

Под утро пошёл снег. Мелкий, колючий, почти горизонтальный. Ветер тянул между стволов. Я уже не понимал, куда иду. Просто переставлял части тела в нужном порядке: нога, сулица, дыхание, ещё шаг.

Иногда мне казалось, что рядом идёт Святослав.

Не призрак и не голос. Просто отсутствие, которое почему-то имело форму.

— Я не убивал тебя, — сказал я в какой-то момент.

Лес молчал. Святослав тоже. Только смотрел как-то обиженно и по-детски.

Я остановился у сосны, прислонился лбом к коре и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом мелькнуло лицо Марины. Потом Варя. Кирилл.

Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.

Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.

Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.

Но они живы. Живы.

И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.

Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.

Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:

«За мужика в доме остаёшься, Севка».

— Не вышло, батя, — выдохнул я. — Мужик в доме из меня так себе.

Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.

Я пошёл дальше.

Ноги уже не слушались. Не болели даже — просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.

Потом я увидел огонь.

Сначала решил, что мерещится.

Огонь был маленький, далёкий, жёлтый. Слишком ровный для болотного огня и слишком тёплый, чтобы быть звездой.

Я остановился и попытался думать. Получалось плохо.

Огонь может быть погоней. Огонь может быть охотниками. Огонь может быть теми, кто увидит избитого мальчишку с сулицей и решит, что железо на нём дороже жалости.

Но огонь ещё мог быть теплом. А я уже почти не чувствовал пальцев. Я сделал шаг. Потом ещё.

Лес расступался неохотно. Ветки цепляли одежду. Снег скрипел под ногами. Где-то впереди пахло дымом. Настоящим дымом. Не гарью Мерова из памяти Святослава, не бензином из моей смерти. Дымом очага. Живым.

Я вышел к краю поляны и увидел старый дуб — кривой, чёрный, упрямый. У корней лежал камень со знаком, похожим на круг, из которого расходились короткие корни-лучи. Рядом тлел костёр. Чуть дальше темнел низкий вход в полуземлянку.

Капище.

Память Святослава шепнула слово и тут же провалилась.

У костра сидел мальчишка лет четырнадцати: худой, большеглазый, в овчинном полушубке. Он дул на ложку, ел из деревянной миски и что-то бормотал себе под нос.

Потом увидел меня. Застыл. Ложка зависла у рта.

— Дед! — пискнул мальчишка.

И тут земля встала горизонтально и ударила меня снегом прямо в лицо.