Спать я ложился с мыслью, что проснусь и сразу побегу к Лене. Поправлю вывеску и, может быть, попью с хозяйкой вывески душистого чаю с травами.

Но мечтам не суждено было сбыться.

В дверь постучали ровно в семь тридцать. Требовательно так постучали, как стучат люди, которые привыкли, что им всегда открывают. И понятно, что это была не Лена.

Я ещё умывался и чистил зубы. Хорошо, что одеться успел. Делать нечего — пошёл открывать мастерскую.

На пороге стоял плотный мужик лет пятидесяти в тёмно-синей куртке с логотипом ЖЭКа на груди. На голове — форменная синяя кепка, тоже с логотипом. Под мышкой у мужика была зажата толстая папка.

Смотрел он на меня строго. Как человек, который нашёл нарушение ещё до того, как вошёл.

— Алексей Тихонов? — спросил мужик, не здороваясь, и представился: — Виктор Палыч Ершов. Жилищно-эксплуатационный комплекс, участок семь. — Он глянул поверх моего плеча, осматривая мастерскую. — «Мастерская Тихоновых», вы владелец?

— Да, я.

— Лицензия есть?

— Есть.

— Покажите.

— Проходите.

Он прошёл, не разуваясь. Огляделся с видом человека, который уже составляет на меня протокол. Взгляд его задержался сначала на диагностическим столе с убитым кристаллом, потом упал на верстак.

— Это что? — ткнул он пальцем в сторону утюга.

— Утюг советский, модель «Дружба», тысяча девятьсот восемьдесят третьего года выпуска, — пояснил я. — Ремонт по заказу.

— А разрешение на ремонт бытовой техники у вас есть?

— Входит в четвёртый класс. Сейчас покажу.

Я не торопился, много чести. Документы у меня в порядке, нечего тут пальцами тыкать.

Достал из ящика стола папку. Разложил бумаги по столу.

Лицензия IV класса, действующая, печать МинМага, срок до следующего октября.

Свидетельство о государственной регистрации ИП.

Уведомление о переоформлении на имя Тихонова А. С. с входящим номером и датой.

Страховой полис профессиональной ответственности.

— Переоформление в процессе, — сказал я. — Но текущая лицензия действует на физическое лицо, а не на юридическое. Основание — пункт четырнадцать-бис Административного регламента МинМага.

Виктор Палыч брезгливо взял лицензию двумя пальцами. Изучал её дольше, чем требовалось, чтобы прочитать. Потом так же придирчиво изучил свидетельство. Потом уведомление. Потом снова лицензию.

Я спокойно ждал, а вот Кузьмич, дремавший на верхней полке, сердито приоткрыл один глаз.

Глаз был строгим, немигающим и смотрел на гостя с тем выражением, с которым старый кот смотрит на соседского пса, зашедшего на чужой двор.

Виктор Палыч отложил мою лицензию и грозно нахмурился.

Искал зацепку и не нашёл. Это я видел так же ясно, как вижу, когда рунная цепь не хочет замыкаться и ток в ней гуляет туда-сюда

Виктор Палыч быстро сообразил, что его хмурый вид меня не пугает и погрустнел. Брезгливо отодвинул от себя бумаги, а я аккуратно собрал их в папку.

Он кашлянул в кулак.

— Ну, работайте, ладно. Посмотрим… — сказал он тоном человека, который обязательно отыщет, к чему придраться. — Учтите: нарекания от жильцов — это моя зона ответственности.

— Понимаю, — кивнул я с улыбкой.

Ответить же хотелось: «Ну что, съел, старый хрен?»

Он двинулся к выходу, и я уже начал было мысленно возвращался к походу в гости к соседке…

Но Виктор Палыч взялся за ручку двери, потянул и остановился.

Развернулся медленно. Взгляд его упал на стол с инструментами — на пенал с резцами, на кристаллы, на ряд щупов. Задержался на резце № 2, который я оставил на краю стола.

— Инструментики-то, — произнёс он с интонацией, которая мне не понравилась, — отцовские?

— Дедовские.

— Ага, дедовские, — повторил он, как будто именно этого и ждал. Достал из нагрудного кармана небольшой блокнот, раскрыл его. — Иван Семёнович Тихонов, правильно? Умер в две тысячи восемнадцатом. — Он помолчал. — А вы… Алексей… как вас по батюшке?

— Сергеевич.

— Алексей Сергеевич. — Он записал. — Вы в наследство-то ещё не вступили, правильно? По закону — шесть месяцев со дня смерти наследодателя. Дед умер в восемнадцатом. Отец — три месяца назад. Отец был промежуточным наследником?

— Именно так.

— Нарушение, Алексей Сергеевич! — Виктор Палыч троржестующе захлопнул блокнот. — Вы пользуетесь инструментами, которые вам юридически ещё не принадлежат. Это имущество, находящееся в стадии наследственного дела. Я пришлю комиссию. Составим акт.

Он улыбнулся как человек, который всё-таки нашёл то, за чем пришёл. И неспеша удалился.

Я стоял посреди мастерской и смотрел на резец. Старый, с потемневшей ручкой из берёзы.

Юридически он мне не принадлежит ещё три месяца…

Стоп, а долг из ММБ мне тогда почему прислали «с момента уведомления»? Я же в наследство ещё не вступил, а значит — не шесть месяцев, а минимум девять! Да и то — если подсуетятся ещё раз мне документы прислать. В день вступления в наследство!

Я улыбнулся — а Ершов-то хотел меня уличить и наказать, а сам пользу принёс.

Как быть с инструментом — придумаю, но девять месяцев — это уже не шесть.

Посмотрел на полку, где домовой делал вид, что спит.

— Кузьмич, — спросил я. — Ты знал?

Молчание.

— Кузьмич⁈

— Чего шумишь, — отозвался он, не открывая глаз. — Говорит, говорит… Думай, что делать.

Я не стал отвечать домовому, раз сердится. Ладно, сам разберусь, без его помощи.

Спрятать бы куда-то часть инструментов, но куда? А если начнут придираться, что я и помещением не могу пока пользоваться?

Виктор Палыч Ершов вернулся совершенно неожиданно. Примерно через час, когда я ещё метался по мастерской, прикидывая, что и куда убрать с глаз подальше.

Я и не думал, что это может быть он. Колокольчик над дверью звякнул робко и виновато, и я решил, что это — новый заказчик.

Виктор Палыч явился уже без папки и без блокнота. Без официальной куртки с логотипом. Видимо, дошёл до своей конторы, разделся, и тут у него что-то стряслось.

Теперь передо мной стоял очень взволнованный немолодой мужчина в клетчатой фланелевой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей.

Кепку он мял в руках.

— Тут такое дело, — сказал он нерешительно. — Не по службе. То есть по службе, но… — Виктор Палыч запнулся и переложил кепку в другую руку. — В общем, не официально.

— Слушаю, — насторожился я. — Случилось, что ли, чего?

— Да тут у нас в соседнем доме, ну это… Пятиэтажка, Садовая восемнадцать. Там общедомовой лифт совсем обнаглел. Можно я сяду?

Я кивнул и Ершов, снова не разуваясь, прошёл и плюхнулся на стул.

— Лифт намертво встал, — выдохнул он. — Застрял между этажами. Я от тебя вышел, дошёл до офиса, а мне звонят. Подбежал, а в лифте — они, молодожёны. С ночи сидят, почти три часа уже. Куда-то носило их ночью, рассвет, что ли, ходили встречать? Романтика, чтоб их, молодых этих…

Я кивнул. Рассветы в Зареченске были очень красивые. Вполне понятно, куда ходили молодожёны.

— Три часа сидят? — переспросил я.

— Три. — Он поморщился. — Или уже четыре, запутался? Я звонил в «МагСервис Плюс». Они сказали, что приедут через… две недели. У них, мол, график, отпуска и с лета полгорода лифты на ремонт поставило. Нету нужного специалиста.

Две недели? Я представил, как менеджер «МагСервис Плюс» методично заносит заявку в базу, распечатывает талон и выдаёт его с дежурной улыбкой.

Молодожёны, конечно, могут и подождать. Клиент всегда может подождать.

— Говорят, вызывайте спасателей, ломайте, если нужно, лифт. А мы через две недели приедем. Лифт ломать предлагают, варвары!

— Они хоть живы там, молодожёны? — спросил я.

— Живы. Сосед со второго этажа с ними иногда перекрикивается. — Виктор Палыч снова уставился на кепку. — Парень держится, а девушка… плохо ей немного. Беременная она, соседи говорят. Как бы чего не вышло. Я жалобу написал. По прошлому опыту, они отыграют, конечно, назад, «МагСервис» этот. Завтра, раз по жалобе, точно приедут. Был бы в лифте один парень, но с девушкой… А вдруг случится чего? Это ж куда — сутки в лифте, беременной? Ну не ломать же его в самом деле?

Он вздохнул.

Я покивал сочувственно. Отродясь не было в Зареченске спасателей такого класса, чтобы разобраться с магическим лифтом. Только ломать.

Для нищего ЖЭКа — расходы будут непомерные, а если ещё и люди пострадают, то и статью для Палыча подберут. Хорошо он попал.

Можно было бы заставить поуговаривать себя, проявить характер. Но беременная девушка в застрявшем лифте — это не повод для торга.

— Расскажите про лифт, — попросил я. — Обслуживали давно?

— Всё по графику, — вздохнул он. — Тем же «МагСервисом». Не новый, но работал исправно. Ну вот как так? Ни с того, ни с сего…

И тут у меня в голове словно бы что-то звякнуло. Дед говорил: если «ни с того ни с сего» — ищи мелкую домашнюю нечисть.

— А домовой в лифте есть? — спросил я. — Он там давно? Дом старый?

Виктор Палыч, кажется, не ожидал такого вопроса. Думал, я торговаться начну, условия выдвигать.

Нахмурился, подбородок помял.

— Ну, может, и есть. Даже наверняка. Дом — шестидесятого года постройки, отчего ж там духу не завестись? Кажется, видел я в лифтовой сухие хлебные корки.

— А домовой дух с домом ровесник или позже завёлся?

— Откуда ж мне знать… — Палыч осёкся. — А что, это важно?

— Важно. Старый дух — это не сбой программы, Виктор Палыч. Его нельзя перезапустить и нельзя заставить принудительно сбросить настройки. Он у вас капризный, наверное. Были конфликты духа с жильцами в последнее время? Жалобы на него, попытки избавиться?

Виктор Палыч начал было отнекиваться и замолчал, и по этому молчанию я всё понял.

— Была недавно одна история, — признал он неохотно. — Жилец из двадцать третьей квартиры чудил. Молодой, приезжий. Жаловался, что в подъезде кто-то шумит по ночам, вызвал каких-то… как их… экзорцистов, что ли, из интернета. Те пришли с бубнами, прыгали вокруг лифта, ничего не сделали, никого не видали, но сам факт…

— Ясно.

Я начал понимать, с чем придётся иметь дело. Обиженный старый дух — это не механическая поломка.

— Значит так. — Я посмотрел на Виктора Палыча прямо. — Цена — три тысячи рублей за выезд плюс расходники, если понадобятся. Гарантий не даю: духи не механизмы. Но постараюсь справиться до вечера.

Виктор Палыч поморщился, как от боли. Потом кивнул — коротко, по-военному.

— Договорились!

Понятно, что это стоило ему усилий. Час назад он стоял здесь с папкой и смотрел на меня как на нелегала. Признать необходимость в моей помощи — это для него что-то вроде личного поражения.

Я решил не акцентировать и сказал миролюбиво.

— Подождите пять минут, пока соберусь.

Достал пенал с дедовскими резцами — тот самый, из тайника. Положил в сумку. Туда же — щуп, кисет с травами. Сразу запахло правильно — живьём, как сказал бы Кузьмич, а не химией.

Кузьмич, кстати, сидел на верхней полке и наблюдал.

— Что скажешь? — тихо спросил я, застёгивая сумку.

— Зверобоя возьми побольше, — буркнул он. — И хлеба ему дай белого. И не торопись там. Старые духи спешки не любят. Поговори с ним, ключик к нему поищи.

Совет был, в общем-то, очевидным. Но я кивнул и сунул в карман кусок хлеба.

— Идёмте, Виктор Палыч.

Тот уже стоял у двери.

— А вы… это… умеете? — спросил он вдруг, и в голосе было что-то неловкое. — Ну, с духами-то?

— Дед умел, — сказал я честно. — Я пока только учусь.

Лифтовая располагалась не на крыше, а в подвале.

Виктор Палыч отпёр здоровенный замок, и спускался теперь впереди, шаря фонариком телефона по ступенькам.

Я шёл следом, боясь оступиться и на всякий случай придерживая сумку через плечо, где у меня лежал инструмент.

Мало ли что? Дух духом, а вдруг и чинить придётся.

Тяжёлый запах ударил в нос сразу, как только железная дверь захлопнулась за спиной: сырость, старая штукатурка, ржавчина и… что-то ещё. Живое.

Я притормозил. Понюхал воздух чуть демонстративнее, чем того требовала ситуация. Да, дух у лифта имеется, факт!

Виктор Палыч оглянулся на меня.

— Чего стоим?

— Осматриваюсь.

Он хмыкнул, посветил телефоном в потолок, где тянулись трубы, обёрнутые в потрескавшуюся теплоизоляцию.

Лифтовая шахта проходила вдоль левой стены. Кабина висела между вторым и третьим этажом — это было видно по щели в нижней части шахтного проёма.

Из щели доносились голоса.

Мужской — ровный и нарочито бодрый:

— Да всё нормально, Вер. Слышишь, что-то постукивает? Это ремонтники. Скоро нас спасут.

Никакого «постукивания» я не слышал. Парень просто обманывал девушку, чтобы успокоить.

Она отвечала едва слышно:

— Я знаю. Просто… устала уже.

— Потерпи, дорогая, скоро всё закончится. — Пауза. Потом мужской голос продолжил чуть теплее: — Зато какая потом будет история! Ты только представь, как мы будем ее рассказывать на юбилее семейной жизни. Вот сидим мы все за накрытым столом…

Она засмеялась чуть слышно. Потом снова повисла тишина.

Я достал из сумки щуп и присел у основания шахты, где рунный контур уходил в пол.

Руны светились ровно. Не мигали, не пульсировали, просто горели холодным синеватым светом, спокойные и вполне исправные.

Всё тут было как надо. Привод в норме. Контур цел. Управляющий блок отвечал щупу без помех. Как я и опасался: механически всё работало.

Я провёл щупом вдоль нижнего периметра шахты ещё раз, медленнее. Ничего. Ни трещины, ни сбоя, ни даже лёгкого дребезжания в маны потоке.

Это дух держал лифт. И не потому, что что-то сломалось, и беду хотел отвести. Он держал его намеренно, скотиняка обидчивая.

— Ну как? — спросил Виктор Палыч. — Что-нибудь нашли?

— Нет, не нашёл. Всё исправно. — Я сунул щуп в карман.

— То есть как это «исправно»?

— Технически — исправно, — поправился я. — Лифт работает, с ним всё в порядке. Просто дух решил остановить его. Такое редко, но бывает. Рассердился. И никто бы вам тут не помог, включая спасателей. Рассердили бы духа, и пиши пропало. Хоть расселяй потом эту многоэтажку.

Виктор Палыч помолчал. Потом сказал что-то себе под нос — неразборчивое, но явно нелестное. В адрес домовых духов. Он знал — были такие случаи, когда обиженный дух не давал потом людям житья.

Я встал и неспеша пошёл в глубину подвала.

Фонарь Ершова послушно последовал за мной.

Там, где подвальный коридор заворачивал за угол, у основания несущей стены обнаружилось то, что я искал. Старый деревянный порог — горизонтальная плашка, вделанная в бетон давным-давно, когда здесь была дверь или ниша.

Дерево истёрлось, потемнело от времени, края обмякли. На пороге лежали две хлебные корки, засохшие до каменной твёрдости.

Я присел на корточки.

Корки были тёмными и сухими. Но рядом тянулась почти незаметная полоска свежей соли вдоль плашки.

Кто-то знал, что здесь живёт дух. Кто-то приходил не запредельно давно. Соль, конечно, сохраняет белизну долго, но за год бы всё равно набрала влаги и пыли.

Может, умерла какая-нибудь старушка, которая помнила, что у лифта есть свой домовой дух? А молодёжь — ничего про него и не знает?

Много заботы лифтовому духу не надо, корочку хлеба иногда да немного соли. Можно даже не каждый месяц, а раз в квартал.

Но времени прошло гораздо больше, дух стал шуметь, требовать внимания. А ему — экзорцистов позвали.

Я огляделся. По левой стене тянулся новый металлический щиток с пластиковыми пломбами на дверцах. Судя по виду, его поставили года три-четыре назад. Прямо поверх старой кирпичной ниши. Видно было, как кладка чуть выступает из-под штукатурки по краям щитка.

Вот и каморка духа. Заложена. Замурована. Новая техника стоит там, где раньше был его дом. Значит, его ещё и с насиженного места согнали. Обиды копились, и вот…

Я посмотрел на сухие корки, почесал затылок.

Из щели в шахте, далеко, почти неслышно, донёсся голос Верочки — она что-то жалобно сказала Арсению, и он успокаивающе забубнил. Голоса были усталые.

Я подумал про Верочку. Молодая, на каблуках, наверное. И про то, как Арсений поддерживает её. С той особой бережностью, которая появляется у мужчины, когда рядом не один человек, а два.

Дух видит всех, кто входит в его дом. Он старый. Так почему же он запер в лифте именно этих жильцов?

Его каморку замуровали. И щиток поставили не спросившись. И никто больше не приносит хлеб. Да ещё и экзорцистов позвали. Видимо, это была последняя капля.

Но молодожёны почему попались — просто не повезло? Или потому, что возвращались домой часов в пять утра, когда духи как раз спать укладываются? Вот он и не выдержал?

Да, видимо, всё так и есть.

Я выпрямился и посмотрел на Ершова.

— Виктор Палыч, — сказал я негромко. — Идите наверх. Пожалуйста.

Он прищурился.

— А это ещё зачем? Я должен присутствовать при работах. По регламенту.

— При технических работах — должны. Но это будут не технические работы. Мне нужно вызывать домового духа и поговорить с ним, успокоить. Разговор будет не для посторонних.

Он помолчал. Покосился на засохшие корки. На щиток, замуровавший нишу.

Потом погасил фонарик и убрал телефон в карман, отчего в подвале сразу стало темно. Пришлось мне засветить свой.

— Полчаса, — сказал Виктор Палыч. — Если через полчаса ничего — звоню спасателям, будем ломать.

— Полчаса мало, — ответил я. — Звоните через час.

Шаги по ступеням. Хлопнула железная дверь. Тишина.

Я опустился на корточки перед старым порогом, снял с плеча сумку, поставил рядом, достал из кармана кусок белого хлеба и положил его на плашку, рядом с окаменевшими корками. Достал зверобой и вербену, положил рядом.

Вспомнил ещё раз всё, что дед рассказывал про лифтовых духов: какое обращение любят, что им нравится, а что нет, чем можно внимание духа привлечь, какими байками.

Потом сказал в темноту подвала:

— Хозяин, выйди? Мне бы поговорить.

Мне никто не ответил. А я и не торопил.

И вдруг скрипнула труба. Сквозняк прошёл откуда-то снизу, из-под бетонного пола, хотя никакой щели там не было и быть не могло.

Слышит, значит.

— Ты этот дом, наверное, помнишь ещё без лифта? — спросил я негромко. — Когда тут деревянные перила были, на пятый этаж — пешком, и никто не жаловался…

Долгая тишина.

Потом сквозняк вернулся — и на этот раз он был тёплый.

— Хорошо было в те времена, — вспоминал я. — Люди были добрее, загадки любили загадывать. А хочешь, я и тебе загадаю загадку, дедовскую, старую? — Я устроился поудобнее — колени уже ныли от бетона, но вставать не стал. Сейчас духа можно было спугнуть любым неловким движением. — Слушай загадку? Что в доме есть у всех, но никто не видит, пока не сломается?

Пауза. Загудело в трубе. Ещё пауза.

Дедовский щуп у меня в кармане слегка потеплел. Я вытащил его. Кончик светился — едва-едва, как уголёк под пеплом.

Ответа я не услышал. Но он пришёл — ощущением, чуть похожим на слово, не произнесённое вслух: «Покой».

— Правильно. Покой в доме — самое важное, — сказал я. — Именно так.

Труба скрипнула, и у меня в голове отчётливо сложился образ: клетка, которая едет.

Я помолчал секунду.

— Ты про лифт? — уточнил я. — И про молодых? Но ведь это не они обидели тебя, а страдают. И ещё не рождённый малыш.

Сквозняк усилился.

Так вот оно что! Дух обиделся, потому что нарушен порядок вещей. Взрослые перестали рассказывать детям про домового духа. Он увидел этого, нерождённого ещё, малыша, огорчился и…

Надо было как-то всё это исправлять. А потому я решил рискнуть.

— Я слыхал от деда: когда ребёнок теряет первый молочный зуб, его отдают мышке. — Я говорил ровно, без спешки, сочиняя на ходу, но на общее же благо. — Мышке, то есть — духам. Тебе. Я расскажу молодым. Когда родится малыш — принесут тебе его первый зуб. Как полагается. А потом расскажут про тебя малышу. А когда он начнёт ходить, принесёт тебе хлеб.

Щуп стал ещё теплее. Дух думал.

Я дал ему время.

— Родится он ещё не скоро, — сказал я после паузы. — Давай пока вот что сделаем? Ты выпустишь молодых — они только поженились, им нельзя так начинать, это плохая примета, сам знаешь. А я поговорю с жильцами. Скажу, чтобы раз в месяц — угощение. Хлеб, соль, молоко. Всё честно. По рукам?

Стало тихо-тихо: ни скрипа, ни сквозняка.

Я сидел и ждал. Старые духи думают медленно, время для них идёт неспешно. Торопить нельзя.

Он мог бы, наверное, и сам простить ни в чём неповинных людей, если бы поразмыслил месяц-другой. Но мне-то надо сейчас.

И вдруг раздался лязг. Глухой, где-то в шахте. Потом загудел привод — ровно, уверенно. И лифт пошёл вниз.

Я убрал щуп в карман и потёр ноющие колени. А потом быстро зашагал из подвала. Траву и хлеб оставил. Это подарок духу.

На ходу улыбался — придумал, понимаешь, новую «древнюю» традицию — отдавать молочные зубы лифтовому духу.

Думал, не успею выбраться из подвала, а лифт уже приедет, но дух не торопился. Тянул время, давая мне прочувствовать важность момента.

Лифт двигался еле-еле, долго стоял, подрагивая, открылся медленно.

Арсений вышел первым. Молодой, широкоплечий, с напрочь измятым букетом белых хризантем в левой руке. Правой рукой парень придерживал Верочку так, будто она была из тонкого фарфора.

Верочка действительно была фарфорово-бледной, с тёмными кругами-блюдцами под глазами. Она вымученно улыбалась.

Мы с Ершовым не стали звать соседей, но они сами услышали шум лифта и спускались теперь по лестнице на первый этаж. Лица у них были радостные.

Я стоял у стены с сумкой через плечо, ощущая, как вымотал меня этот вроде бы несложный разговор.

Щуп всё ещё грел ладонь через ткань кармана — едва заметное тепло спокойного, умиротворённого духа.

Я справился. Но как же устал!

Верочка шагнула вперёд и обняла меня. Всхлипнула. Я не очень понял, куда деть руки. Неловко похлопал её по спине.

— Ну, ну, — сказал я, потому что больше слов не нашлось.

— Это наш новый мастер, — представил меня соседям Ершов. — Алексей Тихонов. Сын, значится, и внук. Потомственный маг всех вещей!

Арсений дождался, пока Верочка отстранится, и пожал мне руку.

— Спасибо вам, — сказала Верочка, — Если сын родится, назовём Алексеем.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Не обязательно, — выговорил я наконец. — Имя — это же на всю жизнь человеку.

— Вот именно, — кивнула Верочка. — На всю жизнь.

Соседи обступили нас, но Арсений приобнял Верочку за плечи и, пожимая по пути руки, повёл к выходу.

У двери Верочка обернулась и посмотрела на меня с благодарностью. Потом дверь хлопнула, и в подъезде стало шумно: жильцы начали поздравлять друг друга с удачным спасением молодожёнов. Ну и лифт заработал. Тоже радость, всё-таки пять этажей.

Я постоял, глядя на дверь.

Алексей. Ну и ну.

Виктор Палыч Ершов полез во внутренний карман пиджака, достал конверт с деньгами и протянул мне.

Я взял не заглядывая. Мы оговорили сумму заранее.

— Две недели! — буркнул Ершов. — Они сказали, что приедут через две недели. Козлы!

Он не уточнил, кто «они». А мне и не нужно было.

Я убрал щуп в боковой карман сумки, не место ему в кармане. Выдохнул. Меня только сейчас отпустило напряжение.

Действовал-то я по наитию. Дух мог не услышать и не послушать меня. Мог не ощутить во мне нужной силы. Не поддаться на любовь к загадкам. Повезло.

— У них регламент, — сказал я. — Заявка, согласование, выезд бригады, акт. Система.

— Система, — повторил Виктор Палыч без выражения.

Я покивал. Вздохнул. Говорить не хотелось. Хотелось горячего чаю с травами и позавтракать. Есть же такая штука, как очень поздний завтрак?

Конверт с деньгами лежал в кармане. Дух сидел смирно, пора и домой. Только надо сначала объяснить жильцам новые правила.

Виктор Палыч ткнул в кнопку вызова лифта, и двери охотно открылись.

— Хлеба ему раз в месяц пообещал. Соли щепотку и молока, — пояснил я, повернувшись к жильцам. — Надо теперь обновлять.

Они радостно загомонили и решили составить список дежурных. А я подумал, что надо бы рассказать молодожёнам про зуб и про хлеб. Но это ещё успеется.

Я пошёл было к выходу, но Ершов меня остановил.

— Тут ещё это, — замялся он. — Прояснить надо бы.

Я уставился на него вопросительно.

— Документы у тебя все в порядке, в общем, — выдавил Виктор Палыч. — Лицензия действующая, класс четвёртый. Верно?

— Так точно, — улыбнулся я.

— Дед твой тоже так работал?

— Дед — лучше, — честно признался я. — Но он лет сорок практиковал, а я — только начинаю. Но работы любой не боюсь. Зовите, если что.

Виктор Палыч серьёзно кивнул и пожал мне руку.

Я поправил на плече сумку и пошёл на улицу.

Чаю хотелось ужасно, и я остановился у травяной лавки Лены. Напрашиваться не хотелось, но ведь букву-то можно поправить, верно?

Стал нарочито шумно возиться у вывески. Лена выглянула, заулыбалась. Выбежала на крыльцо и замерла: уставилась на меня с удивлением.

Вид у меня был совсем не домашний: большая сумка, ботинки грязные.

Пришлось пояснить, что вместо завтрака спасал застрявших в лифте жильцов.

История была длинная. Тут надо было рассказывать и про домового духа, и про дедов опыт, и про загадки. Лена слушала-слушала, потом спохватилась и повела меня в дом.

В одном я не угадал — хотел попасть на завтрак, а угодил на обед. Время-то уже давно перевалило за полдень.

Мы ели пирог с горбушей и рисом. И долго-долго пили вкусный душистый чай, прерываясь иногда на разговоры с покупателями.

Их было немного, и я начал думать о совместной рекламе. Ну, что-то вроде: починил чайник — душица в подарок.

Потом Лена познакомила меня со свежими расценками на травы. Я понял, что срочно нужно составить общий заказ, и…

Вернулся домой уже в сумерках.

Кузьмич сидел на своём любимом месте — на нижней полке стеллажа, там, где у деда стояли баночки с сухими пигментами для рунной эмали.

Глаза его были закрыты, руки сложены на животе. Дремал. Но ухо стояло торчком.

В мастерской было тепло — новый кристалл в тепловом артефакте температуру держал как надо, — и тихо.

— Справился, — сказал я вслух, чтобы проверить, как это звучит. Звучало нормально. — Дух там был старый. Обиженный. — Я говорил негромко, себе под нос, наблюдая за домовым. — Сломанного надо чинить, обиженного — слушать. Я с ним в загадки сыграл. Дед говорил, что у малых духов занятие это любимое. Потом обещание дал — про зуб молочный, когда ребёнок родится. Дед когда-то про такое рассказывал, но не про лифт, конечно. Тут я немного приврал, каюсь. Зато дух сразу подобрел. Лифт заработал.

Кузьмич молчал, но я был уверен, что он меня слушает очень внимательно.

Вот всё было сегодня хорошо, кроме клиентов, которые приходили, наверное, стучали в дверь, а никто не открыл.

Нет, заработал-то я немало, но всё-таки надо бы продумать, кто будет принимать заказы, когда меня нет в мастерской?

— Надо лицензию переоформлять, — сказал я сам себе. — И помощника бы.

— Надо, — согласился Кузьмич.

Я встал, чтобы выключить верхний свет и оставить только рабочую лампу — она давала тёплый круг над столом, и в этом круге мастерская выглядела правильно: инструменты по местам, верстак чистый, пенал дедов…

Пенал.

Я остановился.

Рядом с пеналом что-то лежало. Маленькое. Я наклонился — и увидел ключ. Старый, медный, потемневший так, что казался почти чёрным.

Я взял его двумя пальцами и поднёс к лампе.

На головке ключа была монограмма. Буквы «И» и «Т», переплетённые старомодно, с завитком. Такую же я видел на закрытом деревянном ящике в нижней полке стеллажа.

Иван Тихонов.

Дед.

Я медленно опустил ключ обратно на стол. Посмотрел на Кузьмича.

Домовой нахально делал вид, что задремал.

Я вздохнул и достал запертый ящик. Повертел и понял: нет, открывать я его сегодня не буду.

Сегодняшний день окончен, и он был хорош таким, какой есть. А ящик подождёт до утра.