Глава 37
Третьего дня в большой зале московского университета В. Д. Набоков открыл общее собрание русской группы международного союза криминалистов. В зале за длинным, покрытым зеленым сукном столом до 100 участников съезда. Среди них: 2 военных, 2 женщины и 2 священника. Очень много представителей печати, для которых установлен целый ряд столиков вдоль стены. Среди участников съезда много представителей столичной адвокатуры; прибыли члены группы также из провинции
Русское слово
Стелу вручила Евдокия Путятична. Прямо перед выходом.
— Тебе просили передать, — сказала она, отводя взгляд. А когда я потянулся, чтобы забрать, вдруг убрала руку за спину. — Савелий, возможно, стоит…
— Нет.
Сомневается.
Ну да, не дело детей в подобное впутывать. И не меня — себя видит. И хочет уберечь от ошибки, потому что её в своё время не уберегли.
Я покачал головой.
— Не стоит, Евдокия Путятична. Я…
Говорить, что знаю, что делаю, бессмысленно.
— Так надо. Без меня не получится. И будет только хуже. Всем.
Не поверила. Но вздохнула и отдала. Стела, как и в том сне, который не сон, невелика, с ладонь величиной. И не из камня сделана. Клык? Кость? Зверя? Да, думаю с той стороны. Есть что-то такое, знакомое, в прикосновении. И я прячу стелу за пазуху.
Сердце ёкает.
Обыскивать нас не обыскивали, но были те вот рамки в первый день. А сейчас? Должны поставить. Всё-таки цеппелин. Всё-таки государь. А эта штука, она… излучает? Нет, не ощущаю излучения, но…
Нет, она должна быть нейтральна, иначе предупредили бы.
А вот кинжал и кровь…
Со вчерашнего вечера думаю, что с ними делать. Точнее с кинжалом придумал, сунул его под попону Зевса. Тот сам по себе фонит, но на то у Димки особые бумаги имеются.
И в целом-то присутствие этакой твари на борту согласовано.
А вот кровь… честно, так ничего в голову и не пришло. От лежания она окончательно превратилась в камень, крупный такой, кривоватый и с виду — кусок смолы из моего того, другого детства. Такой, который распиливали на куски, а потом, сунув в рот, жевали.
Зачем?
Вот сейчас думаю и понять не могу. Но ведь жевали. И было даже вкусно. Или всё-таки не во вкусе дело? На ангельскую смолу я посмотрел с сомнением.
— Чего? — Метелька сунулся, глянул и сказал. — Давай сюда.
— А если найдут?
— А если найдут, то скажу, что нашёл. Может, меня и снимут, а ты пройдешь.
В этом была своя логика, хотя она мне и не нравилась.
Едем.
Сердце опять стучит-колотится.
И время тянется-тянется. Успели? Долетел ли вообще Тимоха… и не произошло ли чего-нибудь такого, что обычно происходит, когда спешишь и пытаешься успеть везде.
Поломка мотора.
Встречный ветер.
Начальство, которое решило вдруг вмешаться и переиграть по-своему. Да… звезды встанут раком и всё пойдёт не так. А телефона, чтобы позвонить и уточнить, на месте ли он, нет. И тени на такое расстояние не дотянутся, и вообще…
Обо всем этом стараюсь не думать.
Сижу прямо.
Держу морду лица и кожаный портфель, который вручил Георгий Константинович, для солидности. Он тут же, рядом, и нервничает, хотя тоже пытается казаться невозмутимым.
Орлов ёрзает.
Демидов повернулся к окну, а когда я, не удержавшись, толкнул его в бок, лишь головой покачал. Мол, новостей нет. Нет новостей, на самом деле — это хорошо. Это значит, что и плохих нет. А хорошие… хорошие, уже в том, что плохих нет.
Играет оркестр.
Он явно подустал и фальшивит, что заставляет Шувалова морщиться.
Красная дорожка. Комиссия почётная. Какие-то речи… речей много. На сей раз никто себя не сдерживает. А я кручу головой, пытаясь найти часы. Потом же дёргаю Орлова.
— Час, — шепчет он.
И мы дальше стоим. Слушаем. Проникаемся высокой честью, которую нам оказали. Время от времени хлопаем, но вяло. И уже сами члены высокой государственной комиссии устают.
Посадка.
Отдельное приключение. Красные дорожки ведут к мачте, а там — узкая лестница, сколоченная, по ощущениям, наспех и из того, что под рукой оказалось. Ступеньки высокие, и дамам приходится нелегко. Градус пафоса падает, а мы карабкаемся.
Выше и выше…
Туда, где заняла половину неба огромная туша цеппелина. И чем ближе подходим, тем сильнее волнуется Тьма. Я бы дал ей сожрать проклятье, но…
Оно ведь не только для отца метка.
Оно тоже часть конструкции. Об этом я Тимохе не сказал, потому что иначе он бы не согласился. Интересно, переживу я сегодняшний день?
И не я?
И все…
Женщин бы оставить внизу… их и не должно было быть, а вот, поди ж ты… цепляются за руки мужчин. Жены? Дочери? Те, кто не пожелал упустить случая.
Надеюсь, хоть Её императорское Величество остались внизу, с фрейлинами вместе…
Зря я надеялся.
Посадка растянулась и затянулась, выгадав нам ещё немного времени. И беспокойство не столько отступило, сколько стало приглушенным. Ну да, психика — штука лабильная.
До безумия.
За лестницей последовал мост, в отличие от ступеней, железный, крытый, но под ногами вздрагивает, и некоторые особо впечатлительные дамы охают. И ахают. Но идут.
Арка. Пара типов в костюмах при ней. Сердце обрывается. И ускоряется, когда Метелька беспрепятственно проходит внутрь.
Ангельская кровь не фонит? Или ищут другие артефакты, опасные? Или… просто не работает? А если так, то почему? Сама сломалась? Или кто-то помог? И кто? Зевс тоже проходит с Шуваловым вместе. И тот подает бумаги, которые удостаиваются взгляда и кивка, а после им и рукой машут, мол, вперёд, не задерживайте народ.
Идём. Не задерживаем?
Внутри…
Никогда не бывал на дирижаблях. Ощущение такое, что просто в очередной зал попал.
— Прошу за мной, — рядом возник парень в форме.
Нас провели по узкому коридору в зал, не такой огромный, как тот, с портретами государей, но впечатляющий роскошью.
А время тянется…
Тикает.
Цокает.
Отсчитывает минуты. И я буквально слышу это в голове…
— Народу-то собралось, — тихий Метелькин голос едва слышен в гомоне толпы. — Ишь ты… бархат кругом.
Бархат.
И дерево. Позолота. Цеппелин строили явно не для простой публики. Виньетки какие-то, картины. Полное ощущение, что находишься где-то во дворце.
На приёме.
— Только попробуйте! — зашипел Георгий Константинович, когда Орлов повернулся в сторону стюарда, что разносил гостям шампанское.
— Да я только посмотреть!
— И смотреть не надо. Вы должны блюсти высокое звание…
Он замолчал, потому как раздался гудок, и следом пол под ногами отозвался дрожью. И снова заохали дамы. Кто-то громко и неестественно рассмеялся. А Демидов, положив ладонь на переборку, произнес:
— Двигатели запускают.
Значит, скоро уже…
Отец полагал, что всё случится в полёте. Вот только что именно? И насколько верны его предположения? Можно ли ему самому верить…
Точнее, вопрос нужно сформулировать иначе. Настолько ли наши с ним интересы совпадают в данный момент времени, чтобы рискнуть.
И рука сама ныряет за пазуху, нащупывая крохотную стелу. А ведь окна тут есть. И пусть запаяны, но, хорошенько ударив, можно выбить.
Выбить и выкинуть эту хрень.
А там…
Дышать.
Всё… обговорено и уговорено. Тимоха уже на месте, а значит, и мне отступать нельзя. Только всё равно кишки узлом завязываются.
— Так, скоро отбытие, — в руках Георгия Константиновича программка, отпечатанная на гладкой плотной бумаге. — После него — приветственная речь Государя… ага, а потом выступления. Никуда не расходиться. Орлов!
— Да куда тут разойдёшься-то! — возмутился Никита. — Георгий Константинович! Мы ж тут с вами заперты…
— Вот это меня и пугает, — Георгий Константинович смахнул пот со лба. — Умоляю… там, в гимназии, можете… можете вытворять, что в голову придёт, а тут… тут, пожалуйста, ведите себя прилично! Савелий!
— Я просто стою…
— У вас пятно на одежде! Савелий! Вам выступать, а у вас… непорядок! Эй, вы, — Георгий Константинович ухватил за руку стюарда. — Молодому человек нужна помощь… проводите его в уборную или туда, где он может привести себя в порядок.
Нужна.
Или нет.
Наверное.
— Идёмте, — мне указали направление. И незаметную дверь, спрятавшуюся за ширмой. Ну да, конечно, кто ж ещё.
— Вы решили тоже самоубиться? — поинтересовался я у Карпа Евстратовича, тоже в форму стюарда облаченного. — Или за этим пришли?
Я похлопал по мундиру.
— Оставьте у себя, — махнул он. — Передала, значит?
— У неё не будет проблем? Она хороший человек. Она не по своей воле в это оказалась втянута…
— Не стоит переживать. Евдокия Путятична зачислена на службу, и теперь, что бы она ни сделала, сделано это по моему приказу.
Ага. И на благо Франции.
Чтоб, России.
Ну да…
Нервы, нервы… надо будет их лечить потом. Если останется, что лечить.
— Тогда ладно. Рад за неё. Как… там? Вообще?
— Евгений Васильевич, точнее тот человек, который представлялся Евгением Васильевичем, задержан. И ваш знакомый в том числе. Как и группа из дюжины юных дарований… «Богатырь» достиг точки назначения.
Я не сразу сообразил, что речь идёт о другом цеппелине.
— В город введены войска. Переброшена пара дивизий из-за Урала… поэтому и задержка случилась с конференцией. Так что, даже если начнутся волнения, они будут остановлены.
— То есть… мы победили?
— Ещё нет. Но даже если вдруг… случится несчастье… всё-таки случится несчастье. Мы не проиграли. А это уже много.
Ага.
То есть мы делаем всё возможное. Они тоже. И вопрос лишь в том, чьё возможное на проверку окажется более возможным.
— А может, если так оно всё… выкинуть? Да и… папенька загнется.
— Вам его не жаль? — уточнил Карп Евстратович. — Идёмте. Тут весьма интересно…
А здесь совсем другой мир.
Узкий коридор. Железные переборки. И всё-то вокруг железное, гремучее и простое, как положено изнанке. Никаких бархатов с лепниной, но простой и честный, узкий — двое с трудом разминутся — коридор. Комнатушки тоже тесные. Еле-еле четыре кровати влезло. Правда, пустые.
И никаких окон.
Только тусклая электрическая лампа.
— Ставьте, — Карп Евстратович указал на кровать. — Я должен сфотографировать. Есть мнение, что в процессе эта вещь может саморазрушиться, а не хотелось бы… ученые…
— Давайте не будем про ученых.
— У вас, Савелий, к ним предвзятое отношение.
— Странно, с чего бы это.
— Проблема не в ученых. Проблема в том, чтобы создать такую систему, когда исследования будут проводиться открыто и получать поддержку государства. Тогда и контролировать их будет проще… уже сейчас начато разбирательство в отношении патентной комиссии, с изъятием и изучением архивов. Многие интересные проекты, как оказывается, были похоронены или перепроданы за границу. А это недопустимо. Так что, как ни печально осознавать, но во многом в сложившейся ситуации виновато само государство. Что, впрочем, не снимает вины и с тех, кто проводил незаконные эксперименты. Вы ставьте-ставьте.
— Время…
Фотоаппарат, который появился в руках Карпа Евстратовича, отличался воистину чудовищными размерами. Жандарм, кажется, с трудом его на весу удерживал.
— А теперь будьте добры отойти к дверям.
— Я и вовсе выйти могу…
— Не стоит. Есть мнение, что начало процесса может спровоцировать не ваша кровь, но ваше удаление.
Магическая растяжка? Ну…
— Вероятность маленькая, но всё же не стоит ею пренебрегать. И не переживайте, без вас не начнут. Сейчас будет торжественный запуск. Или отход? Отчаливание? Всех пригласят на верхнюю палубу любоваться… потом уже легкий фуршет.
— Но в плане…
— Внесли изменения.
Карп Евстратович вытащил из недр ящика-фотоаппарата пластину, которую сунул в коробку. Кажется, свинцовую. А на освободившееся место поставил другую пластину.
— Государь лично пожелал разделить радость полета с достойнешими людьми. Показать им город сверху, с высоты птичьего полета.
— А он вообще себя бессмертным считает? А почему эта бандура такая здоровая?
— Савелий, первый вопрос я не слышал, будем считать так. Это весьма… неосмотрительно. И может быть воспринято как намерение покуситься на жизнь и благополучие императорской особы. Что до второго, то снимать нужно не только внешний вид, но и энергетический конструкт. Для этого вот и разработали специальный энергочувствительный аппарат. Причём работающий в разных частях энергоспектра. Кстати, теней он тоже снимает.
Призрак высунулся и поспешно спрятался.
Не готов он был позировать.
— Карп Евстратович, тут никого нет. И… к Государю я отношусь с большим уважением, но это вот всё… это опасно! Это… мы же можем просто разлететься на части… и вообще, вдруг да папенька мой наврал. С него станется.
— В вас нет ни капли уважения…
— Не заслужил, — перебил я. — Доверия у меня к нему ещё меньше, чем уважения. Поэтому всё это — дикая авантюра. Серьезно. Ладно… мы. Но другие? Гимназисты? Это ж дети! И студенты! А дамы? Зачем сюда их было тащить?
— А как иначе?
— Не знаю! Как-нибудь! И государыня, и великие княгини…
— И фрейлины, — кивнул Карп Евстратович. — А ещё статс-дамы и личные воспитанницы, что государыни, что прочих… и сам Государь. Вот наследник, к сожалению, присутствовать не смог. Болеет.
Это надо полагать ещё от той болезни, которая его перед началом выставки свалила, не оправился.
— Не смотрите так, Савелий… Алексей Михайлович тоже тут. И Дмитрий Иванович. И Патриарх… и да, великие князья…
— Нарочно, да? — я сполз по стене. — Чтоб… чтоб им легче было? Бахнули дирижабль и всё… несчастный случай… с высоты-то птичьего полета всё равно, и великие, и обыкновенные князья одинаково сыплются…
Мне хотелось одновременно и стучать головой по стене, и выть.
И орать.
Вот прямо выскочить и…
— Знаете, что самое главное в работе специалиста по государственной безопасности? — Карп Евстратович убрал очередную пластину и, отступив на пару шагов, вставил новую. — Терпение. Нервы, Савелий… нервы и ещё раз нервы.
Много нервов.
— И умение доверять коллегам.
— Я…
— Если вас успокоит, то великие княгини и обычные княгини, и фрейлины, и статс-дамы — одаренные… и сильные, весьма сильные…
— При взрыве Зимнего это им не помогло.
— Помогло. Взрыв на самом деле был куда сильнее, чем о том писали в газетах. Более того, первый повлёк за собой серию других, которые удалось остановить. А если бы не щиты, могло произойти обрушение всего крыла. И людей погибло бы куда больше. Воротынцев не Государя защищал. Государь тогда и сам справился.
Надо же.
Надеюсь, посмертие у старика хорошее. Пусть с Громовыми он и воевал, но… воевать можно по-разному. А он не был сволочью.
— И что делать мне? — я вздохнул, осознав, что спорить бесполезно.
— А что вам сказали?
— В том и дело! Ничего! Евгений вообще не подошел. Отец сказал, что я пойму, когда начнется, что пирамидка нагреется и надо будет кровью капнуть, и силой. Тогда эта штука, — я указал на пирамидку. — Откроет проход, и мы переместимся. Возможно, даже живыми.
— Будем надеяться… иначе меня отправят в отставку. Супруга, конечно, только порадуется, — Карп Евстратович разогнулся. — Всё. Идите… полюбуйтесь видом с высоты… и да, сегодня погода не самая лучшая для полетов, но нас заверили, что цеппелин выдержит любую бурю.
Нет.
Всё-таки они суицидники.
Все!
Обратный путь я отыскал не без помощи стюарда, который возник сразу, стоило в коридор выглянуть. Ни дать, ни взять, та Сивка-бурка, вещая Каурка, разве что глазом не косит и не ржет.
— Савелий! — меня увидели и замахали руками.
А я застонал.
И они тут зачем? Вот…
— Спокойно, — Татьяна первой оказалась рядом. — Представляешь, пришли бумаги! Тимофея признали главой рода! И Громовы больше не мертвы…
Вопрос, как надолго.
— И мне пришло приглашение… — Татьяна старательно улыбалась. — И не только мне! Представляешь, я и не знала, что Светлана в конкурсе участвует!
Я вот тоже не знал.
А теперь узнал. И подумал, что нервы у Карпа Евстратовича, если он за столько лет службы на ногах стоит, точно железные.
— Савелий! Ты так вырос! — Светочка обняла меня. Посторонние взгляды её ничуть не смущали. — Такое место! Я и не думала, что у нас получится!
— Что получится?
— Мы создали проект! Школ! Для всех! Единого образца! С утвержденной государством программой, чтобы… — её голос был полон радости, а я… я чувствовал себя дураком.
Светочка сияла.
Переливалась драгоценным камнем. И плевать, что платье её нарядное успела измяться, что одна перчатка где-то потерялась, а причёска далека от идеала. Она просто была.
Здесь. Держала меня за руку и щебетала что-то про школы, про…
— Савелий, вы вернулись, — Георгий Константинович посмотрел на Светочку мрачно. Она самим своим видом, напрочь лишенным торжественности, нарушала установленный здесь порядок. Впрочем, взглядом Светочку было не напугать. Она протянула руку и сама же нашла ладонь Георгия Константиновича, чтобы сжать её и потрясти.
— И гуманность! — воскликнула Светочка. — Главное в воспитании юного поколения — гуманность! А вы как считаете?
— Порядок, — Георгий Константинович не скрывал своих взглядов. — Гуманность — это хорошо, но порядок куда важнее.
Я отступил.
Осмотрелся. И сжав в руке стелу, подошел к иллюминатору.
— Нас на прогулочную палубу пригласили! — Орлов приник рядом и тут же отпрянул. — Всех! Представляешь⁈ Там, говорят, окна огроменные! Мы взлетим и будем любоваться городом…
— Пока речи читают.
— Ай, пусть читают… если так, я готов даже послушать! Мы вообще тебя ждали.
Ждали и дождались.
Честно, я уже начинаю думать, что скорей бы оно всё и случилось, потому как никаких нервов не хватит.