Глава 34
В прошлом году в газетах промелькнуло известие, что бывший украинский гетман Полуботко оставил в английском банке наследство в 15 милл. рублей, которое теперь достигло колоссальной суммы в 800 миллионов рублей. Весть эта всполошила многочисленное потомство бывшего гетмана. В местной киевские газеты чуть ли не ежедневно приходили разные лица, считающие себя наследниками. По инициативе одного из них — профессора петербургской консерватории Рубца — в городе Стародубе, Черниговской губернии, созывается на 15-е января съезд всех наследников, среди которых насчитывается в настоящее время до 50-ти русских и польских фамилий.
На съезде предполагается обсудить и выяснить положение дел, наметить дальнейший образ действий и пути к розыску капитала и к утверждению в правах наследства.
Время
Ночью я ждал появления отца.
А не случилось. И это было обидно. Утром я ждал Евгения, и он появился, само собой, с цветами и коробкой, перевязанной пышным бантом. Коробку вручили Евдокии Путятичне, меня удостоили кивка, впрочем, как и остальных.
А дальше…
Дальше было скучно.
Я бы сказал, что до отвращения скучно.
— Главное, не переживайте! — Георгий Константинович произнес это раз в десятый, кажется. — Держите себя свободно, но не слишком вольно.
Ага, чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях.
Но я промолчал. И так человек весь извелся. Впору обеспокоиться, чтобы не случилось с ним чего-нибудь этакого, вроде приступа сердечного. Он-то, в отличие от Евгения Васильевича за грудь не хватается, тут порода другая. Георгий Константинович из тех, кто будет бежать, пока не рухнет замертво.
А оно нам надо?
Оно нам совершенно точно не надо. Мне в этой школе еще учиться. А ученье, как говорится, свет. И вообще, одного посадят, второй помрет, и что с гимназией станется? То-то и оно.
— Георгий Константинович, — Орлов выпятил грудь. — Уверяю вас, что не опозорим родную школу! И в принципе не опозорим!
— Поддерживаю, — Шувалов скрестил руки за спиной.
А я кивнул. Большего и не требовалось.
— Ох, — Георгий Константинович вытащил носовой платок и снова убрал в карман. — Ваши бы слова… нет, нет, я верю… но комиссия…
— Высочайшая, — поддакнул Евгений Васильевич, ради этакого случая спустившийся во двор. — Сказывали, что и Государь будет?
— Не будет, — Евдокия Путятична тоже пришла, и на сей раз в сереньком, каком-то мышастом костюмчике с прямою юбкой. И волосы убрала гладко. И похожа сделалась то ли на чиновницу из той моей прошлой жизни, то ли на старую деву.
А может, и то, и другое сразу.
— Евдокиюшка? — Евгений Васильевич промокнул лысинку. — Что тебе известно?
— Немного, — она держала массивный портфель. — Вчера услышала. Награды за участие получат все. Памятные медали, кубки и еще что-то, но тут я сама не скажу, что именно. Но еще из всех работ выберут пять самых интересных…
Серега, до того стоявший спокойно, ткнул Воротынцева локтем. А Елизар не позволил тому отступить в тень.
— И вот эти работы представят Его Императорскому Величеству наряду с работами взрослых мастеров.
— Боже, — выдохнул Евгений Васильевич, и прозвучало это на редкость фальшиво. — Какая честь… какая возможность…
— Сколь знаю, планируется провести ещё одну конференцию, общую, где мастера, вне зависимости от сословий и происхождения, и даже возраста, смогут напрямую рассказать Государю о собственных идеях. И показать их воплощение, если таковое имеется.
— Ох… — Евгений Васильевич схватился за сердце, но Евдокия Путятична не позволила упасть в обморок. — Говорили же, что школьный конкурс будет судить…
— Наследник. Однако он занемог.
— Какая жалость.
Какая неожиданность. Значит, всё-таки жандармерия решила не рисковать? Одобряю.
— Чтобы не волновать участников, конференцию решили не переносить, — продолжила Евдокия путятична. — Так что выступление состоится…
Евдокия Путятична сжала руку директора.
— У вас пульс повышен… к слову, я тоже получила приглашение.
Радоваться? Но… радости не испытываю. Скорее сомнения крепнут и множатся. А не получится ли, что если так, в моих услугах не будет надобности? Что помешает Евгению самому протащить эту несчастную пирамидку? Вдруг да не одна она приглашена?
Или подсунуть ее Евдокии?
Даже если та откажется от сомнительного подарка, можно ведь, не спрашивая. Вон, портфель у нее увесистый… а приглашение, как понимаю, от сестры Государя. И вопрос, рискнет ли кто-то в здравом уме обыскивать вещи личной гостьи Великой княжны?
То-то и оно…
— Не подведите, — просипел Георгий Константинович, кажется, напрочь сраженный этой новостью. — Господи… предупреждать же надо! Готовиться… Савелий!
— Спокойно, — Евдокия Путятична и его за руку взяла, после чего нахмурилась. — Это всего-навсего конкурс, и каким бы важным он ни был, он останется… конкурсом. А вот ваше, Георгий Константинович, состояние мне не нравится. Вы когда в последний раз были у целителя? Ваше сердце…
— Да, да, — перебил Евгений Васильевич. — Это весьма волнительно. Тревожно. И сердце болит за дело, за… но этак вы к началу опоздаете.
Какой он, однако, заботливый.
— Может, вы? — Георгий Константинович поглядел на директора. — Вы ведь все-таки…
— Нет-нет, что вы, Георгий Константинович… я понимаю, но, к сожалению… я точно не вынесу этаких волнений. А вы крепче. Вы умеете говорить с серьезными людьми. Не теряетесь… да и все это ваше дело… ваша затея…
Вам и отвечать.
Нет, этого он не сказал, но и так понятно.
Инициатива, она вне зависимости от мира такая, что…
— Вы уж постарайтесь, не подведите! — сказал напоследок Евгений Васильевич, отирая пот со лба. — Я буду молиться…
И снова резануло фальшью. Но думать было некогда.
Что дальше?
А и снова ничего-то интересного.
Для школьной конференции отвели большую залу в здании, стоявшем наособицу от ангаров. В зале было сумрачно. Со стен с мрачной торжественностью взирали государи российские, причём запечатленные в позах, если не одинаковых, то всяко схожих.
Разворот плеч.
Выставленная вперёд нога. Горделивый профиль и взгляд, устремленный куда-то вдаль. Интересно, это регламентируется? Или просто привычка такая? Или может, тайный смысл в этой позе имеется? Но из-за позы ли, из-за семейного сходства ли, однако казалось, что запечатлен один и тот же человек. К тому же сами портреты частью выцвели, но в целом производили впечатление, как и занавеси из алого бархата. Им же были обтянуты кресла.
Комиссия устроилась в первых рядах.
Чтоб… ни одной знакомой физии.
— А твои где? — тихо спросил я у Шувалова. — Никит, и твои?
— Не-а, — Орлов покачал головой. — Это не честно, если будут наши. Скажут потом, что своим присудили…
— Состав комиссии утверждал лично Государь, — шёпотом произнес Димка и погладил Зевса. Тот жался к хозяину, то ли место не нравилось, то ли люди.
То ли тоже подозревал неладное.
В этом мы с Зевсом были друг с другом согласны.
— Тише, господа, — Георгий Константинович отчаянно натирал очочки.
Государь, значится…
И в подтверждение слов двери распахнулись, пропуская уже знакомую мне толпу. Впереди вышагивали Великая княгиня в синем строгом платье с атласной лентой, на которой сияла драгоценная звезда. Орден, что ли? А за нею следовала и вторая Великая княгиня, та, что сестра Государя. В платье светлом, почти белом, но тоже с лентой и орденом.
Дальше шли придворные дамы.
Кавалеры.
Кажется, так это называется. И все-то, кто собрался, поспешили вскочить, приветствуя высоких гостей.
— Они председательствовать станут, — всё так же шёпотом произнес Димка. — Вместо наследника. И слово их будет решающим…
То есть вчера они гуляли не просто так?
Вот ведь… зуб даю, что дамочки решили посмотреть на выступающих в естественной, так сказать, среде обитания, вне протокола, который вряд ли одобрит здесь долгие беседы. Но… может, и хорошо.
Наверное.
Не знаю.
Безопасней? Женщины Романовых сами по себе мало кому интересны. Так что… конференция должна обойтись без эксцессов. Я так надеюсь.
Дальше грянул гимн и началось…
Там, в прошлой школьной своей жизни, в конференциях я не участвовал. Вообще не помню, проводились ли они в советское время. Ладно, даже если и проводились, я со своим характером и успеваемостью, и злобой точно не попал бы в число участников.
И к лучшему.
Нудятина же.
Адская.
Я думал, что в ангаре сидеть скучно, а тут… в ангаре хоть прогуляться можно, пирожка сожрать или ещё чем интересным заняться. А здесь? Сиди. Слушай. Призрака и того не выпустишь, поскольку дамы решили посиять. И остается делать вид, что тебе это интересно.
Вот поднимается пухлый господин в военном мундире, зачитывает с листа, кто выступает и на какую тему. И рукой машет, указывая на стол, застланный темно-зеленым сукном, приглашая. Выступающий или выступающие выходят, чтобы бодро — ну или как получится — рассказать о достижениях и мыслях.
При этом порой просто, а иногда и выставляя на стол очередное творение школьного разума.
Комиссия внимательно слушает, смотрит.
Потом вопросы задают, два или три, и снова слушают…
— Савка, — меня пихнули в бок. — Если ты храпеть начнёшь, это будет совсем некрасиво.
— Я не… нудятина!
— Как сказать, — Димка Шувалов вытянул ноги. — Есть пара интересных идей… нашим сказали готовиться.
— А кто вообще порядок определяет?
— Без понятия…
Серега толкнул в спину Воротынцева, который, услышав собственное имя, кажется, впал в ступор. А Елизар молча поделился силой и, ухватив Афанасия за руку, потянул.
— Как понял, по возрасту. Сперва младшие…
— Тише, — Георгий Константинович погрозил пальцем. — Савелий, Кузьма, готовьтесь. Ваша очередь следующая…
Не было печали.
— Не боись. Выступишь, — Никита подмигнул.
А я… такое вот желание прям провалиться под землю. И сердце в груди ухает, колотится.
Во рту пересохло.
Так, Громов, что за истерики-то? Это ж просто конференция. Типа. Школьная. И никто тут из этих вот мордатых, свитских, радостно хлопающих каждому выступающему, всерьез её не воспринимает. И вообще…
Я слушал выступление Сереги, который потом дал слово Воротынцеву, и Афоня, поняв, что надо говорить, побледнел, но заговорил. И с каждым словом — уверенней… и Елизар помог.
И втроем показывали свой артефакт.
Разворачивали схемы, вычерченные на плакатах.
Поднимали. Крутили… вопросы, к слову, им тоже задавали не общего плана и куда больше, чем остальным, но вполне благожелательно.
— Отлично, — Георгий Константинович снова платок вытащил. И убрал. — Савелий, только умоляю вас! Давайте придерживаться плана!
В смысле, не говорить вещей, которые будут неприятны?
Ну… плана, так плана. Я ж не против, если так-то.
Я пытался.
Честно.
Я вышел и плечи расправил, вдруг поняв, что больше всего на свете хочу сбежать и спрятаться. Странное такое ощущение. И понимаешь вроде, что ничего-то этакого не происходит, что комиссия высокая, меня разглядывающая, точно не попытается убить.
И что разглядывают они от скуки.
Небось, им это всё тоже не очень в радость. И государи со стен вовсе на меня не пялятся. Они вообще нарисованные. Повешены сугубо для антуражу и демонстрации патриотизма. И на своём веку повидали много всего, что уж им один школяр.
Но во рту пересохло.
И взгляды эти… и…
Я выдохнул. Возьми себя в руки, Громов! Десять минут позора и свободен. И можно сказать, долг перед школой исполнен, а дальше уже не твоего ума дело…
— Господа и дамы, — я отвесил поклон. — Я взял на себя смелость коснуться темы крайне неудобной и даже болезненной, однако, как показывают события последних дней, очень и очень важной…
Слова доклада, заученные, казалось, намертво, полностью выветрились из головы. И по круглым глазам Георгия Константиновича вижу, что несу я не совсем то, что нужно… Куда несу?
Зачем?
И сердце снова колотится так, что собственного голоса не слышу. А руки взмокли, но… говорю. И в какой-то момент понимаю, что вот он, доклад.
Никуда не делся.
Текст идет сам собою, легко и, не буду врать, что вникаю в суть, но тарабаню бодро, с вдохновением. Метелька за спиной тоже свою часть отрабатывает. Стойки тут нет, так что плакаты держит в руках. А тут и Орлов подсуетился, побежал к комиссии наши листовки раздавать с кратким содержанием.
В общем как-то худо-бедно отговорились…
— Благодарю за внимание, — сказал я и поклонился. Метелька за спиной тоже. — Буду рад ответить на ваши вопросы.
Ага.
С той стороны воцарилась тишина. Такая звонкая-звонкая.
Напряженная.
И пауза длилась, длилась… И если у кого-то были вопросы, то явно их решили оставить при себе.
— Благодарю, — Великая Княгиня поднялась, прерывая затянувшуюся паузу. — Весьма… любопытный доклад. Наглядный, я бы сказала. И этой наглядности, возможно, не хватает тем, кто продолжает твердить, что перемены не нужны. Вы правильно сказали, молодой человек, что народ является опорой государя и государственности, и потому в свою очередь корона должна проявлять заботу о нем, в том числе через вмешательство в дела частные, если эти дела таковы, что вызывают постоянное недовольство. И я рада, что среди юных умов есть те, кто не боится поднимать вопросы столь сложные и, как вы сами изволили выразиться, неоднозначные.
То есть власть одобряет?
И свита закивала, захлопала, мол, именно так все и думали.
Ну а тот самый седовласый тип, который за распорядителя выступал, махнул рукой. Мол, выступили и свободны. А я что? Я не против. Я с радостью вернулся на свое место и выдохнул.
Вот ведь… взрослый человек, казалось бы.
— Вот и всё, вот и ладно… — Георгий Константинович потёр грудь. — Сомневаюсь, что вас допустят выше, но само одобрение… возможно, Её императорское Высочество и похвальным листом вас отметят. Хорошо бы личным. Это весьма… весьма полезно для будущего вашего. Подобные рекомендации всегда пригодятся.
Я так-то и не против.
Дальше… дальше сидели.
И слушали.
Хлопали в нужных местах. А вот Орлову с Демидовым и Шуваловым — искренне. И надо сказать, что кресло, выглядевшее весьма солидно, многих заинтересовало. Пара фрейлин из свиты даже развлеклись, усаживая и пристегивая куклу…
К моменту, когда выступление начал последний участник — тощий юноша с мрачным выражением лица — я мысленно был далеко. Нет, теперь понимаю, почему работ отобрали тридцать.
Две сотни докладов слушать — это свихнуться можно!
Я уже почти что… ну, по личным ощущениям. А комиссия сидит, кивает, внимание изображая. Опыт — дело такое…
— Не ёрзайте, — тихо попросил Георгий Константинович. — Это невежливо. Скоро уже конец и пойдём, покушать вас отведу…
Это правильно. Мой желудок согласился, что идея — просто замечательная.
— Думаете, нас пропустят? Дальше?
— Вас? Честно, Савелий, сомневаюсь… — Георгий Константинович говорил очень тихо. — Одно дело, выступать с подобной темой перед комиссией, и совсем другое — перед Государем. Это чересчур…
— Революционно?
— Не произносите этого слова! — на меня поглядели с укором. — Смело. Скажем так… вот Сергей с Афанасием и Елизаром — имеют все шансы пройти. Как и другие ваши приятели… Однако, полагаю, результат мы узнаем позже.
Ну да.
Тут согласен.
Парень, рассказывавший о пользе репейного масла и необходимости создания маслодавилен, завершил выступление подарками высокой комиссии — корзина с пузырьками, надо полагать, заполненными тем самым репейным маслом, перешла в руки распорядителя.
Парень получил похвалу и…
— Благодарю, — Великая княгиня поднялась, нарушая, как я понял, протокол. — Сегодня я воочию убедилась, что будущее…
Вот она о краткости речей не слышала.
Нет, говорила красиво, вдохновенно. И слушали её все превнимательно. И клянусь, аплодисментами наградили от всей души. Лично я — в надежде, что эта пытка наукой всё-таки подошла к концу. За других не скажу, но… не угадал.
Потом выступил тот самый седовласый.
Прочие члены.
Потом начали вызывать участников, как были, по списку, чтобы вручить памятную медаль на ленте и грамоту. И корзинку из рук Великой княгини, двух Великих княгинь, потому как Елена Ивановна тоже приняла участие. Подозреваю, чтобы процесс ускорить.
Мне корзинку вручила именно она.
И… подмигнула?
— До скорой встречи, — прозвучало это многообещающе. Я эту треклятую корзинку едва не выронил. И как понимать?..
— Некоторые из вас, — Елена Ивановна заговорила после того, как подарки было розданы. — Получат возможность принять участие во всероссийской научной конференции мастеров, которая пройдет на борту новейшего цеппелина «Великий князь Михаил». И там представить свои работы Государю… и случится это весьма скоро.
Ура.
Но не совсем чтобы… они там, в охранке, совсем умом двинулись, а?