Глава 32

Одна из посетительниц выставки «Золотого руна», увидев картину «Рождение», захворала морской болезнью и преждевременно разрешилась от бремени. С несколькими посетителями случился припадок падучей. Дети ревут. Многих взрослых перевезли в карете «скорой помощи» в Преображенскую больницу, куда уж раньше были отправлены наиболее яркие золоторунные художники. Выставка имеет потрясающий успех.

Утро.

— Предатель и враг! — голос Евгения шелестит в ушах. — Ты пойми, ему нельзя верить. Он всегда относился к тебе снисходительно. Ты должен пресечь это! Ты и только ты…

Это бормотание назойливо, как комариный звон над ухом.

Но я слушаю.

Я очень внимательно слушаю.

Правда нить истончается, но мы с Тьмой не позволяем ей разорваться.

— Получилось? — этот голос мне не знаком.

— Да, отец. Он сделает все, как должно, — но уверенности в голос Евгения маловато. И Роземский это замечает.

— Ты устал, мальчик мой.

— Голова кружится.

— Сейчас. Возьми. Выпей. Пройдет.

Почему-то лица не видно. Голоса слышу, а в остальном — муть мутная, но тянуть нить боюсь, слишком уж она тонкая.

— Спасибо… это…

— Травы.

— С той стороны?

— И они в том числе.

— От деда?

— Да.

Дед? Так… речь вряд ли о Роземском, тогда… другой дед? Надо будет снова начертить треклятую схему, потому что голова пухнет. Но если так, то Метелька прав. Дар родовой… ну да, логично. Есть династии охотников, огневиков, целителей. Почему не быть династии менталистов?

— Он приедет?

— Нет, — сухо сказано и кратко. И чувствую, что не слишком-то Роземский-старший любит ту свою родню.

— Все ещё злится?

— Скорее опасается.

— Чего?

— Привлечь внимание.

Смешок.

— Он неисправим. Живет в прошлом…

— Не только он. Все они живут… и в прошлом, и прошлым. Памятью. Хотя, конечно, в чем-то они правы. Дар опасный… и матушка моя в свое время доставила им беспокойства.

Матушка — это та…

Ладно, потом разберусь.

— Но и дальше прятаться нельзя. Глупо. Не в нынешнем мире. Это двести лет тому болота были защитой, а теперь вон и автомобили, и поезда, дороги… и связь. Потому и выполз, что при всей замшелости своей понимает, что мир снова меняется.

— Понимает, — проворчал Евгений, — но не совсем. Я как вспомню, так вздрогну… Иметь такую силу, а жить, как… хуже крестьян, право слово…

— Так уж и хуже? — Роземский издал смешок. — Не помню, чтобы раньше ты жаловался.

— Я и не жалуюсь. Просто вот… ну реально! Вместо умывальника — дворовая девка на руки льёт, из кувшина. Вместо ванны — баня. Вместо электричества — масляные лампы, чтобы внимания не привлекать. А чьё внимание? На десятки вёрст вокруг болота, козодои да лоси… И главное, при этом шубы соболиные, ковры турецкие, посуда серебряная да золотая… В подвалах сундуки копятся. Зачем? Для чего? Какой в этом смысл? Сидеть где-то на границе, прикормив разбойничьи шайки, и считать себя повелителем окрестных болот? При этом не имея возможности нос из болота высунуть, потому что там, за границей их, он никто. Безродное тупое быдло, на которое вот эти вот, родовитые, будут смотреть с презрением. И то, что он любому мозги перекроит на свой лад, ничего-то не изменит… одному перекроит, а сотни и тысячи останутся… менять надо мир. Саму систему…

— Женя, ты это не мне говори. Ему.

Тишина.

А я снова слушаю. И думаю.

Интересная штука получается.

— А ты? Ты ведь говорил уже?

— Говорил, — ответил Роземский. — Но меня не услышали. Я в его глазах — пустое семя. Дар слабый, бестолковый… а вот ты, Женя, ты…

Дослушать не получилось.

Нить вдруг стала тонкой и разорвалась, и хлестанула по мозгам, вытащив в реальность, в которой я обнаружил себя на полу.

И Женьку рядом.

Тот сидел, обняв колени, уставившись на меня круглыми глазами. В глазах этих читался ужас. А из носа менталиста вытекала струйка крови, которую он не спешил смахнуть. Чтоб…

— Жень, — я моргнул и встряхнулся. — А Жень… а чего это было-то? А… Жень!

Я встал на четвереньки и пополз к нему, ухватился за руку и потряс.

— Жень! Я видел! Я тебя видел!

Когда отрицать произошедшее бессмысленно, надо дать ситуации другую трактовку.

— Что это было такое?

Он моргнул.

И выдохнул, кажется. И даже с облегчением, кажется.

— Точней слыхал! Там туман! И голоса… и ты, и другой тоже… с кем ты разговаривал? А сперва шептал, что предатели кругом… это ты мне в мозги лезешь?

И нет стратегии лучше наезда.

Особенно, когда наезжаешь по делу.

— Я к тебе как к другу! А ты… ты ко мне! В мозги!

— Тише! — Евгений сам удержал меня, не позволив отстраниться. — Это какая-то ошибка… это что-то… произошло. Твой дар…

— Я охотник! Охотники не умеют так! Это ж ты… ты ж рассказывал! Сам! Я тебе верил!

И прозвучало тоненько так, с надрывом.

— Сав, я клянусь, что… я понятия не имею, что произошло! Силой клянусь!

И я ощутил, как вздрогнула сила. Ага, хорошая штука эти клятвы. Вроде и поклялся силой, что не понимает, что произошло, и правду сказал.

А воспринимается, что он сам кругом невиновный.

— Может… может, это с усталости? — предположил я, присаживаясь рядом. — Ты ж говорил, что устал. Тут толпа и вот… оно и заклинило?

— Возможно, — Евгений с радостью подхватил это кривое объяснение. — Действительно… я и болел, потом эта вся ситуация… и вообще… могло случиться. Да…

Мы сидели рядышком.

Пустота гулкая, хотя где-то там, совсем рядом кипит выставка-ярмарка, с петушками, бревнами и прочими развлечениями. С революционерами, которые притворяются обычными людьми, с жандармами, с менталистами, охотниками и прочими тварями.

Ноев, чтоб вас всех, ковчег.

— Расскажешь? — спросил я, когда дыхание выровнялось. — Ну… там ты с кем говорил?

— С отцом, — не слишком охотно сказал Евгений. И нос-таки вытер, не платком — рукавом.

— А… про деда? Ты ж вроде рассказывал, что дед тебя не любил? И что едва не уморил…

— Это другой дед, — Евгений замялся, явно не зная, как быть. Но я ждал. И смотрел требовательно. И хмурился, пытаясь изобразить сомнения.

— Опять не доверяешь, да?

— Доверяю. Просто… такая вот история… менталистов не любят.

Странно, с чего бы это.

Милейшие же люди. А что имеют привычку в чужих мозгах копаться, так кто не без греха.

— Огневиком быть легко, они в почете… или водником вот. Или ещё что… даже Охотники нужны, потому что без вас от тварей не спастись.

Слушаю важно.

Киваю.

— И прорывы затягиваете. А менталисты… наш дар такой, что все боятся. А когда люди чего-то боятся, они стремятся это уничтожить. Когда-то давно семья моего деда… того, второго деда… они были богаты и известны, что само по себе вызывает зависть. Многими землями владели, сотнями деревень, людьми. В Думе сидели на почётном месте по правую руку Государя. И тот слушал их, прислушивался. А потом кто-то решил, что они не просто так, что воздействуют на волю и разум государя. Привлекли Синод… а там рады служить. И, считай, в один день некогда славный род перестал существовать. Не пожалели ни стариков, ни детей… всех на костёр отправили, как колдунов богомерзких и еретиков. Вот так.

Он нащупал жестянку и покрутил.

— А может, это конфеты твои? — я указал на коробку. — От них? Ты вот ел, я ел. А оно бах и зацепило.

— Может… надо будет посмотреть. Не думай, они безопасны. Я их сам ем… семейный рецепт. От того рода уцелела пара бастардов. Повезло, что про них не знали. Верные люди укрыли их.

— На болотах? Там про болота было.

— В приграничье, — кивнул Евгений. — Там места такие, что при желании город спрятать можно… раньше во всяком случае. Они и спрятались, и жили потихоньку. Память хранили, но не высовывались. Старались выглядеть обычными людьми.

— И получалось?

— Не особо. Про них знали. Местные… колдунами считали, знахарями. Так-то дар близкий. Тело ведь можно убедить собраться, затянуть рану и вообще указать, где и что лечить. С точки зрения обычного целителя — это мизер, с которым смысла нет возиться. А вот для людей, которые тех самых целителей видели издали — тоже чудо… со временем семья пустила корни. Связи появились… среди людей, которые там, в приграничье, власть…

Разбойники, контрабандисты, работорговцы.

Прочий сброд.

— С Охотниками они особо сотрудничали. Там пустоши. Прорывы частенько случаются, твари, тени… Не все охотники сильными родятся, да и сильные защитой не брезгуют. А в семье многие знания сохранились. Мы умели, что зелья варить, что амулеты делать… заодно и выяснили, что если нашу кровь с темной смешать, то дар только крепчать станет… тогда и пошло правило, что мужей девкам искать среди Охотников. Хотя женщины выраженным даром редко обладают, но вот… а мужчинам сложнее. Женщин-охотников не так и много, а уж чтобы дар развит…

Вот тебе и причина, чего он за Татьяну зацепился-то. У неё и дар, и сильный.

— Прапрадед тогда порядок положил. Как жить. Как дела вести. С кем… его сын продолжил. Так оно и было, год от года, век от века. Там на самом деле время не чувствуется. Свой мир. Свои обычаи. И всё шло хорошо, пока с моей бабкой несчастье не приключилось. Там… вышло так, что к одному человеку подход найти надо было. А он такой… и упертый, и недоверчивый. Ещё и с естественной защитой высокого уровня. Есть такие люди, на которых влиять почти не получается. Плюс с синодниками тесную дружбу водил… там вовсе опасно в мозги напрямую лезть. Тогда и было решено отправить бабку. У женщин особый талант. Там… скажем так, мужчины на сознание воздействуют, на разум. А вот женщины умеют и глубже, до самого нутра… все низменные желания поднять и через них подчинить. Только это времени требует. Подхода. Бабку и подсунули в дом, вроде как подарком от старого приятеля. Определили горничной к хозяйской дочке, чтоб, если с хозяином не выйдет, через неё, значит, вызнать, что да как… она не успела. Работать работала, недолго, правда, малости не хватило, как смута началась. Полыхнуло все… тот помещик дочь поспешил услать. Не только её, но с нею все ценное, что было, вывез…

— И бабку твою?

— Да. Отправил с дочкой. А сам понимаешь, времена тогда другие были. Предупредить не успела, чтоб её прикрыли… а кто-то из крепостных и шепнул лихим людям, что барин обоз отправляет… там тогда народ крепко озлобленный был. Оно и понятно, голод, мрут все, и слухи опять же, что конец света грядёт. А как конец, то и охота хоть напоследок пожить… потому и говорю, Сав, что толпа — это страшно. С толпой ни пушка, ни менталист не справятся.

Он постучал по лбу и головой затряс.

— Она только и сумела, что удар отвести да мертвой прикинуться, хотя все одно досталось. Потом уже она отцу рассказала, в общем, что… ну, действительно ранена была. И что пришла в себя, не понимала где и как. И кто она не помнила. И вовсе ничего не помнила. Её мой дед спас. По-настоящему.

Случайность.

И ещё одна случайность. И получается то, что получается. Узор случайностей, который меняет мир.

— Потом они полюбили друг друга… — проворчал я.

— Именно. Хотя… не буду врать, что дело в любви. Тут сложно. Она боялась. Одна. Без имени, без понимания, кто она. И вокруг война, кровь… она помнила, что едва не погибла, но и только. И дар, даже искалеченный, старался защитить её. А у женщин, как я говорил, он проявляется по-особому… вот деда и зацепило. Не думай, она не внушала любовь.

Сознательно.

А с бессознательным и в моем мире не разобрались, что там и где.

Тут и спасённая прекрасная девица, и бодрый рыцарь, и огонь, смерть да разрушения вокруг. Близость смерти, то ли чужой, а может, и своей. Всё и сразу. В этаких условиях и воздействия не нужно, чтоб мозги двинулиь.

— Они поженились. И дед забрал бабку в Петербург.

— А его родня не поняла?

— Не поняла. И не приняла. И скандал случился. Такой, что даже газетенка одна написала. Из тех, которые сплетни любят. Вот… попала в руки того клиента, в доме которого бабушка жила. Он приехал в Петербург… в общем, все сложно.

Евгений вздохнул.

— Родня давила на деда, чтобы тот развелся. И с церковью договорились. А он вот…

— Отказался?

— Отказался. Бабушку выкупили, хотя тот, кто за ней пришел, и не желал отдавать. Но…

Государю не откажешь.

— Зато и родня бабушку нашла. Её ведь мертвой считали.

— И?

— И тоже поняли, что ничего не выйдет. Не получится забрать. Когда… её ж по голове ударили, а потом восстанавливалась, себя не контролировала, дар тоже. И зацепилась за деда. Привязалась к нему. Менталисты обычно защищаются, чтоб такого не было. Чтобы не прирастать к другому человеку. А она не знала.

Ромео, мать вашу, и Джульетта… прям бы посочувствовал, чисто по-человечески, если б не знал, какою задницей это обернется.

— Ну тогда её родня и поняла, что забрать не выйдет, что там уже у них одно сознание на двоих… это и называется «синдром близнеца», когда два человека сближаются настолько, что разум почти перестает видеть разницу между собой и кем-то ещё. Отчасти поэтому детей, если рано дар просыпается, ограничивают, чтоб не приросли к кому ненароком. Вот… ну тогда не стали мешать. Помнить она мало что помнила, и решили, пускай оно. В дом заглянули, представились, что, мол, дальняя родня и все такое, чтоб, если вдруг, обращалась за помощью… а так-то… у отца моего дар был слабым. У его сестер и вовсе никакой. Ну, то есть был, но ровно такой, чтоб в жизни устроиться. Понимаешь?

Понимаю.

Как ни странно, понимаю.

— Издали помогли переселиться, чай, всё-таки не чужая. Денег подкидывали, с домом подсобили. И с жизнью, чтоб никто не смел обижать. Неплохо так-то и устроились. Дед целительствовал. Он умным был мужиком. И талантливым. Думали, как потом мне сказали, и к делам приобщить, но после поняли — не надо. Не тот склад характера. Знаешь, такой вот… мечтатель благородный. Он бы многого не понял. Не принял. Маялся бы, то ли жену обидеть и донести, то ли с совестью рядится да молчать. Так что вот…

Странно слушать.

И интересно.

И выходит, что у потомственных разбойников-менталистов понимания с благородством больше, чем у родовитых Роземских.

— Деду время от времени клиентов подкидывали, да и сами обращались, по-родственному. И все спокойно жили, пока дед не умер.

Женька вздохнул.

— От него и карточек не сохранилось. Отец говорил, что раньше, дома, имелись. То есть в старом роду. И что семейные тоже делали, но их сожгли… Роземские все сделали, чтобы саму память уничтожить.

Осекся и прикусил губу, посмотрел на меня и всё-таки продолжил.

— Я тебе рассказываю, чтобы ты понял, Савелий, насколько я тебе доверяю. Такое не каждому близкому другу говорят. И ты же понимаешь, что это правда? Чувствуешь?

Я кивнул. Понимаю и чувствую, причём без подвоха.

— Вот… у Охотников свои особенности. С вами тяжело работать, — и снова прозвучало с какой-то непонятною печалью. — Дед погиб… и все стало сложно. Не из-за финансов. Дед неплохо зарабатывал, потому что в той глуши был единственным приличным целителем. И оставил немало. Но бабушка заболела. Они ведь были связаны. Он стал частью её сознания, разума. И после гибели его, бабушка слегла. Но из-за переживаний память стала возвращаться. Она… она позвонила. Родным. И попросила о помощи. Они приехали. Говорили… обсуждали, как и что делать. Тогда и решили всё же обратиться к Роземским. Деда ведь не отрешили от рода. А Роземские — это всё-таки дворяне. Подумали, что, может, так оно лучше. У отца моего дар целительский, ему учиться надо бы. Сестры тоже слабенькие… там… брат моей бабки и сказал, что дара хватит, чтоб нужного человека очаровать. Пусть выходят замуж и живут себе спокойно. А отец учится. И там уж как сам захочет. Что если нужда будет, помочь помогут… но та их жизнь, она не для всех годится.

Он замолчал. Однако всё-таки продолжил.

— Роземские не обрадовались. Не выгнали, нет… не принято такое. Даже если втихую выставить, кто-то мог бы и узнать. А это удар по репутации — отказать от дома сиротам… нет, никак неможно. И отца стали учить. Правда, выяснилось, что и целительский дар ему достался пустоватый.

А дальше… дальше все потихоньку складывалось.

— Но та, другая семья, тоже не забывала. Встречались тайком. Отцу объяснили, как и что. Ему ещё его матушка, моя бабка, успела многое рассказать, из того, что помнила. Он сперва не верил, не хотел, а потом принял. Когда увидел, насколько ему не рады не только Роземские. И потому родни не чурался.

Только не афишировал.

Ну да, представитель славного древнего рода в родстве с криминальным элементом… это похлеще, чем у Шекспира.

— Он помогал. Не думай, так… лечил нужных людей. Зелья делал. Не бесплатно само собой… Роземские не спешили на сирот тратиться. Деньги, которые дед оставил, куда-то исчезли. Их ведь нарочно брать не стали, чтобы сироты нахлебниками не жили. А Роземские заявили, что не было никаких денег. Что дед мой был неудачником, жил неудачником, им и помер. Вот…

Евгений пошмыгал носом.

— Отец работал. Не за себя, он готов был и малым довольствоваться. Но сестры ж на попечении. А девочкам и платья нужны, и приданое, которого, как сразу сказали, не будет… он и зарабатывал.

Чудесно.

Заодно и связями обрастал.

— Мой отец — умный человек… вообще часто менталисты обладают более выраженными способностями, чем обычные люди. Не в том смысле, что они гениальны, скорее уж просто память много лучше. Я вот могу дословно с одного взгляда страницу книги запомнить. И помнить её годами. При необходимости. Это, кстати, один из признаков…

Слушаю.

И вот такая откровенность, честно говоря, пугает. Это что, Евгению не с кем было наболевшим поделиться? Или… та нить? Она разорвалась, но она была.

Может, мы с ним срастаться начинаем?

Я прислушался к себе, но выдохнул, поняв, что никаких новых эмоций по отношению к менталисту не испытываю. А вот… он мог?

— Лучше способность к анализу, больше словарный запас. И в целом… моего отца оценили. И не только как целителя. Он давал советы. Сперва дядьке, потом… потом и другим. И как-то с родней встречался, с тогдашним главой рода. Тот невесту и подобрал.

— Твою мать?

— Да… только я её не помню. Она нас бросила. Влюбилась и сбежала с кем-то там… у неё был слабый темный дар. Вот… правда, когда я родился, то изначально меня записали в целители. Ещё более слабые, чем отец. Ну а там я все рассказал…

— А после того, как твой дар открылся… ты… ты у них жил? У тех своих родных?

— Да, — Евгений кивнул. — Видишь, ты все сам понимаешь. Они меня учили… многому учили.

Забираться в голову другим, перекраивать мозги и менять мир.

— А потом?

— А потом… потом, я уехал в Петербург, к отцу… и все закрутилось.

Завертелось. И выродилось в не пойми что… вот только зачем? Зачем это менталистам?

— Но ты не переживай, — Евгений дотянулся до макушки и взъерошил волосы. — Справимся! Я тебе это обещаю! Главное, слушай, что я говорю, и всё будет хорошо…