2

Первый рабочий день в этом теле, стал для меня уроком анатомии ада. Мы валили лес. Топор в руках Алексея казался продолжением его жилистых, но слабых рук, но для меня, давно отвыкшего от физического труда, это орудие было пыточным инструментом. Каждое движение отдавалось в ребрах, которые, судя по всему, были сломаны или сильно ушиблены в той самой драке. Это мне еще повезло, что в руках оказался топор, кто-то из зэка занимался тем, что валили стволы, елозя по ним изрядно затупленными lдвуручными пилами. Другие осужденные служили тягловой силой, впрягаясь по нескольку человек в срубленные стволы деревьев и перетаскивая их в сторону. При этом над каждой такой бригадой стоял человек, всячески подгоняющий их, не давая даже перевести дух.

Я работал, стиснув зубы, стараясь не выделяться. Мой мозг, натренированный десятилетиями управления активами, начал анализировать обстановку. Здесь, в лагере, действовала своя экономика, примитивная, жестокая, но подчиняющаяся тем же законам спроса и предложения, что и на бирже Ново-Архангельска. Еда была валютой, информация капиталом, а физическая сила, лишь инструментом, который быстро обесценивается, если за ним не стоит холодный расчет.

К обеду я уже понимал: Алексей Волков был «шестеркой», мальчиком на побегушках, которого использовали все, кому не лень. Его память, всплывающая обрывками, подкидывала мне имена: «Крот», «Рябой», «Валет». Я видел их лица, оскаленные, грязные, полные животной злобы. Они смотрели на меня не как на человека, а как на вошь, и были готовы раздавить при первом удобном случае.

— Эй, Волчок, — прохрипел кто-то за спиной, когда мы делали короткий перекур у поваленного кедра. — Ты чего сегодня такой тихий? Или в штаны наложил после вчерашнего?

Я медленно повернулся. Это был Рябой — верзила с лицом, изрытым оспой, который, судя по воспоминаниям Алексея, вчера и сломал ему ребра. В моей прошлой жизни я бы уволил такого сотрудника не задумываясь. Здесь же я был один на один с хищником. Я посмотрел ему прямо в глаза. Не с тем испугом, который был свойственен Алексею, а с той ледяной, отстраненной уверенностью, которую я выработал за годы жестких переговоров. Я не стал оправдываться или съеживаться. Я просто молчал, изучая его, как изучают неэффективный актив, подлежащий ликвидации.

— Ты что, ослеп, гнида? — Рябой сделал шаг вперед, занося руку для удара.

В этот момент я понял: если я отступлю сейчас, я умру. Не сегодня, так завтра. В этом мире уважают только силу, но еще больше непредсказуемость. Краем зрения заметил выступающую из ствола ветку, лежащее на ней бревно, и как бы невзначай наступил на бревно отшатываясь в сторону, и пригибая ветку к земле. Рябой, почувствовав мой страх, тут же сделал шаг вперед, оказавшись над ней и расставив ноги для лучшей опоры, делая очередной замах. Когда его кулак уже начал движение, я отшатнулся в сторону сходя с прижатого к снежному насту бревна, ненароком откатывая его в сторону и оно повинуясь моему джвижению, освободило ветку, которая распрямляясь, как лук с отпущенной тетивой, хлестко ударила моего противника в промежность, заставляя того на мгновение замереть на месте, тут же схватиться за причинное место, и почти беззвучно рухнуть на снег. Рябой еще раскрывал рот, как снулая рыба, пытаясь что-то сказать или закричать, но похоже удар оказался настолько силен, что ему перехватило дыхание, а мгновением позже, я заметил, как его ладони окрашиваются кровью, сочащейся из штанов, а сам Рябой, млеет прямо на моих глазах уплывая в небытие.

Я тут же отскочил в сторону, и закричал.

— Охрана! Люди, человека убило!

Всполошив своим криком всю бригаду, которая тут же побросав работу, ринулась на мой крик. Минутой позже оказалось, что на конце отпущенной и распрямившейся ветки, торчал заостренный от удара топора какой-то обрубок, длиной около десяти сантиметров, который со всей силы и вонзился в промежность рябого, вызвав шок ударом по яйцам, а заодно слегка соскользнув в сторону, повредив артерию, проходящую где-то рядом с промежностью. Итог был налицо. Еще минуту назад здоровенный лоб, держащий в страхе половину барака, и помыкавший всеми, как барин, заставляя выполнять тупые поручения, чисто для того, чтобы показать свою силу, и лишний раз унизить человека, лежал бездыханным телом на делянке, в луже собственной крови, пропитавшей не только штаны, но и испачкавшей снег под ним.

Люди, постоявшие над коченеющим трупом, подгоняемые окриками охраны, начали расходиться по своим рабочим местам, изредка бросая взгляды на лежащего в кровавом снегу Рябого, и, наверное, благодаря, кто бога, кто нечаянно распрямившуюся ветку, а кто и счастливый случай, очень надеясь на то, что хотя бы этот вечер, и последовавшая за ним ночь, пройдет относительно спокойно. Ну хотя бы без сильной драки, и тупых поручений, исходящих от этого уже не человека.

Я постарался оказаться подальше от этого места, склонившись над очередным бревном, и обрубая с него сучки и ветки, готовя к транспортировке. И хотя всеми силами старался углубиться в свою работу, чувствовал, что просто так, все это не закончится. Время от времени, чувствовал чей-то взгляд на своей спине, тяжелый и подозрительный. Начав обрубать очередной ствол, чувствовал, как в груди разливается холодная решимость. Я не знал, как буду выкручиваться вечером, ведь наверняка, кто-то из блатных решит подробно расспросить меня, о произошедшем, но я знал одно, я только что изменил правила игры. Я перестал быть жертвой, и оправдывая свою фамилию, перешел на следующий уровень игры, становясь волком. Пусть только начинающим, молодым волчонком в этой стае, но уже волком, а не бессловесной овечкой, готовой исполнять любые прихоти сильных. И в этой партии, где ставкой была моя жизнь, я собирался выиграть любой ценой.

Тайга вокруг казалась бесконечной, но теперь она не давила на меня. Она была просто пространством, которое нужно было покорить. Я был пятидесятилетним стратегом в теле двадцатилетнего зэка, и у меня было то, чего не было ни у кого из этих людей — понимание того, что даже из самой глубокой ямы можно построить лестницу, если знать, как правильно вырубить ступени в стене.

Ближе к концу дня, когда все порядком подустали, и уже почти не обращали на меня внимания, я улучив момент, вырубил из какого-то обломка дерева, заостренный колышек, чувствуя, что именно сегодня он может мне пригодиться. Со смертью Рябого, еще ничего не закончилось, а только начинается. И спрашивать будут со всех, кто находился рядом с ним, и в том числе и с меня. Причем в первую очередь, именно с меня. И хотя я давно уже продумал линию поведения, и то, как все происходило, решив представить дело несчастным случаем. На всякий случай иметь под рукой, хотя бы такое оружие, было необходимо. Другого-то все равно не имелось.

Любой гвоздь, найденный на зоне, был на вес золота. Его холили и лелеяли как зеницу ока. Тщательно выпрямляли, затачивали, доводя до идеала, укрепляли в деревянную рукоять, или же, чаще, обматывали в районе шляпки, каким-то тряпьем, и прятали так глубоко, чтобы ни один шмон не мог добраться до такой ценности, и вместе с тем, чтобы он был всегда под рукой. И если камень — оружие пролетариата, как говаривал Ленин, то гвоздь оружие зэка. Им не режут, им колют быстро и часто, нанося пусть не слишком глубокие, но рваные и кровоточащие раны, которые в этих условиях, отправляют на разговор с богом, или скорее дьяволом, как бы не быстрее, чем самый острый нож.

Вечер в лагере принес не облегчение, а новую порцию тревоги. Барак, пропахший сыростью и человеческим отчаянием, казался мне теперь не просто местом заключения, а сложным механизмом, где каждая шестеренка — это человек с искалеченной судьбой. Я лежал на своей нарах, прислушиваясь к храпу, кашлю и приглушенным разговорам. Мой мозг, привыкший к аналитическим отчетам и прогнозам рыночных колебаний, теперь лихорадочно сканировал «рынок» этого барака.

Обо мне не забыли. Я чувствовал их взгляд, тяжелый, как кувалда, который периодически упирался мне в затылок. Они ждали, они умели ждать. И когда наконец, барак затих, а конвоиры удалились в свои пенаты, закрыв бараки на тяжелые засовы, оставив лишь одиноких часовых, охраняющих периметр зоны, барак, начал просыпаться, переходя в ночной режим бодрствования. И если в светлое время суток лагерем командовала советская власть в лице начальства и конвоиров, то ночью командование переходило к блатным, и еще стоило подумать, что было хуже.

Мой рассказ, о событиях, происходящих в момент гибели Рябого, можно сказать приняли. Хоть и с большими оговорками, и требованиями несколько раз повторить его, а также расспрашивая всех находящихся неподалеку от меня, и сравнивая их показания с моими. Я, рассказывая о происшествии, старался вести себя так, как вел до сих пор, всем своим видом выставляя наружу испуганного донельзя парнишку, готового на все, только бы не получить лишний раз тумака, или пера в бок. Показывать свою волчью ипостась именно сейчас не было никакого резона. Во-первых, их — блатных было больше, и в отличие от всех остальных находящихся в этом бараке, они были куда сплоченнее чем мы. Пусть и с большими оговорками, неколебимой стеной, в глазах остальных осужденных, стояли друг за друга, показывая не только словами, но и делом, что любой недружественный шаг в их сторону, тут же отзовется силой, болью, а то и смертью любого противника. Внутри их сообщества, хоть и происходили постоянные свары, но стоило кому-то извне сделать хоть намек на это, как все разборки внутри сразу же прекращались, а все внимание перенаправлялось, на возмутителя спокойствия. И в этом была их сила, бороться с которой, было почти невозможно.

Сегодня мой «нож», выточенный из обломка дерева, к счастью, не пригодился. Опросив всех причастных и непричастных, блатные милостиво разрешили отправиться отдыхать и сгрудившись рядом с буржуйкой, заварили кружку черного как смоль чифиря, аромат которого поплыл по бараку, перебивая своим благоуханием все давно привычные запахи пота, грязи, боли и отчаяния, царящие в бараке. Я осторожно втянул носом донесшееся до меня нотки свежезаваренного чая, тут же погружаясь в мысли об ушедших в никуда годах прошлой жизни в достатке и благости. Перед моими глазами, тут же предстала семья. Слегка постаревшая, но не ставшая менее прекрасной жена. Прожитые годы, только подчеркивали ее красоту, делая ее более совершенной. Дочь, вобравшая в себя лучшие черты от нас обоих, казалась мне верхом совершенства и изящества. Сын, пошедший характером в меня самого, перенял лучшие мои навыки, и я был уверен на все сто, что он уж точно не разбазарит нашего состояния, а сделает все, чтобы преумножить его, и полностью обеспечить моих родных. Я мысленно смотрел на свою семью, подсознательно разговаривая с каждым из моих любимых, и постепенно проваливаясь в сон.

Следующие несколько недель превратились в бесконечную партию в шахматы, где фигурами были люди, а доской, промерзшая земля лагеря. Блатные, почему-то вдруг отступились от меня, переключив свое внимание на других. Может быть причиной тому стало пополнение, прибывшее в лагерь. Из-за этого, бараки оказались забитыми практически до отказа. Если раньше на нарах было довольно просторно, то сейчас, все это чем-то напоминало когда-то виденный фильм про Павку Корчагина, где люди спали тесно прижавшись друг к другу, и поворачивались на другой бок, строго по команде. Примерно так же происходило и у нас. С другой стороны, благодаря скученности в бараках стало гораздо теплее. Но это было плохим теплом. Любой заболевший мог унести с собою в могилу, всех находящихся рядом с ним. А уж то, что каждый второй, был простужен, было понятно с первого взгляда. Самое паршивое состояло в том, что всем было на это наплевать. Тот же местный фельдшер, однажды появившийся в бараке, тут же восхитился тем, что здесь даже жарко, и вполне можно было бы сэкономить на дровах, пустив их на что-то более нужное, чем отопление бараков помойных крыс.

Я, тоже сильно изменился и больше не был «Волчком», тем забитым пареньком, которого пинали все, кому не лень. Я стал тенью, наблюдателем, человеком, который всегда оказывается в нужном месте в нужное время, при этом не примкнув к блатному сообществу, оставаясь в касте простых работяг-мужиков. Главной моей целью стал майор Громов- начальник нашего лагеря. Я исподтишка, начал изучать его привычки, следил за тем, как он ходит, как курит, как нервно поправляет кобуру, когда заходит в канцелярию, подмечал детали, манеру поведения. Громов, всегда оставлял кабинет открытым, когда шел на обед, но только на пять минут. Этого было мало для обычного человека, но для меня, неплохому медвежатнику в прошлом, это было целой вечностью. К тому же, неожиданно для меня, вдруг выяснилось, что мой прежний дар, не только не исчез, растворившись в пространстве, а наоборот усилился в разы. Сейчас мне уже не требовалось держать на руке, фамильный перстень, усиливающий мои способности. Достаточно было задуматься о них, и я тут же видел все, что было скрыто стенкой металла, или деревянной обшивкой. Прикоснувшись к оппоненту, я читал все его чувства по отношению ко мне.

Это произошло совершенно случайно, и я даже удивился этому событию, когда в один из дней, меня вызвали на ковер к начальству, и входя в его кабинет, я случайно коснулся рукой обшивки двери в районе замка. Задумавшись о чем-то своем, нечаянно активировал свой дар, и врезанный в толстую деревянную филенчатую дверь замок, засиял передо мною своим механизмом. Скажу больше, сейчас я не просто видел все части этого механизма, но как мне показалось, мог свободно перемещать их относительно друг друга, просто силой собственной мысли. От неожиданного открытия, я вдруг споткнулся и кубарем слетел с деревянного крыльца, захватив за собой и солдата конвоира, сопровождающего меня к начальству, и моментально прочел его самого.

— Экий ты неуклюжий! — воскликнул начальник лагеря, вволю насмеявшись от моего падения.

Вызов, как оказалось был обусловлен тем, что в личном деле Алексея, нашлась объяснительная, написанная его рукой. И как выяснилось, почерк парня был действительно хорош, а начальству вдруг понадобился писарь, для работы с некоторыми бумагами. Честно говоря, я очень сомневался в том, что смогу повторить написанное своей рукой, то, что когда-то изображал мой предшественник. Леха, с моим появлением ушел в небытие, а мой почерк всегда оставлял желать лучшего. К моему удивлению, повинуясь приказу начальства я изобразил на листе бумаги несколько слов, и даже сам удивился тому, как ловко все это у меня получалось. Аккуратные, четко выверенные будто по линейке совершенно одинаковые по высоте и ширине буквы, ложились на лист бумаги, словно выточенные каким-то мастером каллиграфом. Хотя каллиграфическим этот почерк, пожалуй, назвать было нельзя, но он был явно очень ровным, аккуратным и свободным к прочтению. Единственное, что можно было поставить мне в упрек, так это скорость написания.

Хотя начальству, все в общем-то понравилось, но тот же замполит, несколько брезгливо прижимая к лицу платочек, тут же выразился.

— Если эта помойная крыса будет присутствовать в канцелярии больше получаса, то, пожалуй, кабинет уж к вечеру, превратится в копию барака.

— Да, ладно тебе Михалыч. — ответил тому майор. — Отмыть парня, не такая большая проблема. А после баньки, попросим старшину Коровина, выдать ему списанное солдатское обмундирование, и поселим здесь, вон хотя бы под лестницей, и все запахи останутся за стенами. Зато глянь какой почерк. Он же нам всю наглядную агитацию нарисует.

— Тут ты прав. Глядишь и благодарность заработаем.

— Так и я, о чем! Да и сидеть ему здесь еще пятилетку. Вот и расстарается.

— Куда он отсюда денется.

С этого момента, моя жизнь изменилась напрочь. Первым делом, меня отправили в местную баню, причем не ту, где обычно мылись зэка, а солдатскую, прогретую, с горячей водой, паром, и вольной водой. Там я отмылся до скрипа кожи, после чего надел на себя солдатское пусть и изрядно поношенное, но чистое белье, ватные штаны с протертой тканью на заднице и коленях, через которую проглядывала слегка сероватая вата, гимнастерку, со споротыми погонами и петлицами, но оставшимися после них выцветшими следами. Мне выдали вполне приличный бушлат шапку, и даже сапоги. Вначале хотели было оставить имеющиеся у меня ботинки, но старшина, едва взглянув на них, тут же распорядился убрать их отсюда подальше, заметив, какой аромат исходит от них. Одним словом, скоро я стал похож непонятно на кого. И не зэка, и не солдатик, а какое-то недоразумение, находящееся где-то посередине. Впрочем, как выяснилось, таких недоразумений набиралась целая дюжина.

Поселили меня, как и было обещано майором Громовым, под лестницей, ведущей на второй этаж. Как я понял, когда-то это был толи какой-то склад, толи каптерка, предназначавшаяся для мелкого чина. Но так или иначе, здесь находился письменный стол, имелось небольшое зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор, и тусклая сороковатная лампочка, укрепленная на внутренней части лестницы, и свисавшая на длинном витом шнуре к столу. Света она давала не слишком много, но тем не менее ее вполне хватало для этого небольшого помещения. Подлестничное пространство было отделено от общего коридора стеной, собранной из тонких оструганных снаружи досок, внутри к ней примыкала, довольно широкая деревянная лавка, на которую был брошен старый солдатский матрац, байковое одеяло и даже плотно набирая ватой подушка, в черном слегка замызганном напернике. Но даже в таком виде, это казалось мне верхом удобства и совершенством. Питаться мне предлагалось в компании еще десятерых осужденных, которые не выходили на работу в тайгу, а занимались хозяйственными работами внутри лагеря. Наводили порядок в кабинетах, работали в прачечной, выступали в качестве поваров для зэка, и выполняли всю работу, по благоустройству лагеря. Как быто ни было, а питание, хоть и из общего с остальными осужденными котла, но все же выглядело гораздо лучше, и питательнее, хотя бы из-за того, что еда была горячей, а не едва теплой, да и чай тоже гораздо больше напоминал этот благородный напиток.

Работой меня завалили по самое не могу. Едва продрав глаза, я садился за писанину, откладывая ее только для того, чтобы дойти до кухни, где находился стол для обслуживающего персонала, или посетить уборную, и тут же возвращался обратно, вновь принимаясь за письмо. Иногда, помимо письма, меня привлекали и к другим работам по хозяйству, заставляя то разгружать привезенные на зону продукты, то мыть полы, то чистить снег, или же чистить картошку. Последнее было особенно тяжелым. Не физически, а скорее морально. Корнеплодов выдавалось не так уж и много, и обычная чистка здесь не практиковалась. Вначале, каждый клубень аккуратно отмывался в воде, затем верхняя шкурка скорее соскребалась с него, как это обычно происходит при чистке моркови. Плохо или хорошо было не столь важно, главное, что большая часть картофелины освобождалась от верхней шкурки, и в итоге, в отходы, почти ничего не уходило. А учитывая то, что в столовую осужденных чаще всего попадали промерзшие до каменного состояния клубни, а в качестве ножей, использовали обломки полотен ножовок по металлу, работенка была еще та.

Однажды, когда я чистил снег у административного корпуса, мне выпал шанс. Громов вышел, забыв на столе папку с документами. Я не стал входить внутрь — это было бы самоубийством. Вместо этого я «подговорил» одного из пацанов, который работал в канцелярии на побегушках, «случайно» уронить ведро с водой рядом с дверью, благо, что эта сторона дара тоже прекрасно работала. Когда Громов выскочил на шум, я, проходя мимо, успел бросить быстрый взгляд в приоткрытую дверь. Там, у стены, за тяжелым портретом вождя, виднелся край сейфа. Старого, советского, с простым механическим замком. Мое сердце пропустило удар. Это был не просто сейф — это был ключ к моей свободе. Внутри наверняка были не только бумаги, но и печати, бланки, возможно, даже деньги.

Вернувшись в свою конуру под лестницей, я долго не мог уснуть. В голове крутились цифры, комбинации, варианты развития событий. Я понимал, что, если я вскрою этот сейф, я стану либо свободным человеком, либо покойником. Но риск был оправдан. И я начал готовиться. Мне нужны были инструменты, отмычки, мне нужна была информация о графике смен охраны, во внутреннем дворе зоны и, самое главное, мне нужно было время. Я начал «обрабатывать» каптёра, человека, который имел доступ к инструментам и был падок на лесть. Я играл на его тщеславии, рассказывая истории, которые он никогда не слышал, и постепенно он стал моим источником всего необходимого. Я чувствовал, как внутри меня растет холодная, расчетливая уверенность. Я больше не был тем пятидесятилетним бизнесменом, который привык к комфорту и уважению со стороны партнеров и подчинённых. Я стал чем-то иным. Научился спать вполглаза, есть баланду, не морщась, и видеть в каждом человеке не личность, а набор мотиваций.

Тайга за стенами лагеря выла, как раненый зверь, но я больше не боялся её. Она была лишь декорацией к моей главной сделке, сделке с судьбой. Я знал, что однажды, когда наступит самая темная ночь, я открою этот сейф, заберу то, что мне нужно, и уйду в эту бесконечную белую пустыню. И пусть весь мир считает, что Алексей Волков, лишь очередной зэк, сгинувший в якутских снегах. Я знал правду. Я был тем, кто вернется в нормальную жизнь. И когда я вернусь, я построю новую свою империю так, что не сможет разрушить ни одна молния.

Я все так же жил под лестницей выдавая один за другим переписанные родным ученическим почерком листы бумаги, с приказами, инструкциями, выписками из уставов караульной службы, и ленинскими работами. Вряд ли их хоть кто-то читал за мною, но выглядело это вполне прилично, благодаря чему я даже однажды удостоился благодарности начальства, выразившееся в подаренной мне пятидесятиграммовой пачке грузинского чая, которая тут же была упрятана в мой сидор, стоящий под лавкой, на которой я спал, и куда постепенно добавлялись некоторые продукты, которые тем или иным способом, удавалось заначить, или во время обеда, или когда-то еще. Отправляться в побег налегке было верхом глупости, поэтому я тщательно готовился к этому, осторожно, шаг за шагом, озираясь вокруг, и ведя себя так, как самый довольный жизнью человек, который всеми силами старается угодить начальству, и даже не помышляет о побеге.