4

…Только вечер затеплится синий,

Только звёзды зажгут небеса,

И черёмух серебряный иней,

Уберёт жемчугами роса, —

Отвори осторожно калитку

И войди в тихий садик как тень,

Да надев потемнее накидку,

Кружева на головку надень.

Доносятся до меня звуки старинного романса, причем запись сделана явно с пластинки патефона. Потому, что слышится скрип металлической иглы и характерное шипение. Я открываю глаза, удивленно обозревую комнату в которой нахожусь. Довольно большое помещение, с высокими потолками и шикарной кроватью под балдахином на которой сейчас нахожусь я, собственной персоной, вызывает скорее немалое удивление. Мое последнее воспоминание, касается рыбалки на берегу Дона, сверкнувшей перед глазами молнии, которая похоже прошла сквозь меня. И сейчас, очнувшись, я ожидал наверное больничную палату, где-то в районной больнице, нежели шикарную комнату, со старинной мебелью и паркетным полом. А уж о кровати нечего и вспоминать, это явно не больничная койка с продавленным матрацем, протертым до дыр байковым одеялом, и простынями отдающими хлоркой. Все как раз наоборот, мягкая перина, и почти воздушное пуховое одеяло создающее такой комфорт, о котором не стоит и вспоминать, находясь в заштатной больничке Хмелинецкого сельсовета.

Некоторое время, еще лежу, наслаждаясь теплом и негой, и пытаясь понять, как я сюда попал, но так ничего и не придумав, откидываю одеяло и заняв сидячее положение, внимательно осматриваю комнату, заодно и разыскивая глазами свою верхнюю одежду. Тем более, что надетое на мне белье, состоящее из длинных белых кальсон, с завязочками у щиколоток, и шнурком на поясе, а также такого же цвета нательной рубахи, подсказывает скорее, что я вновь оказался в армии, именно там и выдавали такое белье. Но честно говоря, качество белья, находящегося на мне, да и обстановка в комнате, явно не соответствует армейскому быту.

Увы, ничего напоминающего обычную верхнюю одежду, я так и не обнаружил, за исключением, разве что легкого шелкового халата, небрежно наброшенного на спинку стоящего неподалеку стула, и шлепанцев, стоящих на полу, у самого ложа, пошитых из овечьей шкуры, мехом внутрь. Между тем, мой организм явно требовал оправки, и потому сидеть дальше, разглядывая, довольно интересную обстановку, явно не стоило. Поэтому, задумавшись, о чем-то постороннем, чисто на автомате, набросив на плечи халат, запахнув полы, и привычным движением затянув легкий узел пояса, вставил ступни в шлепанцы, и поднявшись со своего места, направился в сторону неприметной дверцы, притаившейся за одежным шкафом.

За дверцей оказалась туалетная комната, с умывальником, большим зеркалом и вполне приличным фаянсовым унитазом за легкой занавесочкой. Унитаз был снабжен деревянным кругом и высокой белой трубой, увенчанной массивным фаянсовым сливным бачкам, с вычурными завитушками на его боку. Вниз свисала длинная металлическая цепочка с массивной грушей, служащая для открытия клапана и слива воды. Сделав свои дела, я дернул за нее, и находящаяся в бачке вода, с сильным шумом устремилась вниз, смывая содержимое унитаза. Я же, задернув занавеску, оказался возле умывальника, где на полочке в стакане обнаружил почти новую деревянную зубную щетку с жесткой свиной щетиной, и довольно высокую стеклянную баночку с выступающим носиком, и кнопочкой поверх него. На баночке имелась обычная черно-белая наклейка с надписью латиницей: «Colgate». Слегка смочив щетку, подставил ее под выступающий носик баночки, и нажал кнопку. На щетку тут же выдавилась порция зубной пасты. Ее мятный аромат оказался до того хорош, что я с удовольствием почистил зубы, а затем прополоскал рот, и умылся.

Хотя я еще не очень понимал, где оказался, но подобное начало, мне определенно нравилось. Стоило только выбраться из туалетной комнаты, как на меня налетел сумасшедший вихрь в виде довольно молодой женщины тридцати с небольшим лет, которая буквально задушила меня в своих объятиях, одновременно с этим обрушивая на меня кучу вопросов. Причем вопросы задавались один за другим с такой скоростью, что я порой не успевал осмыслить предыдущий, как на его место становился следующий, а то и не один. От столь неожиданной атаки, у меня вдруг закружилась голова, и я слегка пошатнувшись присел на край своего ложа, и прикрыл глаза.

В этот момент услышал другой голос, принадлежащий скорее мужчине.

— Успокойся, Анечка. Из-за твоего напора, у моего племянника, похоже закружилась голова, боюсь, как бы не было рецидива. Ведь он только отошел от недавней контузии, а здесь ты со своими бесконечными вопросами.

Повернувшись на голос, увидел довольно плотного мужчину в очках, высоким лбом, пышными бакенбардами, усами и широкой окладистой бородой, выступающей вперед лопатой. Лицо смотрящего на меня человека, казалось несколько ироничным, и вместе с тем, выдавало немалый ум и образованность. В голове тут же промелькнуло что-то похожее на узнавание, вот только сколько бы я не напрягал память, так и не мог вспомнить имя этого человека, хотя он был несомненно мне знаком.

— Ну что, папенька. Я же так волнуюсь, ведь Сашенька нам не чужой человек, а тут такой конфуз с его контузией, случившийся из-за этих грязных матросов.

— Успокойся, все это в прошлом, и сама видишь, что сейчас все в порядке. Ведь так, Александр?

Только, я собирался, что-то промямлить, потому что так и не вспомнил имя мужчина, как открылась входная дверь, и появившаяся в дверном проеме женщина произнесла.

— Завтрак готов, Петр Алексеевич, велите подавать?

— Да, пожалуй, стоит перейти к столу. — ответил в мужчина, а в моем сознании тут же вспыхнуло узнавание этого человека. Передо мною явно находился князь Кропоткин Петр Алексеевич, один из основоположников Российского Анархизма, и… тут же проявилось еще одно воспоминание о том, что он является моим двоюродным дядей.

Завтрак прошел в теплой дружественной обстановке. Затем дядя, пожелал мне скорейшего выздоровления, и удалился в свой кабинет, где писал какую-то статью. Я же прошел в сад, сел на скамейку, под пышным кустом сирени, и задумался.

Стоило только попытаться обратиться к памяти бывшего владельце этого тела, как они тут же заполнили все мое сознание, и я даже схватился за голову, из-за того, что их было чересчур много. И они мелькали, настолько быстро, что я порой начинал путаться в них, не понимая к чему относятся, те или иные. Посидев некоторое время, попытался, как-то систематизировать их откладывая в сторону слишком старые, и выдвигая на первое место недавние события.

В итоге, я наконец, добрался до главного, и сумел выяснить следующее. Сейчас я находился в теле, двоюродного племянника Князя Кропоткина, одного из пламенных русских революционеров, который хоть и проповедовал Анархизм, но скорее в плане — Анархо-Коммунизма, поэтому по своим взглядам был достаточно близок к большевикам, благодаря чему, те воспринимали его, как своего сподвижника. Впрочем, это порой не мешало им раз за разом, выселять его из очередной усадьбы, которую он занимал, для себя, под предлогом организации какого-то очередного учреждения. Тем более, что если раньше Петр Алексеевич, и мог ударить кулаком по столу, отстаивая свои права, то сейчас, находясь в преклонном возрасте, все-таки ему уже было далеко за семьдесят, покорно соглашался с тем, что молодому государству победившего рабочего класса, эти особняки нужнее чем ему, и его семье. И потому почти безропотно соглашаясь с этим съезжал из очередного здания, переходя во что-то по проще.

Я в какой-то степени, тоже входил в его семью, хотя находился при нем, и, как представитель «Анархо-Синдикалистской партии», в основе которой лежала идея о том, что только революционные организации трудящихся, базирующиеся на принципах взаимопомощи и коллективного самоуправления, должны и могут способствовать построению нового, действительно справедливого общества. Какое-то время, этот принцип шел в ногу с большевиками, но последние год-два, началась чистка организаций, находящихся несколько в стороне, от основного курса партии Ленина, именно это и стало причиной моего ранения. Во время очередной зачистки реакционного крыла нашей партии, из-за разорвавшейся в комнате гранаты, я получил контузию, и меня ударной волной отбросило на стену, где я и потерял сознание. Точнее это произошло с моим предшественником, тело которого я и занял.

Члены нашей группы, при отступлении подхватили и мою бесчувственную тушку, и зная о том, что я являюсь родственником Петра Алексеевича Кропоткина, доставили меня в особняк, который служил ему временным жильем. Похоже контузия и удар о стену, оказались критическими, для настоящего Александра Владимировича Волкова, и он отошел в мир иной, а я занял его место. И я уже не удивляюсь тому, что это произошло именно в пятницу, тринадцатого августа 1920 года. Воистину, это роковой день для меня. И сейчас, когда память предшественника, прочно устоялась в моем сознании, в моей голове нарисовались, чисто русские вопросы: Кто виноват, и что делать?

Честно говоря, никогда в жизни, я не чувствовал себя анархистом, и уж тем более не стоял на коммунистической платформе, прекрасно понимая разницу между лозунгами и действительностью, из-за чего однажды, чуть не поплатился будущим дипломом, сцепившись в словесной драке со школьным историком, едва не поставившим мне крест, на учебе в техникуме. Двойка по политэкономии в те годы, автоматом исключила бы меня и учебного заведения, потому как считалось, что это основной предмет, стоящий даже выше профессиональных навыков. Ругать советскую власть всегда было чревато.

Сейчас, когда я оказался в теле анархиста-синдикалиста, прекрасно понимал, что довольно скоро, эти убеждения, или скорее членство в этой организации, сведут меня в могилу. Можно сказать, что даже сейчас, я жив только благодаря тому, что являюсь родственником князя, который считается пламенным русским революционером, личным другом Владимира Ильича Ленина и Анатолия Васильевича Луначарского. Но довольно скоро, через какие-то полгода, насколько я помню, Петр Алексеевич отойдет в мир иной, и я останусь без покровителя. Что произойдет потом, даже подумать страшно.

Впрочем, задумавшись об этом, я вдруг вспомнил, что еще совсем недавно, мой предшественник был слушателем философского факультета Парижского Университета в Сорбонне. Вдобавок ко всему, у меня имеется вполне официальный французский паспорт, по которому я в любой момент, смогу покинуть ставшую такой негостеприимной Россию, и отправиться в Европу, или куда-то еще. Вдобавок ко всему, вдруг оказалось, что в моей памяти вдруг оказались кроме русского языка, еще некоторые европейские наречия. Я оказывается прекрасно говорю, пишу и читаю по-французски, прекрасно знаю английский, причем не на бытовом уровне, как это было перед перемещением сюда, а вполне свободно. Чуть хуже с немецки, хотя объясниться смогу и на нем, плюс в памяти сохранился и древнегреческий, как пережиток гимназии, где этот язык изучался, чуть ли не с начальных классов. Могу свободно поддерживать беседу, на любом из этих языков, а когда-то в юности даже сочинял стихи на французском языке. В памяти промелькнули занятия связанные с игрой на рояле. Но как-то совсем мельком. Так или иначе, чувствуется всестороннеее, классическое дворянское образование. Оно и не мудрено, если дядюшка князь, то племянник тоже должен иметь хъоть какой-то титул, и что-то мне подсказывает, что отец, разумеется местный был графом. Вт только почму я говорю о нем в прошлом времени, пока не понятно, хотя мне кажется что тот до сих пор жив.

Со средствами правда дела оказались не столь блестящими, как со всем остальным. Какая-то часть средств, оставшаяся со времени учебы, разумеется имеется на счетах французского банка, но это такая мелочь, о которой не стоит и вспоминать. Впрочем, в пригороде Парижа, имеется квартира, купленная на мое имя еще моим отцом, и в общем-то она стоит достаточно дорого, и при необходимости ее вполне можно будет продать. И где-то совсем на задворках сознания, мелькала мысль о припрятанной довольно крупной сумме денег. Правда где именно они находились, я убей не помнил. Разве что мелькала мысль о том, что именно они и стали причиной моего появления здесь в России, в семье князя Кропоткина.

А, самое главное, и это стало для меня настоящим шоком, вдруг выяснилось, что это совсем не мой мир. И если некоторые события еще и совпадают с линией моего мира, то другие имеют сильные отличия от него. Оказалось, что дворянские и боярские роды этого мира, практически все поголовно владеют магией. Например, князь Кропоткин, в семье которого я сейчас нахожусь, ярко выраженный огневик. Что в общем-то немудрено, учитывая то, что он ведет свой род от Рюриковичей, которые все поголовно владели этой силой. Сейчас с возрастом его дар несколько ослаб, все же сказалась долгая эмиграция, оторванность от родных мест, источников силы, и прочих факторов, но даже в сейчас в семидесятисемилетнем возрасте, он способен, легко розжечь огонь в камине, находясь десятке шагов от него, или же отправить шагов на сто сгусток плазмы размером с теннисный мяч. Большого вреда это не причинит, но довольно большую дыру прожечь сможет. Несколько позже, сам был свидетелем того, как он напугал местных уголовников, решивших поживиться в нашей усадьбе, заставив их бежать сломя голову, и напоследок снеся полметра каменного забора сгустком плазмы.

Я к сожалению, отношусь к несколько другому роду, являясь всего лишь его двоюродным племянником, по матери князя, но как выяснилось, тоже обладаю некоторым навыком хотя и довольно слабым. Я менталист с уклоном в эмпатию. То есть я хорошо чувствую эмоции окружающих меня людей, и могу в какой-то степени влиять на них, на некоторых довольно сильно, и немного читать чужие мысли. Правда для этого мне нужно находиться рядом с этим человеком, и для лучшего понимания касаться хотя бы кончиками пальцев любой открытой части его тела. Могу примерно раз в день использовать силу внушения, чем-то похожую на гипноз, правда после этого довольно быстро слабею, и мне требуется срочно восполнить потраченную энергию. Когда-то судя по памяти предшественника, для этого мною использовался семейный перстень, с зачарованным камнем силы, где он находится сейчас, не имею понятия. Впрочем, хороший обед или кружка чая с сахаром, вполне восполняет мои силы, пусть не до прежнего уровня, но хотя бы позволяет чувствовать себя, вполне прилично, и даже при необходимости дать физический отпор, правда магию лучше все-таки не применять.

Ах да, еще я могу видеть линии силы, впрочем, это можно сказать доступно практически всем одаренным. Правда, как именно их видит кто-то другой я не знаю, да и, наверное, у каждого свое видение этих сил. Да и честно говоря это знание, скорее результат воспоминаний, сам я пока не пытался, активировать этот дар, прямо скажем очень невеликий, но так или иначе подтверждающий мою причастность к дворянскому роду, хотя никакого толку от этого причастия, я не нахожу. Тем более сейчас, когда в России творится непонятно что.

Следующую неделю, я приходил в себя, и тщательно прорабатывал варианты побега из России. Это мой предшественник, судя по воспоминаниям, представлялся мне, идейным анархистом, я же совсем не разделял его взглядов, хотя именно сейчас, мне приходилось показывать совсем иное. Оно и понятно, находясь в семье опытных магов, попробуй я вести себя иначе, и сразу же обнаружат подмену. А здесь, как я понял, подобное замещение личностей, далеко не редкость. Не скажу, чтобы обыденность, но тем не менее за что-то сверхъестественное это не принимают. Самое же паршивое, состоит в том, что заподозрив, подобное происшествие, сразу же подвергают подозреваемого экзорцизму, и меня спасает наверное только мой собственный дар менталиста, препятствующий прочтению моей памяти. Но так или иначе, задерживаться здесь дольше необходимого я не хочу, и потому основательно готовлюсь к побегу.

К сентябрю, я уже окончательно поправился и вновь включился в работу, в основном выполняя поручения, руководства своей ячейки, исполняя обязанности курьера, действуя между ней, московским руководством большевиков, и моим влиятельным дядей Петром Алексеевичем Кропоткиным, кропающим очередную старью для газеты, или выжимку материалов съездов для кого-то еще.

Девятого сентября 1920 года, в Леонтьевском переулке Москвы, прогремел взрыв — террористический акт, был совершён группой анархистов с целью уничтожения руководства московского комитета РКП(б). В результате взрыва брошенной террористом Соболевым Петром Ефимовичем, бомбы погибли двенадцать человек, ещё около семидесяти получили ранения. Наша ячейка, тут же выступила с заявлением о том, что в деле была замешана анархистская группировка «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан», выступающая за отрицание любой власти и введение анархических договорных союзов рабочих и крестьян. Мне как одному из представителей анархистов-синдикалистов, пришлось принять участие в расследовании происшествия, и неожиданно для себя, я оказался в одном из особняков, принадлежащих «Повстанческому комитету», как раз в тот момент, когда его окружили чекисты.

Находящийся в тот момент в здании организатор теракта Казимир Ковалевич и бомбометатель Пётр Соболев, сразу же организовали оборону особняка, и мне не оставалось ничего иного, как принять в ней участие. Впрочем, довольно скоро стало понятно, что живым уйти оттуда никому не дадут, вскоре чекисты притащили трехдюймовую пушку, и начали обстрел особняка шрапнелью, не щадя никого. В какой-то момент, я вдруг заметил, как Петр Соболев вдруг сорвался со своего места, и покинув обороняющихся спустился по лестнице вниз, а затем перешел в подвал. Его действия явно говорили о том, что он хочет сбежать, и похоже знает, как это сделать. Мне тоже не было никакого резона погибать непонятно за чьи идеалы, и поэтому, я сразу же двинулся за ним.

В подвале особняка, куда я спустился за ним, вдруг обнаружил Петра Ефимовича, стоящего на коленях возле распахнутого сейфа, набивающего солдатский вещмешок, извлекаемыми из хранилища, ценными бумагами и драгоценностями. В свете керосиновой лампы, стоящей возле него, зрелище собравшегося сбежать террориста, вдобавок ко всему, решившего ограбить собственных товарищей в то время как те, держат оборону особняка, выглядело ужасающе.

В какой-то момент, Соболев похоже услышал какой-то звук, и тут же попытался, подхватить наган, собираясь направить его на меня. Но я оказался быстрее. Несколько выстрелов произведенных в его сторону, оборвали его жизнь, а я вдруг на мгновение задумался о том, что имеющиеся здесь ценности, наверняка послужат доброму делу, хотя бы в отношении меня. Ведь по сути, я хоть и выступал в качестве анархиста, но являлся членом другой ячейки, и прибыл сюда, как раз для того, чтобы убедить главу «революционных партизан» выдать главных зачинщиков теракта, и тем самым обеспечить хоть какое-то алиби в отношении остальных партий. И принял участие в обороне, только поняв, что живым уйти мне не удастся.

Сейчас, находясь в подвале, шанс вырваться отсюда, засиял с новой силой. Поэтому уже ни мгновения не сомневаясь, я подхватил набитый драгоценностями заплечный мешок, завязал горловину, в другую руку керосиновую лампу, и тут же нырнул в заботливо приоткрытую крышку канализационного люка, находящегося здесь же в подвале. Похоже убитый мною Петр Соболев, собирался воспользоваться именно им. Уже находясь в стволе шахты, задвинул крышку на место, когда вдруг послышался топот ног, выстрелы, а я, задвинув крышку на место, спустился до подземных тоннелей, и со всех ног пустился бежать по одному из них.

Бежал я довольно долго, ориентируясь скорее благодаря свету керосиновой лампы, и совсем не обращая внимание на заплечный мешок, который оказался все-таки достаточно тяжел. Окончательно запыхавшись, я остановился, постарался слегка прийти в себя, а после начал разыскивать очередную шахту, чтобы покинуть не очень гостеприимное место, московских подземелий. И вскоре, такая шахта нашлась. Кое-как, срываясь со склизких и порой насквозь проржавевших металлических ступеней, вделанных в боковую стенку шахты, я сумел подняться наверх, и выползти наружу, оказавшись в одном из московских переулков. Задвинув за собой крышку люка, а погасил фонарь и пройдя два десятка шагов, сунул его в одну из мусорных урн, попавшихся на моем пути. Затем выйдя на центральную улицу, поймал извозчика, и сказал отвезти меня к дому Петра Алексеевича.

Последнее время, после того, как моему дядюшке приехал один знакомый, и они занялись подготовкой какого-то доклада, к проходящему в данный момент II Съезду Коммунистического Интернационала, который начался в Петрограде, и вскоре должен был переместиться в Москву, я переселился во флигель, имеющий отдельный вход, и потому сейчас практически не рисковал нарваться на чье-то любопытство. К тому же я довольно часто возвращался поздно вечером, и домочадцы к этому давно привыкли.

Зайдя во флигель, бросил мешок на пол, затем выйдя обратно во двор, первым делом скинул с себя шинель, весьма нелицеприятно попахивающую из-за моего недавнего нахождения в московских подземельях, извлек из ее кармана наган, затем свернул шинель в скатку, перевязав ее ремнем и быстренько добежав до забора, перебросил ее через него, не без основания надеясь на то, что уже максимум через четверть часа, ее обязательно подберут. Затем вернувшись обратно во флигель, разделся, и прошел в туалетную комнату, где сразу же влез в ванную. Прислуга, знающая о том, что я возвращаюсь довольно поздно, всегда разогревала котел к вечеру, чтобы я мог по возвращению принять ванну. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Прекрасно помывшись, я не одеваясь прошел в комнату, зажег настольную лампу, и решил посмотреть, что же мне досталось в подхваченном вещевом мешке. Здесь было на что положить взгляд. Одних только английских фунтов было больше пятидесяти тысяч банкнотами, то есть их было вполне достаточно для того, чтобы я больше не задерживался здесь, а как можно быстрее покинул это место. Кроме фунтов имелись и французские франки, а также довольно много золотых изделий, одних только «Империалов» — золотых Николаевских монет 1895−96 годов было больше пары сотен штук, не говоря уже о украшениях, кольцах, колье, браслетов и тому подобного. Весь вид украшений явно говорил за то, что это не дешевый ширпотреб, экспроприированный в какой-нибудь ювелирной лавке, а настоящие фамильные украшения, изъятые в сейфах особняков, ранее принадлежащих, аристократии. Рисоваться с ними, в том же Париже было бы смертельно опасно, но и бросать их здесь, тоже душила жаба. В итоге я переложил все их в свой саквояж, который в итоге потянул почти на восемь килограммов, а сам саквояж, уложил в солдатский вщмешок, чтобы не привлекать к нему внимания. Кроме того туда же легли кое-какие тряпки, для создания объема, и я решил, что этого достаточно.

Рассиживать после всего случившегося этим вечером, было бы не лучшим выбором. Если кто-то из оборонявшихся в здании окажется живым, то наверняка вспомнит и обо мне, и, следовательно, о разграбленном сейфе в подвале. И тогда, никакое родство с князем Кропоткиным, меня не спасет. Да он первый откажется от такого родства и выставит меня из дома, не особенно разбираясь в причинах. Значит засиживаться не стоит. Уложив поверх вещмешка, пару белья, полотенце, и предметы личной гигиены, переоделся, взял с собой все необходимые документы и деньги, выбрался на улицу, где довольно скоро поймал извозчика и приказал ему отвезти меня на вокзал. Здесь спокойно приобрел билет до Петрограда, и уже через какой-то час, заняв свое место в купейном вагоне, устраивался на диване, следуя в Северную столицу. Другого пути, выбраться за рубеж сейчас не существовало. Да и этот был довольно сомнительным, но там хотя бы существовала, хоть какая-то надежда, на благополучный исход.