Обратно я ехал не с Колывановым.

Петро отправился из Одессы за каким-то грузом, а меня подсадили в другую полуторку, к незнакомому водителю — коренастому пожилому дядьке лет пятидесяти с руками, похожими на два корневища. За всю дорогу он произнёс ровно две фразы, и первая была: «Садитесь, товарищ краском», вторая «Я Никола».

— Значит, тезки — сделал выводя я и ответа не получил

К полудню погода сильно поменялась. С моря поднялся стылый ветер, натащил низкие рваные тучи, и они шли над степью так близко к земле, что казалось — задевают телеграфные столбы. Сеял мелкий дождь, нудный, бесконечный. Стекло запотевало, дворник — единственный, со стороны водителя — скрипел и больше размазывал, чем очищал.

Но на душе у меня было светло.

Вот такая арифметика: снаружи серо, мокро и холодно, впереди сто десять вёрст раскисшей дороги и куча проблем, а внутри — тепло и сухо.

Я смотрел на плывущую мимо степь и вспоминал кусками вчерашний вечер и ночь, вразнобой.

Как Зоя вдруг поднялась, когда бутылка кончилась, а чайник давно выкипел, и потянула меня за руку: пойдём. Как шла впереди по тёмному цеху — уверенно, не спотыкаясь, эту дорогу она знала на память. «Осторожно, тут кабель».

Как мы зашли в такой же темный павильон «Дочери партизана». Хата стояла посреди огромного чёрного пространства одна: белое пятно стены, тень стрехи, чёрный провал окошка.

Внутри было всё. Не только печка с той самой трещиной наискось — вся комната: лавка, стол под рушником, сундук, половицы. И кровать. Настоящая деревенская кровать, с горой подушек, с лоскутным одеялом.

— Это реквизит, — сказала она шёпотом, и почему-то именно от этого шёпота у меня пересохло в горле. — Всё настоящее. Из сёл свозили.

Дверь в хату была тоже настоящей, из старого дерева, и закрылась тихо. Я задвинул защелку, потянул Зою к кровати.

Полуторку тряхнуло, я стукнулся плечом о стойку и вернулся в промозглое утро.

Зоя оказалась девушкой. Я этого не ожидал и, честно говоря, испугался — тем коротким, растерянным испугом, когда понимаешь, что вот сейчас всё зависит от тебя и что испортить очень легко. На ласки она отвечала стесняясь, раздевать ее пришлось долго, воюя за каждый предмет гардероба. Сначала на пол упал комбез, потом удалось снять блузку. Больше всего возни доставил бюстгальтер, пуговицы которого я никак не мог расстегнуть. Еще порадовался, что крючков нет. Но шикарная упругая грудь с маленькими розовыми сосками окупила все. Как только я до нее добрался и стал ласкать, Зоя окончательно поплыла. Смешные белые панталончики она снимала уже самa.

Сначала ей было больно, и она замерла, вцепившись мне в плечо, и сказала: подожди. Я ждал.

А потом… потом это была уже совсем не та Зоя, которая стеснялась и пыталась убрать мои руки. Совсем другая! Страстная и отзывчивая. Она хотела попробовать все!

Уснули под утро, в темноте, под лоскутным одеялом, и я помню, как она пристроила голову мне на плечо и что-то бормотала уже сквозь сон — про то, что печку опять придётся подмазывать.

Разбудил нас грохот ведра.

Я открыл глаза и первые секунды не понимал вообще ничего: белёная стена, соломенная стреха, серый мутный свет откуда-то сверху, — а за стеной ходили, гремели и переговаривались.

Это оказались уборщицы. Две тётки. Пришли мыть павильон и обсуждали, кто вчера напился на празднике, повсюду куча бутылок и что за это все будет от начальства.

Зоя проснулась мгновенно, села, зажала мне рот ладонью — совершенно напрасно, я и так молчал, — и глаза у неё были круглые. Одевались мы в полной тишине и в кромешной панике, и это было, пожалуй, самое смешное, что случилось со мной в игре: командир взвода Рабоче-Крестьянской Красной Армии на карачках ползёт из декорации, придерживая сапоги в руках.

Ушли мы через черный ход— тётки нас не заметили. Или сделали вид — тут я не поручусь.

Во дворе было сыро и ветрено, начинало сереть, и всё волшебство закончилось ровно в ту секунду, как мы вышли на воздух.

— Мама! — ахнула Зоя.

— Что мама?

— Я ее не предупредила. Вообще ничего не сказала о свидании и о тебе. — Она стояла, обхватив себя руками, и лицо у неё было уже не сонное, а взрослое и виноватое. — Она небось всю ночь не спала, Коля. Она в милицию пойдёт. Она уже, наверное, ходила.

— Скажи, что задержалась на работе. Срочная сдача объекта. А телефон был занят.

— Так и скажу. — Она попыталась усмехнуться, не вышло. — Только она не поверит.

Прощались мы скомканно и торопливо. Она всё оглядывалась в сторону проходной, я всё смотрел на часы — полуторка уходила в восемь, и опоздать я не мог никак. Ни поцелуя нормального, ни слов нормальных.

— Я буду звонить.

— На работу!

— Знаю.

— Коля. — Она вдруг взяла меня за отворот шинели, притянула, посмотрела снизу вверх. — Ты только звони, хорошо?

— Хорошо.

И побежала. Через двор, к цеху, в своём комбинезоне, зябко ссутулившись под начинающимся дождём.

А я пошёл к воротам, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые с ночи ничуть не изменились.

* * *

Дорогу размыло на полупути.

Почти сразу полуторка влезла в глинистую жижу передними колёсами, тявкнула мотором и села. Водитель покачался туда-сюда, побуксовал, бесполезно. Посидел повздыхал и сказал третью фразу за поездку:

— Надо толкать.

Толкали мы её полчаса. Точнее, толкал я, а он газовал, и жидкая глина летела из-под колёс прямо в меня. Потом мы подкладывали ветки. Потом снова толкали. Я уже хотел предложить дождаться попутки, перекусить, но тут дорожный бог снизошел до нас.

Вытолкали.

Дальше шофер вёл также молча, а я сидел рядом, чувствуя, как глина застывает на шинели коркой, и всё равно улыбался, как дурак. Зоя! Любовь нечаянно нагрянет, когда ее уже не ждешь…

* * *

В полк мы приползли к обеду.

Я вылез из кабины у штаба — в шинели, ставшей на два тона темнее и на пуд тяжелее, в сапогах, которые уже не различались как сапоги, с подтёками на лице.

И тут же, у крыльца, столкнулся с Олейниковым. Что такое невезет и как с этим бороться…

Комполка был явно не в духе. Радикулит его, судя по походке, отпустил, а вот настроение лучше явно не стало.

Он посмотрел на меня.

Потом ещё раз.

— Ковалёв.

— Товарищ командир полка, командир взвода Ковалёв из увольнения прибыл!

— Это ты Ковалёв? — Олейников медленно обошёл меня кругом. — Ты на кого похож, а? Ты у меня командир взвода или ты у меня чучело огородное?

— Виноват. Машина забуксовала, толкал.

— Толкал он. — Комполка остановился прямо передо мной. — Я тебя, Ковалёв, третьего дня перед комдивом показывал. С гордостью показывал! А ты у меня по гарнизону в таком виде разгуливаешь среди бела дня, на глазах у всего личного состава. Тебя бойцы твои сейчас видят? Видят! И что они думают? Они думают: вот идёт наш командир, вот с него и пример!

— Виноват, товарищ командир полка.

— Чтоб через час был как из бани! — Он ткнул пальцем мне в грудь и тут же брезгливо вытер палец о полу. — Шинель почистить, сапоги надраить, фуражку тоже.

— Есть.

Он двинулся было дальше и через два шага обернулся.

— Хоть съездил-то хорошо?

Я подумал секунду.

— Так точно, товарищ командир полка. Отлично съездил.

— Ну хоть что-то, — буркнул Олейников и ушёл.

Удивительно, но дебафа система с комполка не дала.

* * *

Расположение Олейникова я вернул быстрее, чем потерял, и не своими заслугами, а благодаря взводу.

Автоматы пришли на следующий день и я тут же запустил бойцов тренироваться с ними.

Шесть ППД в заводской смазке, шесть рожковых магазинов к ним и наставление. Я вскрывал ящик с чувством ребёнка под ёлкой и, если честно, слегка разочаровался.

Автомат был тяжёлым. Почти четыре килограмма без патронов, а с полным рожком — под пять, и вся эта масса собрана из фрезерованного железа и хорошего дерева, как охотничье ружьё для состоятельного человека. Красиво. Дорого. Совершенно не для войны, где таких надо миллионы.

Зато порадовал рожок. Я то боялся, что пришлют с «бубном», ан нет, Ковровский завод выпускал сразу правильный вариант. Осталось только придумать разгрузку и пихать их сразу несколько штук на грудь в качестве «недобронника». Все какая-никакая защита.

Зато когда мы вышли на стрельбище — я всё понял.

Первую очередь дал сам. Тридцать шагов, поясная фигура. Короткая, патронов на пять.

И фигуры не стало.

Не «попал в фигуру» — не стало фанеры на месте фигуры. За полсекунды. То, на что стрелку с трёхлинейкой нужно было пять выстрелов, пять перезарядок затвором и полминуты, автомат сделал одним нажатием.

Взвод стоял и молчал.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда тренируемся до упора.

Патронов я не жалел. Три дня подряд стреляли с утра до обеда, потому что автомат — оружие, которое нельзя выучить теоретически: пока не почувствуешь, как его тянет вверх и вправо на длинной очереди, как стрелять короткими очередями, с отсечкой, ты не стрелок, а транжира. Старшина придумал, тому чего в наставлении не было, — считать вслух. Раз-два-три, стоп. Раз-два-три, стоп. Потому что в бою человек зажимает спуск и высаживает весь рожок в белый свет за четыре секунды, а потом семь минут набивает новый и умирает.

К концу недели весь взвод научился работать короткими очередями, даже потренировались стрелять в движении. Система мне выдала новый уровень стрелковой подготовки и бесполезную ачивку «Меткий глаз» с полезным советом записать на окружные соревнования летом.

Лучшими во взводе оказались — Цыганков и, неожиданно, Вербицкий — укладывали три пули из трёх в силуэт с пятидесяти шагов.

А потом из полковой мастерской пришли снайперские винтовки.

Ткач принёс их сам, завёрнутые в чистую холстину, и разворачивал так торжественно, будто вносил знамя. Две трёхлинейки: специально изогнутая книзу рукоятка затвора, кронштейн на боковой планке, на кронштейне — короткая толстая трубка прицела ПЕ.

— Пристреляны, товарищ командир. Мастер говорит, бой хороший. Я сам смотрел.

Тут же встал вопрос, кому их дать.

Я думал, что отдам Селивёрстову — он был лучшим стрелком во взводе из Мосинки. Но с оптикой у него не пошло. То есть стрелял он по-преженму прилично, но не лучше, чем без неё: сказалось то, что он привык бить по-охотничьи, навскидку, чуйкой, а оптика требует другого — терпения, дыхания, расчёта. Он злился, дёргал спуск и портил сам себе все дело.

Зато выяснилось следующее.

Первым оказался с ПЕ украинец, Гриценко Опанас — рябой красноармеец из второго отделения, которого я до этого вообще не выделял. Он лёг с винтовкой, полежал минуты две, ничего не трогая, потом сделал пять выстрелов на четырёхсот метров и выбил четыре в грудную фигуру. Я спросил, где он стрелял раньше. Ответил: нигде, товарищ командир, только в полку научился.

Вторым — и вот это было совсем неожиданно — Звонарёв. Худой, дёрганый, ниже всех ростом во взводе. С пятисот метров он положил три из пяти в грудную, а на трёхсот — пять из пяти, причём кучно, в ладонь.

Норматив из наставления тридцать третьего года, которое я к тому времени изучил до дыр, требовал от снайпера поражать ручной пулемёт с восьмисот метров не более чем со второго выстрела. До восьмисот нам было далеко. Но с трёхсот и четырёхсот эти двое к концу недели работали чище, чем я мог рассчитывать.

Я велел Фомину подобрать вторые номера снайперам. Из тех, что были вверху списка лучших стрелков. И тренироваться уже двойками. А себе сделал зарубку в памяти. Поговорить с Зоей насчет маскировки. Небось смогут отшить в цеху маскхалаты с зелеными лоскутами, мочалом и лыком? Это для лета. Для зимы нужен был белый, с теплой подкладкой.

* * *

Олейников заявился на стрельбище сам, без приглашения — видимо, донесли.

Постоял, посмотрел, как Гриценко работает с четырёхсот. Взял бинокль. Посмотрел на мишени.

— Кто это? — спросил он у меня, кивая на снайпера.

— Опанас Гриценко, товарищ командир полка. Второе отделение.

— Понятно. Надо поощрить. Опуском или еще как.

— Есть поощрить, — согласился я. — Руки у него золотые. Товарищ комполка, а это правда, что вы на аэродром Школьный собираетесь, на совещание?

— Кто сказал? — напрягся Олейников

— В дивизии сказали. Мол, маневры нас ожидают.

— Возьмите меня с собой! — взмолился я

— Зачем?

— По дороге расскажу. Клянусь, орденами все обернется!

— Ну раз орденами…

Репу с Олейниковым я уже прокачал настолько, что тот согласился. Велел быть у штаба завтра в восемь.

* * *

Поехали на его эмке, вдвоём с водителем, и всю дорогу комполка меня пытал.

Начал я с того, что взвод по своей задаче должен работать в отрыве от своих, за передним краем. Про то, что попасть туда пешком — это ночь ползком через боевое охранение, минные поля и посты, и половина шансов не дойти, а обратно с грузом, ранеными и с погоней — ещё меньше. И про то, что есть другой способ: подняться в самолёт и через час оказаться там, куда пешком идти трое суток.

Олейников слушал, глядя на дорогу.

— Значит, парашюты.

— Значит, парашюты.

— А ты знаешь, сколько человек в дивизии прыгало с парашютом? — спросил он.

— Сколько?

— Ни одного!. — Он помолчал. — Ковалёв, ты мне вот что скажи. Ты своих ребят обучаешь рукопашке — хорошо, я одобрил. Взрывному делу — это вам по военной специальности полагается, да и Зотов доволен. Снайперов ты мне считай сделал — молодец, я перед комдивом теперь в шоколаде. Ты автоматы почти освоил! Теперь тебе неба захотелось. — Он повернулся ко мне. — А не выйдет из тебя, часом, и жнец, и швец, и на дуде игрец? Который всё умеет по чуть-чуть, а толком ничего?

Возразить было нечего. Он был прав — по всякой нормальной логике мирного времени он был совершенно прав.

— Товарищ командир полка, разрешите не согласиться.

— Разрешаю.

— Мой взвод не рота и не полк. Нас сорок человек, и у нас нет ни артиллерии, ни поддержки. Всё, что у нас есть, — то, что мы умеем. Это во-первых. И то, что мы на себе унесём. Это во-вторых. Обычному красноармейцу хватает одного дела и делать его хорошо, потому что за него думают полк и дивизия. А за моих сорок думать некому: их выкинут — и всё, дальше сами. Значит, каждый из них должен уметь то, что в стрелковой роте распределено на сорок человек. Иначе мы просто не вернёмся.

Олейников молчал долго.

— Складно говоришь, — сказал он наконец. — Ладно. Прыгать я тебе запретить не могу, это твоё дело и Разведупра. Но людей своих ты мне угробишь — отвечать буду я. Понял?

— Понял.

— Эх, подведешь ты меня под монастырь…