— Товарищ Ковалёв! — Ставриди помахал передо мной рукой — Ты уснул?

Пока я размышлял над судьбой семьи, собрание уже закончилось, все начали расходиться.

— Вот здесь подпиши — Ставриди уже тянул мне лист и перьевую ручку, довольный, как кот. — От Кировского полка.

Я ткнул перо в чернильницу, расписался. Почерк у меня был хороший — «Каллиграф» никуда не делся.

— Спасибо, выручил. — Он аккуратно промокнул подпись. — Надолго в Одессу?

— До завтра.

— Заходи, если что. — Ставриди спрятал лист в синюю папку. — Поможем молодым комсомольцам полка в любом вопросе!

Он улыбнулся и пошёл к президиуму — быстрый, ладный, деловитый.

А я, размышляя насчет помощи Ставриди с беременными подружками, вышел на улицу, где пахло морем и жареной рыбой. И тут же меня скрутило.

Живот подвело так, что я даже приостановился у крыльца. Последний раз я ел утром, в Тирасполе, в шесть, — кашу с чаем, наспех, перед выездом. Потом сто с лишним вёрст в полуторке, потом штаб, потом собрание с резолюцией. Я посмотрел на час — времени было около двух.

Здоровье: 8 из 9. Восстановление — после приёма пищи.

Спасибо, кэп. Я бы без плашки не понял.

Проще всего было вернуться к Гуляеву и попросить талоны в штабную столовую. Мне бы дали, вопрос секундный. Только представил я кислое лицо начальника разведотдела, потом казенную еду, — и не пошёл.

Потому что у меня, вообще-то, были деньги. И довольно много. Не Корейко, конечно, но поесть хватит.

Я отошёл за угол, в подворотню, и посчитал. Шестьсот одиннадцать рублей было. Оставалось около пятисот восьмидесяти. Плюс из них я твёрдо решил отложить триста на перевод в Астрахань, значит, свободных — двести восемьдесят.

Двести восемьдесят рублей. При том, что мать в сетевязальном цеху зарабатывает восемьдесят четыре в месяц. А у меня еще и приходы будет. Оклад командира взвода, без всяких надбавок, доплат — 275 рублей в месяц. Ладно, с меня что-то вычтут за подписку на газеты и журналы. Жилье казенное, еда тоже. Форму выдают. На что тратиться? На руки останется прилично.

И тут я услышал: — Пирожки! Горячие! С ливером, с капустой!

Спасибо Код, как раз вовремя!

Пирожки нашлись через сорок шагов: тётка с лотком на ремне, в белом халате поверх пальто, в белой косынке.

— С чем не отравлюсь? С капустой?

Тётка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством.

— Товарищ военный. Я двадцать лет торгую!

Логика была железная. Я купил два с капустой — по опасливости, потому что ливером — это ставить на себе эксперимент. Пирожки были горячие, тесто чуть сырое внутри, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее.

Потом купил третий.

Дальше, на углу у рынка, мальчишка лет двенадцати торговал с жаровни печёной картошкой. Чёрные, обугленные бока, внутри — рассыпчатое, горячее, с солью из бумажного фунтика.

— Три штуки.

— Пятиалтынный, товарищ краском.

Я взял три и ел их, перекидывая с ладони на ладонь, обжигаясь и дуя. У жаровни грелись ещё двое таких же мальчишек и старик с газетой.

Здоровье: 9 из 9.

Вот и хорошо. Дёшево же меня починить, если подумать: три пирожка и картошка за копейки.

А потом я вышел на площадь и увидел пивную бочку.

Она стояла у стены, на подставке, при ней — краснолицый мужик в фартуке, при кружках, при мокрой тряпке, и очередь человек в десять.

Настоящее живое пиво, которого я не пил… а я его вообще пил? Даже сосчитать уже сложно. Тут месяц, там три…

Заполировать пирожки кружкой холодного — идея показалась мне до слёз разумной. Я даже шагнул в очередь, узнал насчет свежести и цен. 60 копеек кружка, все брали сразу несколько. Ибо в очереди были опасения, что разбавленное. Что краснолицый громко опровергал.

А потом я задумался.

Через три часа я должен предстать перед девушкой, к которой ехал сто десять вёрст, которую не видел полмесяца и которая, между прочим, живёт с матерью, а та военных не жалует. И вот я явлюсь сразу с запашком.

Прекрасное первое впечатление. Особенно если она потом расскажет матери.

Я вышел из очереди под насмешливым взглядом мужика в фартуке — он такое, видно, наблюдал ежедневно.

— Не будешь, командир?

— Не буду. Свидание.

— А-а. — Он понимающе кивнул и качнул головой в сторону. — Тогда вон, у Дунькиной тележки, квас. Он тоже холодный.

Тот был замечательный. Холодный, кислый, с ледяной крошкой в кружке, и от него ломило зубы. Я выпил две.

* * *

До нашей встречи с Зоей в шесть оставалось два часа, и я потратил их на дело, к которому оказался совершенно не готов.

Вопрос стоял так: с чем идут к советской девушке?

В моё время всё было просто: заходишь в круглосуточный, берёшь букет в целлофане, бутылку красного, пачку презиков и никто не удивляется. Тут круглосуточных не было. Тут вообще ничего не было в том смысле, в каком я привык.

На углу Дерибасовской и какого-то переулка сидела бабка с ведром. В ведре стояли подснежники — мелкие, штук сорок, перевязанные по пять ниткой.

— Почём?

— Полтинник пучок, — сказала бабка, не глядя. — Три — рупь двадцать.

— Давайте три.

— Вам завернуть или так понесёте, кавалер?

Она смотрела на меня с той спокойной насмешкой, с какой пожилые женщины смотрят на молодых мужчин, делающих очевидные вещи. Я сказал, что заверну сам, и она хмыкнула.

Дальше был вопрос посерьёзнее.

Коммерческий магазин на Пушкинской я нашёл по витрине — там за стеклом лежало то, чего в полковой лавке не бывало никогда: балык, шоколад, консервы с иностранными наклейками. И бутылки. Продавец в чистом фартуке, нарукавниках проследил мой взгляд.

— Шампанское интересует?

— Интересует.

— Абрау-Дюрсо. — Он снял бутылку с полки бережно, как ребёнка, и повернул этикеткой ко мне. — Погреба удельного ведомства, ещё те запасы. Настоящее.

— Сколько?

Он назвал цену.

Я не то чтобы поперхнулся, но пауза вышла заметная. Ничего себе расценки…

С другой стороны, на что мне копить? На старость в игре, из которой я, может, вообще не выйду?

— Беру. И заверните балык, шоколад…

Продавец завернул все в бумагу перевязал бечёвкой и подал мне с уважением человека, знающего, что покупают такое не для себя.

Так я и шёл по Одессе: в расстегнутой шинели, со свертком под мышкой и с тремя пучками подснежников, завёрнутыми в газету «Правда» за второе марта, второй полосой наружу — той самой, где про тайное голосование.

По дороге я поймал себя на том, что репетирую первую фразу. Уже раз пятый.

* * *

Кинофабрика находилась на Французском бульваре, и туда я поехал трамваем.

Одесса готовилась к празднику. Международный женский день оказался вовсе не тем, к чему я привык, — никаких мимоз, никаких открыток с тюльпанами. Это был день политический, боевой, с кумачом и лозунгами. На фасадах домов домов висели плакаты: работница в красной косынке шагала куда-то, сжимая в руке книгу, а из-под её сапога уползало что-то мелкое и, надо думать, буржуазное. Поперёк улицы тянулась полоса материи: «Привет женщине-ударнице, активной строительнице коммунизма!» У проходной завода стояла толпа, играл духовой оркестр — фальшиво, зато с чувством, — и кто-то с крыльца читал доклад в жестяной рупор, а слов было не разобрать.

Трамвай тащился, звенел, вбирал и выпускал народ. Женщины ехали принаряженные — не в новом, а в лучшем из старого: чистые платки, брошки, у одной на груди значок ГТО, надраенный до блеска. Пахло весной, морем и жареной кефалью. У Привоза торговали ранней зеленью, бычками в тазах и теми же поникшими подснежниками, что и я купил на углу.

Разговоры были большей частью о том, где какой митинг был или будет, кто получил какой праздничный заказ и что в нем. Я стоял на задней площадке, придерживая свёрток, подснежники, и вспоминал свой последний телефонный разговор с Зоей.

Это было неделю назад, на узле связи, и хуже условий для личного разговора не придумаешь. Зарубин, добрая душа, дал мне линию и деликатно свалил. Ступин тоже ушел курить. Но в самой Одессе…

— Зоя? Это Ковалёв. Николай.

Пауза. Долгая. Я уже успел подумать, что девушка меня не помнит.

— Коля? — И потом, уже совсем другим голосом, живым: — Ой. Здравствуй.

Дальше был разговор, из которого потом, лёжа на койке, я не мог вспомнить ничего осмысленного. Треск. «Как ты там?» — «Хорошо». — «А ты?» — «Тоже хорошо». Еще треск. Ее явно кто-то слушал и она разговаривала скованно. Она что-то говорила про новый павильон и сроки сдачи, я что-то про взвод и это все была какая-то ерунда.

— Когда ты приедешь? — спросила она вдруг, и это был первый живой вопрос за две с половиной минуты.

— Постараюсь вырваться к 8-му марта.

— Отлично! Я закончу к шести.

А, ну да… Это же рабочий день!

— Тогда у проходной?

— Скажешь, что в цех декораций, тебя пустят

Тут в разговор вклинилась телефонистка — Освобождайте линию!.

— Буду ждать! — только и успела сказать Зоя, после чего нас разъединили.

Неделю я жил с этим «Буду ждать», как с монеткой в кармане, которую то и дело трогаешь пальцем.

А теперь ехал и волновался, вспоминал черты ее лица, улыбку…

Помнил ветер на катере и как она щурилась от него, ее низкий смех, короткие черные волосы. И белая до прозрачности кожа. Все жилки видны… А лицо не складывалось — рассыпалось. За полмесяца я, похоже, дорисовал её сам, как декорацию.

И тут же, поверх Зои, всплыла Ольга.

Вот кого я помнил в подробностях, хотя видел, если считать честно, немногим больше. Рыжие непослушные пряди, лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах… Как она сидела напротив и слушала — по-настоящему слушала, а не ждала, когда договорю. Как побледнела, когда я сказал насчет допросов.

И тут меня накрыло.

— Тим. Строева Ольга Андреевна. Текущий статус.

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей, уровень доступа повышенный. Стоимость — восемнадцать трудодней. Подтвердите.

Восемнадцать.

У меня их было двадцать четыре.

Я сидел в трамвае и смотрел на голубей за окном. Восемнадцать трудодней — это, между прочим, чуть меньше, чем справка про французов, за которую я, вообще-то, собираюсь купить доверие товарища Сталина. Это наверняка цена наставления по парашютной подготовке, которое мне вот-вот понадобится. У меня квесты висят, а я тут собираюсь спустить три четверти кассы на то, чтобы узнать, как поживает рыжая, чей образ разрабы очень неплохо так выписали.

Всё это я себе честно проговорил.

А потом сказал:

— Плачу.

Списано: 18 трудодней. Остаток: 6.

Справка. Строева О. А. (по состоянию на текущий момент).

Служебное положение. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Продолжает работу в прежней должности. 28 февраля переведена с терапевтического приёма на дежурства в стационар — формально по производственной необходимости, фактически на участок с ограниченным контактом с обслуживаемым контингентом.

По линии органов. Дело в отношении гражданки Х., по которому Строева проходила свидетелем, производством прекращено за недоказанностью. Постановление подписано заместителем Ягоды Львом Бельским. Строева более не вызывается.

Учётная разработка. Заведено дело-формуляр по категории «объект наблюдения». Основание: контакт со свидетелем по прекращённому делу; неполнота сведений о круге знакомств. Мероприятия: перлюстрация корреспонденции, опрос осведомителя по месту работы, периодический опрос осведомителя (соседки) по месту жительства. Активные мероприятия не проводятся. Оценка сотрудника, ведущего формуляр: материалов, представляющих оперативный интерес, не получено; дело ведётся формально.

Дополнительно. С 20-го января ведёт инициативную научную работу по теме противомикробных свойств плесневых культур. Тема согласована с руководством как личная инициатива, без выделения средств и штата. Работа ведётся во внерабочее время, на собственные средства, в помещении лаборатории.

Собрано и высеяно двадцать три образца плесневых культур из различных источников: хлеб, фрукты, сыр, стены подвальных помещений, почва. Отобрано четыре культуры, дающие устойчивое подавление роста стафилококка на питательной среде. Один образец даёт результат, значительно превосходящий прочие; источник — плесень с корки дыни, приобретённой на Даниловском рынке. Культура выделена в чистом виде, ведётся пересев.

Достигнутый предел. Действующее вещество из культуральной жидкости не выделено. При попытках концентрирования нагреванием активность утрачивается полностью. Стабильность фильтрата не превышает трёх-четырёх суток при хранении на холоде. Опыты на животных не проводились: отсутствует материал требуемой чистоты и в требуемом количестве.

Оценка: работа на уровне зарубежных публикаций 1929–1932 гг. Дальнейшее продвижение без химика-органика, вакуумного оборудования и штатного финансирования маловероятно. Требуется выделение направления на уровне научной группы микробиологического института.

Личное. Проживает одна. Со слов осведомителя по месту жительства: «стала тихая, вечерами все время дома».

Я дочитал и некоторое время смотрел в одну точку.

Дело прекращено. Не вызывают. Это было главное, и от этого отпустило что-то, что сжимало меня, оказывается, все полтора месяца, — я даже не сознавал, насколько.

И у меня помимо дипломатии, есть еще одна тема для радиограммы Сталину. Двадцать три образца. Она, значит, полтора месяца собирала плесень по всему городу — с хлеба, с фруктов, со стен в подвале, — потом высеевала, изучала и нашла перспективный штамм!

— Кинофабрика! — объявил кондуктор.