Олег и Ира свои встречи тщательно держали в тайне. Но об их взаимоотношениях скоро стали поговаривать в бригаде. Рябчикову принесла эту весть Машенька.

Как-то после смены она догнала его и, заглядывая ему в осунувшееся лицо, сказала:

— Не падай духом, Костенька. Не убивайся. Подумаешь, выговор. Снимут. Я в этом уверена. — Она немного помолчала, семеня мелкими шажками рядом, и, тяжело вздохнув, спросила:

— Ты слыхал новость, Костенька?

Рябчиков в недоумении остановился.

— Говорят, что у Олега с Ирой уже далеко зашло.

— Что далеко? — спросил он, лишенный в данную минуту всякого соображения.

— А так, далеко… любовь их зашла. Неужели не понимаешь? Бестолковый какой ты… — затараторила Машенька.

Костя резко повернулся и, не дослушав ее, быстро пошел обратно на завод.

«Чудной какой-то? Это у него от книжек», — объяснила себе бестактность Кости Машенька.

Ира была в красном уголке.

— Это правда? — спросил сразу Костя, строго глядя ей в глаза.

Ира интуитивно поняла, о чем идет речь, и, задетая вопросом, возмутилась:

— Правда! А тебе-то какое дело?

— Эх ты! — по взвинченному лицу его пробежала надменная, презрительная улыбка.

В груди все горело. Хотелось кричать, куда-то идти, что-то делать. Теряя самообладание, он прибежал в общежитие, но, к счастью, Олега не оказалось. Костя мог пойти на все.

Чтобы успокоиться, он переоделся и отправился в город. Неяркий февральский день кончался. По улицам разлились густые сумерки. Звонкая разноголосица, отчетливо слышимая днем, вечером сливалась в приглушенный, монотонный гул. Только группа студентов, встретившаяся Косте, о чем-то весело и громко гоготала. «Счастливчики».

Костя нерешительно толкнул тяжелую дверь ресторана. За одним из столиков сидели двое, как он, молодых парней. Спросив разрешения, Костя присел к ним.

— Садись, садись, кореш. Э-э-э, да я тебя где-то видел, — заговорил рыжий парень, приглядываясь к Косте. — Скажи-ка где?

— Не знаю…

В обширном зале ресторана едкий табачный дым висел над столами плотным туманом. Кругом глухой, монотонный шум. Казалось, что этот тягучий шум течет отовсюду: с расписного потолка, со стен. Косте вдруг захотелось встать и уйти, но к столу уже подошла официантка с карандашом и потрепанным блокнотом в руках.

— Что угодно?

— Двести граммов водки. А закусить — на ваше усмотрение.

— Ого, — вскинул рыжие брови сосед и продолжал начатый разговор с приятелем.

— Хорошая это штука, должно быть, счастье. Как бы так устроить жизнь, чтобы горестей совсем не было. Скажи, кореш, может быть, ты знаешь? — снова обратился к Косте сосед.

«Отец говорил, что счастье везде живет рядом с нами, его только разглядеть надо, — вспомнил Костя. — Но этот не поймет ни черта…»

— Не знаешь? — переспросил захмелевший сосед. — А я тебе скажу. Деньги и девочки — вот счастье.

Костя налил в стакан принесенную официанткой в графине водку и сразу всю выпил. Горькая жидкость перехватила дыхание. Судорожно глотая воздух, он надрывно закашлял, на глазах выступили слезы. Парни рассмеялись.

— Э-э-э, да ты, оказывается, еще сосунок, — брезгливо оттянул губу рыжий. — А туда же…

Костя молчал. В его глазах лица парней стали медленно расплываться, терять ясные очертания.

— Ты что, как туча, приятель? «Физика» того…

— Невесело, потому и того, — отозвался Костя. — А насчет счастья я вот что скажу. Плевал я на твое счастье… Не надо мне такое.

— А какое же твое, скажи?

— А какое — я и сам не знаю.

— Одним словом, сосунок.

Рыжий махнул рукой и снова повел свой разговор громко и весело.

Костя быстро хмелел. Вернулись прежние, невеселые мысли. Он то решался на все плюнуть и пойти домой, то сжимал кулаки, вспоминая Олега. А потом вдруг захотелось поговорить с Ирой начистоту, что называется вывернуть наизнанку душу. Пожалуй, эта мысль крепче других держалась в помутневшем сознании. «Пойду к ней», — решил он, расплатившись с официанткой, и, пошатываясь, вышел на улицу.

Ресторанный гул будто застрял в отяжелевшей голове.

В висках шумело, и освободиться от этого отвратительного шума было невозможно.

…Услышав сильный стук в двери, Ира без пальто выскочила на крыльцо. Навалившись на дощатую стенку сеней, стоял Костя. Из-под шапки торчали всклокоченные светлые волосы.

— Рябчиков, что с тобой? — удивленно спросила Ира.

Костя не ответил. Чужими глазами он смотрел на девушку долго и пристально, как будто видел ее впервые. Потом решительно шагнул вперед и громко сказал:

— Люблю! Понимаешь, люблю! И наплевать мне на моряка. Тебя люблю, Ира, слышишь?

— Что ты говоришь, Костя? Ты пьян?

— Пьян, — согласился Костя. — Потому и пьян, что люблю. Хочешь — докажу? Вот возьму тебя на руки сейчас и понесу по всему городу. Пусть все знают, как умеет любить Рябчиков.

Он тут же хотел привести в исполнение свои слова, но Ира отшатнулась.

— Не смей! Иди спать, Костя, — строго сказала она.

— Не могу, — точно жалуясь, с болью выдавил Костя. — Горит вот здесь. — Он сжал на груди кулак, будто вобрал в руку свое сердце.

— Не могу. Понимаешь, не могу!

— Ну, как хочешь. Можешь стоять здесь сколько тебе угодно.

Ира вошла в дом, стукнула щеколдой.

Оставшись один, Костя присел на крыльцо, опустив на колени тяжелую голову. Снова потекли тягучие и липкие, как смола, мысли. Так, не замечая времени, он просидел до рассвета.