Погода в марте стояла капризная. То по ночам глухо ухали стужи растрескивающимся льдом на Тоболе, то налетали кудлатые метели, да такие, что нельзя было разобраться, где небо, а где земля. То вдруг все стихнет, уляжется, и с полудня потянет сладковатый южный ветерок, выметая из-под карнизов домов на дорогу юрких, взъерошенных воробьишек. Природа готовилась к обновлению. А Костя не замечал этого. Он по-прежнему остро переживал и аварию станка, и выговор, и неудавшуюся свою любовь — к Ире. Замкнулся, похудел. На сухощавом, смуглом лице стали резко выступать скулы. Только в работе находил облегчение, заглушал жгучую боль. С упрямым упорством он целые ночи просиживал над реконструкцией станка. Авария не только не подорвала веру в возможность работать по-новому, но наоборот — сделала его одержимым. А дело вперед не двигалось. «У разведчиков дороги всегда с ухабами», — повторял он любимую поговорку своего бывшего командира и снова рылся в технических справочниках.

И удача пришла. Задача решилась неожиданно и просто. Однажды придя в библиотеку, Костя посмотрел на свою идею с совершенно новых позиций. В гибком воображении тут же возник эскиз. Быстро набросав его на бумаге, Костя заглянул в справочник. Догадка подтвердилась. Для большей убедительности он сверился еще и еще. Результат тот же. «Ура!» — крикнул он и, стукнув кулаком по столу, как сумасшедший, бросился из библиотеки. Еще бы! В одно и то же время производить сразу две операции и в два раза быстрее прежнего. Неудержимое желание поделиться радостью понесло его в общежитие. Дома никого не оказалось. Забежал в комнату девушек. На диване, поджав ноги и подложив под голову книгу, спала Машенька.

— Маша! Маша! Вставай! — затормошил ее Костя.

Но Машенька что-то промычала и повернулась на другой бок.

— Да вставай же ты, чертенок!

— Ой, какой сон перебил… — застонала Машенька. — Теперь уже такого не увидишь.

— Наверно, про любовь?

Протирая кулачком глаза, Машенька тряхнула головой:

— Ну да, тоже скажешь. Снилось, будто мне пятый разряд присвоили. Вот.

Костя рассмеялся.

— Тебе смешно, а я… третий год…

— Теперь присвоят. Это точно я тебе говорю. — Костя схватил Машеньку за руки и посадил ее на диван. — Вот смотри. Теперь станок будет работать. Ты понимаешь, будет! Нашел! Да проснись же, наконец! Где все наши?

— В клубе на репетиции. — Машенька медленно поднялась на ноги, продолжая тереть глаза.

— А ну тебя, — махнул Костя рукой и направился к выходу.

— Постой! — остановила его Машенька. — Ну, как?

— Что как?

— Ах, какой ты, Костенька! Неужели ничего не видишь?

Только теперь Костя заметил на девушке красивый стального цвета комбинезон.

— Все девчата нашего цеха пошили для работы, — продолжала Машенька. — Здорово получилось, правда?

— Чудесно! Как говорится — люкс! — крикнул Костя и побежал в клуб.

Репетиция уже кончилась. Ребята о чем-то громко спорили, сбившись на середине сцены. Только Олег с Ирой сидели в сторонке.

Костя сразу их заметил и остановился в дверях. Что-то холодное, неприятное шевельнулось в груди. В цехе давненько поговаривают о близкой свадьбе, но Костя по-прежнему с болью переживает каждую их встречу. Хотел тут же повернуться и уйти, но кипящая во всем теле радость победы удержала.

— Ребята, — крикнул он, вбегая на сцену, — нашел! Честное слово, нашел! Станок будет работать. Только надо его немного перестроить. Вот смотрите. — И Костя сунул в руки Гоши исчерченный листок бумаги. — Все расчеты я проверил. Если увеличить обороты хотя бы в два раза, сопротивляемость шестерни тоже возрастет. Это же ясно.

Гоша молча рассматривал чертеж.

— Старая песня, — небрежно бросил Олег. — Никто не разрешит нам ломать станки.

— Нет, разрешит, — жестко возразил Гоша, — я, например, верю Рябчикову. Завтра же все дела провернем в БРИЗе.

Подошел Олег. На его красивом лице едва заметно дергались тонкие губы.

— Как хотите, — безразлично сказал он. — Только в случае чего не зовите меня на аврал. Не пойду. — Он вернулся к Ире, что-то шепнул ей, и они вышли из клуба.

…На другой день в седьмой цех особенно часто забегала молодежь из других цехов. Любопытных привлекала не зелень в проходах и не голубые опоры. Нет, к этому они давно привыкли и начали заводить у себя то же самое. Их привлекали девушки.

В своих новых красивых костюмах они были похожи больше на работниц какого-то учреждения, ведающего межпланетными сообщениями, но никак не на токарей и фрезеровщиц. Особенно привлекательна была маленькая Машенька. Чтобы казаться выше, она надела туфли на высоком каблуке и то и дело оглядывала себя.

Только два человека в бригаде к новшеству отнеслись безразлично. Это Костя и Ира. Костя был целиком поглощен реконструкцией станка, а Ира — своими мыслями, которыми не делилась ни с кем, даже с Олегом.

К полудню станок был готов. Осмотрев еще раз все до мелочей, Костя приступил к работе. «Выдержит ли? А вдруг снова провал? Тогда все. Один путь — уйти с завода».

Но на этот раз тревожиться Косте было незачем. Стружки, отливая синевой окалины, текли из-под резцов плотными спиралями. Станок работал нормально. В кладовую уже отвезли первую партию готовых деталей, а через полчаса их у Кости стало в два раза больше. Сложенные штабелем, они горели под стрельчатыми лучами солнца, пробивавшимися через оконную зелень, словно зажженные руками токаря. Глядя на свою продукцию, Костя впервые в жизни испытал совершенно новое, ранее не знакомое ему чувство, благородное чувство выполненного долга. «Вот оно — настоящее счастье».

К концу смены подошла Машенька. Она осторожно тронула за плечо Костю, удивленно поморгала мохнатыми ресницами и, ничего не сказав, удалилась.

Костя остановил станок и задумался: «Зайти или не зайти в нарядную?» Но думать долго не пришлось. Цокая высокими каблуками, как копытцами, о цементный пол, к нему снова бежала Машенька. Она вся сияла восторгом, словно сама совершила необычайный, героический поступок.

— Я знала, что ты добьешься своего, Костенька, — кричала она. — Верила! Ну, честное слово, верила. Поздравляю, Костенька. Знаешь сколько? Сто пятьдесят процентов! За полсмены — сто пятьдесят! Я бы тебя поцеловала, да могут еще подумать… — сказала она и, схватив Рябчикова за руки, потащила в нарядную. Там уже стояла бригада в полном сборе. Торжественно, сдержанным голосом Гоша говорил:

— А что? Завтра же перестроимся. Мы еще покажем, почем сотня гребешков. Триста процентов за смену на-гора. Не баран чихнул. Только, соколик мой, не задирай носа, — сказал он подошедшему Косте. — Завтра же начнем работать по-новому.

— Мы могли бы и жить по-новому, — робко произнес Костя, еще не зная, как к предложению отнесутся товарищи. — У нас все для этого есть. Я об этом давненько думал, да все как-то не решался заговорить.

— Как это?

— Да так. Работаем без брака. Спрашивается: зачем нам приемщики? Что, мы не можем сами гарантировать качество и количество? Можем. Это же ясно, что можем.

— Постой, постой. Тут не ясно, — перебил Костю Гоша. — А кто же зарплату начислять будет?

Костя замялся, глянул на взволнованные лица. Такого вопроса он не ожидал. Выручила Ира. Она стояла в стороне от других, тихая, немного похудевшая, с синими тенями под глазами. Даже большие черные зрачки не светились прежним огоньком.

— Сами будем начислять себе зарплату, — сказала она, — государство нам доверяет.

— Как можно поручиться за всех? — сказал кто-то. — Народ всякий бывает.

— А разве вы не доверяете своим товарищам по бригаде? — вопросом на вопрос ответила Ира. — На других-то заводах люди давно отказались от приемщиков. Да и жить по-новому стали. А мы что? Хуже других?

Ира начала волноваться. Лицо ее вспыхнуло, зажглось прежним ярким румянцем, глаза заискрились.

— Я предлагаю, — закончила дрожащим голосом Ира, — не только отказаться от кладовщиков и приемщиков, а и всю зарплату бригады складывать в один общий котел.

— Как это, в один котел? — почти шепотом спросила Машенька, боясь нарушить установившуюся тишину, но Ира услышала.

— А так, зарплату начислять не по разряду, а всем поровну.

Последними словами комсорг словно плеснула в огонь бензина.

— Не выйдет! — крикнул кто-то.

— Друг за друга прятаться будут!

— Тоже придумала! Голова…

Разгорелся шумок. Никто не думал, что смена давно закончилась и пора расходиться по домам. Получилось как бы стихийное собрание бригады.

— Не с нашими ребятами такие порядки заводить. Нос не дорос! — громче всех крикнула девушка с рыжими волосами, схваченными на затылке черной лентой. — Наши слишком горазды до выпивки!

— На свои пили. У тебя не занимали, — огрызнулся Гоша, очевидно, принявший замечание на свой счет.

Ира чуть заметно улыбнулась, ждала, когда схлынет первая горячность. Потом повернулась к доске показателей и тихо, но внятно продолжала:

— Почему не выйдет? Посмотрите, товарищи: 100 процентов Коржиков, Капустин — 100, Чайка — 118, Гордина — 100, Рябчиков — 100 процентов, ну и так далее. Такие показатели ежедневно у всех. Кого мы будем обманывать при равной зарплате? Никого. Все работают одинаково. А теперь, когда перестроимся по-новому, по-рябчиковски, — тем более.

— Да что тут говорить, законное предложение! — крикнул Гоша, но Ира его перебила:

— А насчет выпивки, я с Дусей не согласна. Было дело, а теперь стало совсем не то. Я, по крайней мере, не замечаю. Так что ж, товарищи, с завтрашнего дня?

— Идет! — откликнулся хор, и все гурьбой вышли из цеха с гордым чувством в сердце.

Только Машенька одна ушла, молчаливая и грустная. Ночью, уткнувшись в подушку, долго плакала, а на другой день, утром, у начальника цеха появилось ее коротенькое заявление: «Прошу перевести в другую бригаду».

…Гоша Корнеев после короткого, но шумного разговора у нарядной понял всем сердцем, что родилось что-то новое в его бригаде, чрезвычайно важное, и совершенно иначе взглянул на обязанности бригадира. Радостно было у него на душе. Ему захотелось сейчас же поделиться радостью с другими, и он отправился к Анатолию Петровичу. Гоша знал, что парторг вечерами подолгу засиживается в кабинете.

Увидев его, Анатолий Петрович улыбнулся старческой улыбкой.

— Знаю, знаю. Можешь, Корнеев, не хвастаться. Слыхал. Рябчиков у вас молодец. Надеюсь, что вся бригада скоро будет работать по-новому. Как ты думаешь?

— Анатолий Петрович, я по другому вопросу. Хотя что там по другому, — махнул он рукой. Одним словом, Анатолий Петрович, бригада решила новую линию в жизнь взять. Работать и жить по-коммунистически. Как вы на это смотрите?

Анатолий Петрович сразу не ответил. Не сгоняя улыбки с лица, он долго смотрел на Гошу, потом ласково, с теплыми нотками в голосе сказал:

— Хорошо смотрю, Гоша. Спасибо. Я этого ожидал и очень рад, что не ошибся. Поздравляю.

— Спасибо, Анатолий Петрович, только не рано ли?

— Нет, не рано. Если душой решили — не рано.

— А насчет опыта Рябчикова, не беспокойтесь. Завтра же переделаем станки, — задорно сообщил Гоша и заторопился. — Пойду к ребятам. До свидания, Анатолий Петрович!

После ухода Гоши парторг еще долго сидел неподвижно. Хотя себе и не признавался, но, по правде говоря, завидовал комсомольцам. Счастливые. Разве уйдешь от таких на пенсию? Вспомнилась своя далекая молодость. Как из темной ночи, выплыло и стало перед глазами плоское, ноздреватое лицо кулака Шумилова. Сколько пота пролито на него? Сколько рубашек изъела едучая людская соль? И за что? Чтобы еще больше набить карманы хозяина деньгами. И за все это — «щедрая» расплата: новые галоши. «Но и я тогда не остался в долгу. В ту же ночь поджег амбары и махнул на добром хозяйском коне через колчаковцев к красным. А дальше — война, казацкая шашка, оставившая след на лбу на всю жизнь, и… сорок лет партийной работы. А теперь вот дожил. Дождался буйного цветения нового поколения. — Анатолий Петрович снова улыбнулся. — Счастливые…»