Рябчиков устроился в одной комнате с Гошей и Олегом.

Разные мысли роились у него в голове. Да и было о чем подумать. Приближалось к осуществлению то, о чем столько мечтал в армии. Пока никому ни слова. Пусть узнают, что и танкистом Костя не забывал о заводе. «Подготовлюсь незаметно, а потом… А что, если я где-то не додумал, просчитался? — спросил себя Костя, и неприятный холодок пробежал по телу. — Тогда…»

Перед Рябчиковым сразу же встали колючие, с искорками, черные глаза Иры. Они смотрели на него в упор и строго. «К черту, — выругался про себя Костя. — Ошибки быть не может. Все продумано и передумано сотни раз. Странно… почему я о ней так часто вспоминаю? Чушь какая-то получается. Дались мне эти глаза!»

Костя старался отвлечься, но глаза Иры, то строгие, то теплые и ласковые, не исчезали…

Поднимался Рябчиков рано. Едва-едва синее утро заглядывало в окно, он уже был на ногах. Не дожидаясь товарищей, он одевался и шел на завод. На западной половине неба еще горели яркие зимние звезды, но восточный край был уже чист, бледно-синий, словно ледяной. Оттуда дул холодный ветер. Снег под ногами скрипел тонко, певуче.

В цехе тихо. Привычному к армейской чистоте, Косте сразу бросались в глаза раскиданные в проходах детали, белые крючки окурков, клочья промасленной пакли. «Как два года назад, — удивлялся Костя. — Если судить по доске показателей, то и работают друзья ни шатко, ни валко. Жизнь будто мимо проходит».

Но в напряженной работе он скоро забыл и о разбросанных деталях, и об окурках, и о промасленной пакле. Забыл даже о том, что ему, как вновь прибывшему комсомольцу, полагается стать на комсомольский учет. Напомнила ему об этом сама Кудряшова.

— Пора бы… — сказала она улыбаясь.

— Сам знаю, давно пора, но, по правде говоря, закрутился как-то и совсем забыл.

— Бывает, — сухо подтвердила Ира.

В красном уголке она предложила ему стул, а сама, перекинув за спину косу, села за стол.

— Как тебе понравилась наша бригада? — спросила она, просматривая Костин комсомольский билет.

— Что ж… бригада как бригада. Только…

— Что только?

— Да так, ничего.

— Не перевариваю загадок. Если начал говорить, говори до конца, — все так же сухо, не отрываясь от комсомольского билета, сказала Ира.

Костя приглядывался к Ире и никак не мог понять, что она за человек. То не в меру общительная, смеется громко и весело, то какая-то надменная, строгая — не подступись.

— Если говорить откровенно, то не нравятся мне наши дела. Мертвечина, — в тон Иры сухо ответил Костя. — Месяц вот работаю здесь и не пойму, в чем дело. На других заводах такие дела разворачиваются, что сердце радуется. Ехал из армии, думал: и на нашем заводе жить по-новому стали, а тут — тишь да гладь… Да что тебе говорить, сама видишь.

На смуглых щеках Иры выступил румянец. Руки машинально перекинули через плечо на грудь косу и начали перебирать ее. Все сказанное Костей она восприняла, как обвинение, предъявленное ей лично.

— Да разве с нашими что сделаешь? — с обидой сказала она. — Я сколько говорила, а толку? Гоша дальше плана ничего не видит.

Ира с минуту помолчала. Тонкие брови ее то и дело сбегались к переносице.

— На слова все горазды. А вот взяться самим за дело — вас нет.

— При чем тут «вас»? Я человек новый. Впрочем, извини меня, что тебя огорчил. Не надо принимать все это на свой счет.

…По пути к дому Костя заглянул в библиотеку и набрал там книг по токарному делу.

Погода к вечеру изменилась, потеплела. Небо затянуло низкими серыми тучами. Редкие крупные снежинки тихо кружились в воздухе.

Недалеко от общежития детвора шумной ватажкой утюжила животами ледяную горку. Рядом с горкой, точно большая сахарная голова, на четырех ножках стояла снежная «космическая ракета». На вершине конуса весело плескался маленький красный флажок.

Мальчишки, перебивая друг друга, громко спорили за место в ракете. В стороне от них, широко раскрывая розовый ротик, плакала девочка-дошкольница в белой меховой шубке. Ей наотрез отказали в полете.

— Не реви, — убеждал ее весь вывалявшийся в снегу мальчик, сам похожий на снежную ракету. — Все равно не возьмем. Ты ж девчонка, да и маленькая еще.

Костя остановился около горластых «космонавтов», улыбнулся. Вспомнилось свое детство. Другие игры увлекали тогда ребят. Больше в Чапая да в Александра Матросова играли. Время было такое. Подвиги героев воины, как эхо, откликались в мальчишеских сердцах. Неиссякаемая детская фантазия окрашивала эти подвиги ореолом романтики.

Олега и Гошу Костя застал дома. Он положил свои книги на стол, разделся. Потом достал из тумбочки толстую с коричневыми корочками тетрадь.

— Учебнички? — указал Гоша глазами на стопку книг. — Опять в институт думаешь? Давай, давай, голубок. Дали один раз по зубам, еще захотелось.

— Хочу снова попытать счастья, — раскрывая книгу, ответил Костя.

— Не пойму, зачем тебе это нужно, орлик. Мы вот с Олегом и без института со своей грамотешкой на жизнь не обижаемся. Аванс — сотняшка. В расчет — еще сотняшку подай, а то и с хвостиком. Ты бы спросил наших итээровцев. Завидуют они нам. Сто, сто двадцать в месяц. Не разбежишься. Вот тебе и институт. Сам кумекай. Стоит ли овчинка выделки?

— Видишь ли, бригадир, разными мерками люди счастье меряют. Кто рублем, кто еще чем-то.

— Э-э-э, снегирек мой, слышали мы эту демагогию, — возразил Гоша. — На каждом собрании одни громкие слова. А я хочу, чтобы у меня кроме честности и в кармане кое-что было. Правильно я говорю, Олег?

— Правильно, — кивком головы подтвердил Чайка.

— Ты бы лучше о разряде подумал, жуланчик мой, — продолжал Гоша. — Разряд — это деньги.

— А я и о разряде думаю, — ответил Костя. — Только не из-за денег.

Гоша улыбнулся, подмигнул Олегу и, откинувшись на подушку, открыл томик в голубой обложке, но через минуту снова захлопнул его и сказал разочарованно:

— Чертовски скучная книга сегодня.

— А ты придумай что-нибудь повеселее, — посоветовал Костя.

— А что, идея. Вот это идея! Ты на глазах меняешься в лучшую сторону, — оживился Гоша и вскочил с кровати. — Я сбегаю. Вот мои скидочные. — Он быстро выдернул из кармана пиджака рубль и бросил его на стол.

— Да нет, я о другом, — засмеялся Костя. — А ты, Гошка, все такой же.

— Как о другом?

— Да так. Посмотрел я сейчас на ребятишек. Ракету построили, на Луну собрались. По-своему, по-детски в ногу идут со временем, а у нас в бригаде я ничего подобного не заметил.

— Вас не понял, рябчик мой. Что вы хотите сказать своим умным словом? — настороженно посмотрел Гоша на Костю.

— Хочу напомнить, что народ коммунизм строит, а некоторые товарищи об этом забыли.

— Это ты брось! — сразу вскипел Гоша. — Мы вкалываем не хуже других. Ты смотрел на доску показателей? Норма!

— Норма, — усмехнулся Костя и неожиданно для Гоши повысил голос: — На норме, браток, далеко не уедешь! Или ты думаешь, что за тебя все сделает кто-то другой? Преподнесет тебе коммунизм готовенький, завернутый в целлофан и перевязанный голубой ленточкой? Да?

— Ты слышишь?! — глянул Гоша на безучастного к разговору Чайку. — Ты слышишь, Олег? Он учить нас приехал. Я окончательно отказываюсь понимать тебя, мой воробушек. На кой черт тебе все это нужно? Пусть о коммунизме думает начальство, ему по штату положено.

— По штату, говоришь? А что ж тебе в таком случае по штату положено?

— Жить красиво и любить красивых девушек. Понял?

Костя улыбнулся.

— А ты заработал эту красивую жизнь? — спокойно спросил он.

— Заработал. Каждый день выдаю норму. Не сознательностью живу, а вот этими руками. А от тебя, между прочим, пока слышу одну демагогию. Ты бы лучше показал на деле, как коммунизм строить надо, а не на словах. — Гоша ухмыльнулся и глянул на Чайку. — А на деле я что-то не заметил в твоей работе, говоря по-школярски, особого усердия. Девяносто процентов задания только. Как Машенька. Правда, Олег?

— И покажу! — обиделся Костя. — А первыми днями глаза не коли. Я два года к станку не подходил.

— Посмотрим. Только не горячись. Я ведь с тобой как с другом. Советую.