Костя лежал на койке и, закинув большие костистые руки за голову, смотрел на посеревший в рассветной дымке потолок.

Из кухни доносились приглушенные голоса родителей. Костя догадывался, что разговор идет о нем. «Все, — сказал он себе. — Решено. Нечего без конца ломать голову».

Он быстро поднялся с койки, натянул на себя армейскую форму и вышел на кухню.

Поликарп Осипович допил молоко (каждое утро перед уходом на работу он ест горячие, еще дымящиеся блины, запивая парным молоком), спокойно глянул на сына и как бы между прочим спросил:

— Не передумал? Молчи, вижу. Значит, никак не лежит душа к колхозу?

— Не передумал. Подамся на завод, — ответил Костя. — Решено окончательно.

— Не ставай парню на дороге, — вмешалась мать. Она стояла, прислонившись к русской печке, скрестив на высохшей груди коричневые, жилистые руки. — Что он тебе, не дите, что ли? Все едут, и нашему, с его грамотой, нечего делать тут. Пусть поживет по-людски.

— По-людски и в колхозе жить можно, — огрызнулся Поликарп Осипович. — Времена ныне другие.

— Другие-то, другие, — не унималась мать, — а Косте все одно уезжать надо. Пусть среди образованных поживет. Нечего ему в деревне с Мишкой рябым валандаться. Этот черт что ни день — пьяный. Того гляди, и пристрастится к этому проклятому сучку. Нам-то, старикам, теперь уж только век скоротать осталось, а где — не важно. А молодым счастье свое искать надо.

— Да перестань ты!.. — прикрикнул Поликарп Осипович на жену. — Что ты Лешку в пример суешь? Нашла кого. Дурак, он везде дурак — хоть в колхозе, хоть на заводе.

И к Косте:

— Значит, окончательно, говоришь, решил? Ну что ж? Как знаешь, не маленький, своя голова на плечах. Только не забывай дом, где тебе пуповину отрезали. А насчет счастья я вот что скажу: незачем за ним далеко ездить. Оно всегда живет рядом. Его только разглядеть надо.

— Отец, ну зачем это? — обиженно сдвинул брови Костя. Брови у него тяжелые, отцовские, а глаза серые, ласковые, как у матери.

— Ладно, ладно, не удерживаю. Только помни, и на заводе свой привяз самому делать надо. Так-то оно бывает.

В голосе Поликарпа Осиповича не слышалось ни упрека, ни сожаления. Он поднялся из-за стола, не торопясь натянул на широкие, крепкие плечи черный полушубок и вышел из дома, тихо и аккуратно притворив за собой дверь.

Костя знал, что при всей скупости на ласку у отца сердце доброе, отходчивое. Простит его. Но в душе почему-то чувствовал неловкость.

Поликарп Осипович шел в правление бригады напрямик, через огород, по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Вот такими же широкими шагами по такой же узкой тропинке много лет назад он каждый день провожал Костю в школу, оберегая его от бездомных собак, бродивших по селу в первый послевоенный год.

«А может быть, он прав? — подумал Костя, глядя через окно на немного сутулую фигуру отца. — А может быть…»

Поддавшись минутной слабости, Косте захотелось вдруг отказаться от своей затеи и, как тогда, в детстве, бежать за отцом.

Он резко дернул плечом, будто сбросил тяжелый груз, и отвернулся от окна.

…Сборы были короткими, солдатскими. Стопка учебников за десятый класс (при подготовке в институт пригодится) да небольшой, с вытертыми плешинами на крышке, чемодан с немудрым мужским гардеробом.

Мать помогала Косте укладываться. Она нет-нет да и смахивала с глаз непрошеную слезу концом выгоревшего, когда-то синего, в горошинку платка.

— Мама…

— Понимаю, все понимаю, сынок, но вот сердце никак не хочет понять. Ты ведь у нас последненький…

Прижав концы платка к глазам, мать вышла на кухню, но тут же вернулась с маленьким узелком в руках.

— Совсем забыла, старая, — сказала она. — Пирожки вот тебе на дорогу приготовила. Не забудь.

…Домик Рябчиковых стоит над кручей старого оврага. Всю жизнь, от первых детских впечатлений и по сей день, этот овраг кажется Косте таинственным, живым существом. Всегда он тихий какой-то, задумчивый. Зимой над оврагом наметаются высокие, причудливой формы сугробы, которые дымятся поземкой даже при малейшем ветре. Весной овраг оживает. Словно опьянев от вешних вод, он вздувается белой пеной и сердито клокочет. Но это буйство проходит быстро. Летом овраг зарастает непролазным чернотравьем, в слепой тени которого день и ночь что-то шепчет тихонький ручеек.

На противоположном пологом склоне вся седая от мучной пыли стоит колхозная мельница. А дальше, за мельницей — озеро. По низкому берегу тянется широкая стена камыша. Плесо сейчас белое, холодное, взлохмаченное, будто ветер поднял волны и заморозил их вздыбленными. Слева от озера, насколько видит глаз, раскинулся выгон. Ни единого дерева, ни кусточка не растет на нем. Только в самой дали, где небо сходится с землей, тянутся друг к другу ветвями две березки-соседки. Выгон раньше других мест освобождается от снега, покрывается зеленым ковром. Вот почему этот выгон облюбовали жаворонки. От зари до зари льются с летнего неба их неиссякаемые песни.

Долго смотрел Костя на родные просторы. Потом с хрипотцой в голосе сказал матери:

— Не провожай меня. Не надо…

Тут же на крыльце он попрощался.

У соседнего колодца встретились женщины. Увидев Костю с чемоданом, одна из них крикнула, сдерживая смешок:

— Что, Константин Поликарпович, веничком след замести, аль еще вернешься?

— Поживем — увидим, — ответил Костя.

В эти минуты он действительно не знал: навсегда уходит из колхоза или только на время.

…В город Костя приехал под вечер на попутной машине. Все вокруг было знакомым и в то же время каким-то чужим. Уходя в армию, он оставил деревенские тихие переулочки, а сейчас город стал почти сплошь пятиэтажным. Не чудеса ли?

«Куда пойти? — подумал Костя. — В отдел кадров или к ребятам в общежитие?»

Пока раздумывал, к нему подошла девушка и спросила:

— Скажите, сколько времени? — и тут же тихо добавила: — Проводите меня.

Длинная толстая коса ее свисала из-под модной шапочки фиолетового цвета. Костя усмехнулся про себя. Там, где он служил, тоже такие шапочки носят. Модницы назвали их «Шлем космонавта», а ребята проще — «Урыльники».

«Ни одно научное достижение не распространяется с такой быстротой, как мода», — подумал он, вглядываясь в красивое лицо девушки с большими черными глазами. Ее бесцеремонная просьба озадачила.

— Это ваш метод знакомства? — попробовал отшутиться Костя.

— Трус… — вспыхнула девушка. — А еще военный. Да как вы могли подумать? — Она быстро повернулась и гордой походкой направилась в сторону заводского поселка.

В сторонке стоял разбитной парень и дико смеялся.

— Правильно, правильно, чтоб не гордилась, — нарочито громко сказал он Косте.

Костя все понял… «Зря девушку обидел. Но парня этого задержать надо», — подумал он и, достав из кармана портсигар, предложил:

— Закуривайте…

Совсем рядом шумел завод. Светились огни в окнах общежития. «Пожалуй, в кадры поздно. Повидаю ребят, а уж завтра и в кадры», — решил Костя.

— На заводе работаете? — спросил он незнакомца.

— Да. Только не на этом. Видать, недавно из армии?

— Месяц назад. К друзьям, вот, возвращаюсь, — вздохнул Костя, сухо попрощался и зашагал в общежитие.

Перед входом в общежитие сердце необычно застучало. Не так, оказывается, просто переступить порог, через который ты не ходил два года. Все это время солдатской службы часто вспоминались друзья, но одно дело вспоминать, а другое — встретиться.

Расправив под ремнем складки шинели, Костя на какую-то долю минуты задержался у двери, потом решительно шагнул в комнату.

— Товарищ бригадир! — выкрикнул он. — Бывший токарь Уралсельмаша, сержант запаса Константин Рябчиков прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

Как ветром сдуло с кровати Гошу Корнеева. Отбросив книгу в сторону, он подбежал к Косте и, поддавая ему в бока тумаки, закричал:

— Костя! Рябчик мой ученый! Академик! Ты с неба свалился, что ли? Честное слово, не ожидал так скоро. Неужели отслужил?

— Досрочно, по приказу, — ответил Костя, защищаясь от толчков. — Да ты когда перестанешь меня лупцевать? Познакомил бы лучше с новичком, — указал он глазами на бреющегося здоровенного парня в старой тельняшке.

— С каким новичком? Ах да-а-а, Олег. Он ведь после тебя появился… Знакомьтесь.

Здоровяк в полосатой тельняшке, под которой рельефно выступали бугры тренированных мышц, откинул назад светлые волосы и, протягивая Косте руку, мягким грудным голосом сказал:

— Чайка, Олег Чайка. — С минуту внимательно рассматривал Рябчикова, потом так же коротко добавил:

— Токарь…

Наступило неловкое молчание.

— Голубчики мои сизокрылые! — воскликнул Гоша. — При встрече друзей полагается… Я мигом.

Он быстро накинул на плечи пальто, толкнул коленом дверь, но выйти не пришлось: на пороге встретилась Ира Кудряшова.

— Привет комсомольскому вождю цеха! — игриво крикнул он, отступая назад. — Вашу ручку, ласточка моя!

— Брось дурачиться, — шлепнула Гошу по ладони Ира и, заметив человека в военной форме, удивленно посмотрела на него.

— У вас гости?

— Не гости, а хозяева, — поправил Гоша. — Помнишь, я тебе рассказывал о Косте Рябчикове? Так вот, прибыл собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Знакомьтесь.

— Да мы уже знакомы.

Назвав свое имя, Ира серьезно спросила:

— Вас никогда не били девушки?

— …??

— Странно. Тогда я жалею, что не надавала вам там, на остановке.

— За что же? — Костя глянул в глаза Иры. Перед ним стояла она, девушка с длинной, толстой косой, только уже переодевшаяся в лыжный костюм. Глаза у нее озорные, мальчишеские. Вообще во всей ее фигуре есть что-то от мальчишки.

— За что же? — повторил вопрос Костя.

Глаза Иры вдруг стали обиженными, серьезными.

— За то, что так недогадливы, — ответила она. — Я ведь хотела, чтобы вы меня избавили от того хулигана. Ну да ладно, — мир.

Она протянула Косте руку и тут же, как будто совсем забыв о нем, обратилась к Гоше и Олегу:

— А я к вам по делу, ребята. Девчата хотят прогуляться на лыжах. Думали, что вы составите компанию? Но теперь уж вижу…

На лоб Гоши набежали морщинки.

— У нас кой-какая программа намечается, жуланчик мой, — ответил он. — Друг приехал, стало быть, можно.

Ира подозрительно посмотрела на Гошу.

— Знаю я твою «кой-какую» программу. Как бы на неделю ее хватило…

Смекнул тут Костя, что есть возможность свою вину перед девушкой искупить.

— А меня возьмете? — спросил он.

— Ну, конечно! — воскликнула Ира. — Но разве вы не устали с дороги? — Черные, с искоркой глаза Иры вопросительно смотрели на Костю. В них снова блуждало лукавое озорство.

— Дорога не длинная. Я с удовольствием, — ответил Костя и, кивнув Гоше, добавил:

— А с «программой» мы справимся попозднее.

Гоша недовольно махнул рукой.

— И вечно эта сорока становится мне поперек дороги. Только соберешься провернуть «культурное» мероприятие, она тут как тут. Нюх у тебя собачий, что ли? Да ладно, не смотри на меня так. Я согласен. — И, подмигнув товарищам, он ехидно добавил: — Идем, ребята, выполнять план спортивно-оздоровительных мероприятий.

В комнату колобком вкатилась маленькая, плотная девушка, тоже в лыжном костюме. Захлопнув за собой дверь, она хотела что-то крикнуть, но, увидев Рябчикова, застыла с открытым ртом.

Несмотря на все достижения косметики, Костя сразу узнал Машу Гаврилову. Три года назад они почти в одно время поступили на завод. Только Маша была из ремесленного училища, а Костя прибыл из колхоза. Рябчиков знал также, что родители Маши погибли во время войны, и она воспитывалась в детском доме.

Первым заговорил Костя.

— Машенька, что с тобой сделала мода?!

— Костенька! — точно очнувшись от голоса Рябчикова, крикнула Маша. — Приехал!..

Она повисла у Кости на шее, поболтала короткими стройными ножками, спрыгнула на пол и опять стала пристально смотреть ему в лицо. — А ты не изменился, Костенька.

— Но зато тебя признать труднее, — ответил Костя и потрепал и без того всклоченные волосы Машеньки. — Как это называется?

— Что?

— Прическа.

— «Я плюнула на гребешок». — Маша запустила растопыренные пальцы в свои волосы, стараясь придать им предел неряшливости.

— Ну и как?

— Что? — Маша вскинула длинные, загнутые ресницы.

— Я помню, ты жаловалась, что на тебя парни внимания не обращают. Теперь-то, с этой прической, как? Наверное, отбоя нет? Помогает?

Машенька покосилась на Гошу, возившегося с лыжами, и, грустно покачав головой, прошептала, тяжело вздохнув:

— Черта с два. Черта с два помогает. Рост у меня не лирический. До сих пор еще все младенцем считают.

— Ну, мы готовы! — громко объявил бригадир. — Бери свои лыжи, Рябчиков. Везет же человеку! Лыжи будто специально для него припасли…

…Блестит лыжня, ручейком змеится по Тоболу. Идти легко. Впереди мелкими шажками семенит Машенька, за ней следует Костя. «Изменилась она за эти два года. Стала совсем не похожа на ту неуклюжую коротышку Машку. Даже в походке появилось что-то новое, женственное. Но характером она, кажется, осталась прежней, — подумал Костя. — Простая, искренняя, с детской подкупающей непосредственностью».

— Быстрей, Машенька, — крикнул Костя, — а то мы отстаем.

— Не могу, Костенька, у меня система, — ответила Маша. — Две недели ходила со связанными ногами, чтобы выработать модный шаг. Однажды чуть под автобус не угораздила. Так я уж по-своему, чтобы не разучиться.

— Тогда догоняй, — крикнул Костя и, обойдя Машеньку, скоро настиг Иру.

Лыжня прижалась к берегу и стала круто, зигзагами взбираться кверху. Почти у самого края подъема Ира оступилась и, громко смеясь, покатилась обратно. Костя встал на пути, но не выдержал толчка, упал. Ухватившись друг за друга и гремя лыжами, оба кубарем слетели с обрыва в рыхлый сугроб. Барахтаясь, Костя почувствовал, как что-то влажное и обжигающее на мгновение коснулось его щеки. Он быстро отвернулся и зарылся лицом в снег. Через минуту Ира, уже сверху, кричала:

— Рябчиков, может быть, вам помочь?

На фоне бордовой зимней зари Костя увидел резко вычерченный силуэт девушки в лыжном костюме, плотно облегающем ее складную фигуру.

— Сам выберусь, — глухо отозвался он снизу. — Идите, догоню.

Поднимался Костя не спеша. По лицу и за ворот катились холодные капельки тающего снега. Щека все еще горела от случайного прикосновения тугих и горячих Ириных губ.

«Ерунда какая-то получается, — думал Костя, потирая ладонью щеку. — Она, наверное, ничего и не заметила…»

Было уже совсем темно, когда, вытянувшись в ровную цепочку, лыжники шли по направлению к городу.

Они забрались на вершину древнего могильного холма. Отсюда, с высоты, вечерний город был особенно красив. Тысячи уличных фонарей мерцали звездами, отбрасывая острые золотые шпили в черно-синее небо. Что-то торжественное и манящее было в игре света. Лыжники стояли молча, как зачарованные. Только один Костя как бы не замечал окружающей красоты. Он сидел над самым обрывом развороченной древней могилы.

— Гоша, а когда разрыли этот курган? — тихо спросил он.

— В прошлом году. А что?

— Такую легенду погубили.

— Легенду? Какую легенду? — живо заинтересовалась Ира и подошла к Рябчикову.

— Была такая. О большой любви легенда. Дед мне еще в детстве рассказывал ее. На всю жизнь запомнилась.

— О любви? Это очень интересно. Расскажите, — попросила Ира.

— Да нет, не к месту как-то, да и не ко времени, — нетвердо отказался Костя. — Как-нибудь в другой раз.

— Нет, только сейчас. Я такая нетерпеливая, что не уйду отсюда, пока не услышу легенду. Ребята! — крикнула Ира. — Идите сюда. Сейчас нам Рябчиков что-то расскажет.

Бесцеремонность Иры задела Костю. Он решил отказаться, но тут же почему-то передумал.

— Ну что ж, можно и рассказать. Только, если собьюсь, строго не судите.

— Да ладно, не набивай себе цену, голубок, валяй, — подзадорил Гоша, присаживаясь рядом.

— Коль так — не буду, — с напускной серьезностью возразил Костя.

— Не люблю уросливых мальчишек, — как бы между прочим заметила Ира.

В голосе ее Костя услышал те же нотки, что звучали при произношении слова «трус» на автобусной остановке.

«Заноза, — подумал он. — Назло бы молчать».

— Ладно, — сказал он, — слушайте.

Немного помолчав, словно припоминая первые слова, Костя тихо вполголоса начал:

— Еще задолго до того, когда здесь поселился Тимофей Невежин[1], на этом самом месте, где мы сидим, луна кривая, как меч турецкий, глядела с неба. Костры дымились. На берегу Тобола в коврах богатых в шатре Кучума скучала Зара. Сердце юной искало друга. И в это время пред ханом грозным встал пленник смелый, красавец русский. Тряхнул кудрями, расправил плечи и молвил гордо: «Принять готов я смерть этой грудью, но на колени не упаду я. Просить не буду о даре жизни, хотя люблю жизнь, как сын Отчизну».

Глаза Кучума налились злобой, огнем блеснули. Девица Зара, вспылав любовью, с мольбою в сердце пред ханом пала и, задыхаясь, взмолилась слезно: «Отец любимый! Хотя по крови он мне далекий, его люблю я! Пусть будет старшим он братом добрым. Оставь нам жизнь, тебя прошу я!»

Еще сильнее гнев хана вспыхнул. Рука дрожала… Он замахнулся, но не ударил, глаза прищурил и рассмеялся: «Ну что ж, велю я быть вам вместе. Не с братом старшим, а с мужем верным, я поселю вас в шатре богатом. Живых оставлю в сырой могиле. И тройку борзых, что ветер в поле догнать не в силах, вам подарю я коней ретивых». Светило солнце, луна менялась: то серп, то полукруг, то шар. Орде покорной хватало дела. А хан…

Туманным утром, откинув полог, в шатре сидел он и взором тяжким смотрел, как в небо вершиной острой политый потом растет курган.

Земля стонала. Плач Зары юной был слышен долго. Ни злые вьюги, сухие ветры не осушили тех слез потоки.

Во тьме глубокой проспал и богатырь дней сорок долгих. На сорок первый он пробудился, расправил плечи, тряхнул кудрями и ровно в полночь (сам хан свидетель), как тройка-ветер за горы Камень летела вихрем, покинув склеп.

В карете легкой, держась за друга, умчалась Зара…

Прошли века.

К Тоболу снова вернулся воин красавец русский, и не один — с дружиной-другом. И хан жестокий, завыв по-волчьи, покинул степи, ушел в пустыни. А холм высокий, курган-могила, стоит и ныне. Ни вешний кипень, дождей потоки не смоют память рожденья дружбы!..

Костя замолчал. Перед глазами друзей по-прежнему сиял в огнях родной город. Гоша достал из кармана портсигар, постучал по нему папиросой и задумчиво сказал:

— Да… Ну а дальше?

— Дальше мне дед не рассказал, не знаю, — ответил Костя.

Он посмотрел на Иру, неподвижно сидевшую рядом. Взгляд девушки был устремлен куда-то в темноту ночи, словно в глубину веков.

За долиной Тобола, из-за бора, на черный, густо засеянный звездами небосклон, выплыла луна, круглая, рыжая, как каравай с подпалинами. Снег на лугу заблестел голубыми, холодными искрами.

— А дальше нам пора домой, — неожиданно вскочив, заявила Ира и, взмахнув палками, как крыльями, первая скатилась с кургана.