– Эйвери, – приветствует меня профессор Глаукос. Она как раз закончила лекцию для первого курса, и аудитория постепенно пустеет. Никто из рекрутов даже не смотрит в мою сторону, никто не шепчется. Все это считается пустой тратой времени. Здесь по-прежнему строго придерживаются наших декретов. По крайней мере на людях. – Почему ты здесь, дитя мое? – спрашивает она, когда мы остаемся вдвоем. – Я слышала, что случилось. Мне так жаль твоего пегаса. И очень жаль, что ты не смогла стать штормовиком. Но поверь мне, служить своему народу как собирательница далеко не худшая участь. У каждого из нас есть своя задача и свое место.

– Я знаю. Просто надеялась на большее.

– Для себя? Или для своего народа? – звучит ее точный, проницательный вопрос.

Я прикусываю нижнюю губу. Вот он, главный вопрос. Вопрос, на который сейчас я не могу ответить с чистой совестью. Скорее всего, я просто хотела доказать отцу, Аттикусу, да и себе самой, на что способна. Цену за это заплатила Калипсо.

– Сейчас это уже не имеет значения, – говорю я. – Я здесь не ради этого. – Я подхожу к ее столу и закатываю рукава, показывая свои линии времени. Они еще больше разветвились.

– Ох… – Она прикрывает рот ладонью и одновременно качает головой. – Почему ты пришла ко мне? Покажи это целительнице.

– Не могу. Она заставит меня немедленно сдать время в архив. А оно не мое. Я хочу вернуть его обратно.

Профессор берет меня за руку и ведет к двум стульям, на которые мы садимся.

– Ты знаешь, что это невозможно, Эйвери. Я никому не скажу, что ты вообще об этом задумалась. Наши декреты в этом вопросе предельно строги. Даже твой отец вынужден будет отречься от тебя.

– Но…

Она поднимает руку. Вся теплота и доброта исчезают с ее лица, уступая место суровости. Я впервые вижу ее такой.

– Никаких «но». Возврат времени под строгим запретом. Это противоречит самой сути того, во что мы верим. Я всегда выступала за то, чтобы вы, ребята, знали об этом больше. Представляешь, сколько мне лет?

Я качаю головой:

– Нет.

Могла бы и не приходить. Она все еще крепко держит мою руку.

– Три десятка декад.

– Больше, чем моему отцу, – удивленно выдыхаю я.

– Да. Прежде чем начать преподавать, я была целительницей. Верховной Целительницей, если быть точной. Жила в главной башне Эгиса. Правила у нас были очень жесткие. Никто не осмеливался ослушаться приказов воздушного командира, но мы все равно потеряли свой мир, отдав его айонам.

Значит, она в курсе.

– Мне пора, – поспешно говорю я и пытаюсь подняться, но профессор не отпускает меня.

– Не делай глупостей! Люди не заслуживали времени. Хронос никогда не должен был давать им его.

Я вхожу в лифт. Ее слова, резкие и пугающие, все еще звенят у меня в голове.

Профессор Немеа уже стоит внутри, прислоняясь к стеклянной стене, и кивает мне.

– Беседовали с Электрой, мисс Асланидис?

– Да. А что?

– Выглядите немного потрясенной. – Тон его голоса такой же надменный, как и взгляд, устремленный на меня.

Я поспешно натягиваю рукава до самых пальцев.

– Вам показалось.

– После последних событий это было бы неудивительно.

– Вы о том, что я потеряла пегаса?

– Нет. Я о том, что воздушный командир приказал Аттикусу Мэверику вернуться, причем в самый критический момент, и что он доверил ему подготовку к экзамену своей драгоценной дочери.

Я моргаю, стараясь не выдать эмоций. Немеа не входит ни в ближайшее окружение моего отца, ни в Совет Акинфоса, но, по-видимому, знает больше, чем следовало.

– Аттикус – сын его лучшего друга, а Гарет – герой. Он пожертвовал собой ради нас всех, – повторяю я официальную версию. У меня нет времени на разговоры. Неужели этот проклятый лифт не может ехать быстрее?

– Конечно, – кивает профессор Немеа. – Он герой, а сын пойдет по его стопам. Вы уже выполнили свое экзаменационное испытание как собирательница? – меняет он тему.

– Да, – вру я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, в то время как он спокоен как удав.

– Прекрасно. Тогда позвольте дать вам совет, даже если вы не хотите его слышать.

Я смотрю ему прямо в глаза. Его тонкие губы кривятся в подобии улыбки.

– И что за совет?

– Не делайте ничего, о чем потом пожалеете. И не позволяйте себя использовать. Никому.

Я хмурюсь, но не успеваю расспросить его об этом. Лифт внезапно останавливается, и профессор Немеа выходит не оборачиваясь.

Я покидаю башню, потому что не могу находиться внутри, и бесцельно брожу по улицам города. Мне больше некуда идти. Чувствуют ли люди грядущие перемены? Воздух сейчас грязнее, чем когда-либо раньше. Даже недавние дожди не помогли. Приближающийся вечер не приносит ни прохлады, ни облегчения. Я сажусь на автобус до Неа, хотя Тристан запретил мне возвращаться на виллу. Но я не знаю, куда еще мне идти. Так что я направляюсь на рынок, где торговцы уже сворачивают палатки, и покупаю сладости и фрукты для детей. Даже если он не пустит меня, я хотя бы оставлю угощения у входной двери. Это самое меньшее, что я могу сделать. Будто пытаюсь откупиться от чувства вины. Пока я иду в сторону виллы, мысли снова и снова возвращаются к друзьям. Три года мы были неразлучны. Но учеба – это легко. А вот это наша первая настоящая проверка. Я не хочу терять ни одного из них. Интересно, попадет ли кто-то из них в список хронистов, которым разрешено покинуть Этернити? Когда отец отправит избранных через тоннель? Будут ли среди них Эмбер и Персиваль? Нужно что-то придумать. Джуна должна успеть хотя бы попрощаться с Сэйнтом.

К тому моменту, когда я вхожу в сад, уже темнеет. В двух окнах горит свет, и я вижу темный силуэт в комнате Сэйнта. Я надеюсь застать на кухне Малию, чтобы просто передать ей покупки – и ничего больше.

Услышав голоса, я сворачиваю за угол. Сэйнт и Тристан спорят, но при этом первый звучит расстроенно, а второй – устало. Я замираю, не зная, стоит ли вмешиваться или нет. Решение за меня принимает черный дым, который окутывает меня и прижимает к стене. Я даже не сопротивляюсь нападению Минаса.

– Чего тебе? – прошипела я, слишком разгневанная, чтобы бояться.

– Мне просто любопытно, что ты будешь делать теперь, когда твой маленький план провалился? – Его лицо появляется из дыма.

– Могу спросить тебя о том же.

Его губы изгибаются в кривой усмешке, но совсем не веселой.

– Я поиграю с тобой.

– Прекрасно. Тогда хоть один из нас повеселится.

– М-м, – протягивает Минас, и я чувствую, как кончик его пальца скользит по моей щеке. Медленно, но с холодной уверенностью он спускается по подбородку, шее, прямо к вороту свитера. Без предупреждения Минас наклоняется и утыкается лицом в изгиб моей шеи.

Что он делает? Вся кожа покрывается мурашками.

– Столько времени… – мурлычет он. Я вздрагиваю от легкой боли, а потом его губы касаются моей кожи.

Я не могу пошевелиться, как будто он парализовал меня. Только через секунду понимаю, что он вытягивает из меня время. Я собираю всю свою волю в кулак, выдергиваю руку из его тисков и отталкиваю. Мне удается это, потому что он не настороже. В тот же момент меня охватывает ужас. Что он сделает со мной дальше?

Но он лишь ухмыляется и облизывает губы. Дым все еще клубится вокруг него.

– Твои линии были на грани разрыва. Я просто хотел немного облегчить твое состояние. Пожалуйста, не благодари.

– Значит, ты не жадный до времени монстр, а милосердный самаритянин? – выпаливаю я. Мне нужно увести его отсюда. Он находится слишком близко к тем, за кого я теперь чувствую ответственность. А что, если айоны бессмертны только потому, что высасывают время у людей? Ужасная мысль!

– Никто бы и не подумал приписывать мне благородные мотивы, – отвечает Минас, склонив голову набок, будто пытаясь узнать мои мысли.

– Когда вы собираетесь захватить этот мир? – спрашиваю я прямо. – Ты что-то вроде авангарда?

Он смеется тихо и гортанно, и этот смех странным образом проходит сквозь меня вибрацией.

– Может быть. Зачем мне рассказывать тебе об этом? Гораздо интереснее наблюдать, как вы пребываете в неведении и проживаете каждый день так, будто он последний. Вы ведь так и делаете, да?

Он издевается надо мной. Я больше ничего не узнаю. Но мне и не нужно.

– Я хочу вернуть человеку время, – выпаливаю я. – Ты не знаешь, это возможно?

Взмах крыльев – и окутывающий нас дым рассеивается. Минас предстает передо мной во всем своем величии. Он снова склоняет голову набок, и в его взгляде загорается любопытство.

– Я все знаю, – медленно отвечает он. Заносчивый ублюдок! – Конечно, возможно. Все вокруг течет то в одном направлении, то в другом.

Я начинаю дрожать от волнения.

– Как это? – выпаливаю я.

– Ты совсем меня не боишься? – вместо ответа спрашивает он.

– А тебе этого хочется? – Я вскидываю подбородок. – Тогда жаль тебя разочаровывать. Ни капельки.

Он смеется. Удивительно, но в этот раз смех звучит тепло.

– Кажется, я еще ни разу не встречал такую женщину, как ты, – замечает он.

– Таких, как я, больше нет. Скажи, что мне нужно сделать. – Я парализована от страха, но никогда в этом не признаюсь. Пусть играет со мной, если это доставляет ему удовольствие. Я не питаю иллюзий – это не спасет меня, когда он решит наконец покончить со мной.

Минас тянется к поясу и что-то достает. В темноте сверкает сталь.

Я отшатываюсь, но позади меня только стена дома. Я зашла слишком далеко. Он убьет меня прямо сейчас.

– Боишься все-таки? – с вызовом спрашивает он.

Я качаю головой. Слишком резко, чтобы это выглядело убедительно.

– Маленькая лгунья. – Он двигается столь стремительно, что я едва успеваю заметить. В следующее мгновение он хватает меня за руку и вкладывает в нее прохладную рукоять ножа. – Рукоять сделана из закаленного оникса, а лезвие – из стократно кованого серебра, – шепчет Минас. – Ни в одной галактике ты не найдешь оружия мощнее. Если ты и правда такая смелая, как я думаю, тогда разрежь им одну из своих линий времени, желательно ближе к пульсу. А потом проделай то же самое с тем, кого хочешь одарить. Время найдет свой путь.

– Ты давал такой же совет повстанцам? Поэтому они режут наши линии? Ты обманываешь меня?

Его губы слегка подергиваются.

– Вот сама и узнаешь, дорогая.

Я задерживаю дыхание, когда он снова прижимается губами к моей шее и коротко, но резко всасывает кожу. Меня передергивает от ужаса.

– Какая бездарная трата времени! Но кто я такой, чтобы отказывать тебе в твоем самом большом желании? – бормочет Минас и отстраняется, растворяясь в клубах дыма. Если бы не нож в руке, я бы решила, что все это мне померещилось.

Тристана и Сэйнта не видно, когда я, пошатываясь, обхожу виллу и поднимаюсь по лестнице. Кинжал сжимаю так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я не должна доверять Минасу. Почему он вообще решил мне помочь? Все это не имеет никакого смысла. Может быть, это вообще неправда и я убью Финолу? Меня тошнит от ужаса, но вместе с тем в груди зарождается надежда.

Не успеваю я дойти до верхней ступени, как сетчатая дверь открывается. На пороге появляется Тристан, скрестив руки на груди.

– Я же ясно сказал, тебе здесь не рады.

– Трис. – Рука ложится ему на плечо, и Малия отодвигает его в сторону. – Она больше не просыпается, – тихо говорит она мне. – Он нашел контрабандиста и отдал ему все наши деньги. Но он не успеет вернуться с лекарством вовремя.

Тристан выглядит виноватым. Я заглядываю в окно. Сэйнт сидит за длинным столом с пятью детьми и двумя взрослыми.

– Я пришла, чтобы помочь ей, – говорю я твердым голосом. – Поэтому ты должен впустить меня.

– Что ты задумала? – Он мне не верит.

– То, о чем ты просил. Я дам ей время, пока не принесут лекарство.

– Ты утверждала, что не можешь. Что изменилось?

Сэйнт подходит к двери.

– Джуна тоже здесь? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– Она злится, потому что из-за меня ее больше сюда не пускают.

– Из-за тебя? Этот идиот все-таки запретил ей приходить? В мой дом, между прочим, – добавляет он.

Я не хочу, чтобы они тоже поссорились. Их и без того ждет тяжелое будущее. Тяжелее, чем жизнь, которую они ведут сейчас. Им придется держаться вместе, никто не вынесет это бремя в одиночку.

– Если Тристан меня впустит, я все исправлю.

– Как? – Он хмурится, и я не знаю, что на это ответить. Тем не менее Тристан уже отступает в сторону. – Поднимайся, – приказывает он.

Сэйнт касается моего плеча. Он все еще бледен, но пытается поддержать и вступиться за меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, пока мы поднимаемся по лестнице. Все здесь мне до боли знакомо, но я понимаю: это мой последний день в этом доме.

– Бывало и лучше.

– Тебе нельзя возвращаться в шахты. Вам всем пора уходить, – поспешно добавляю я. – Акинфос больше небезопасен. – Остальной мир тоже, но об этом они узнают достаточно скоро.

– И куда нам идти, не подскажешь? – шипит Тристан.

– Нет. – На самом деле вилла все еще остается самым безопасным местом для них, но никто не знает, что айоны делают с людьми. Скольких они оставят в живых? Скольких обратят в рабов?

Тристан открывает дверь в свою комнату. Финола неподвижно лежит на матрасе. Она выглядит так, будто давно умерла.

Я подхожу к ней и падаю на колени рядом. Ее грудь едва заметно поднимается и опадает.

– Оставьте нас.

– Ни за что, – отрезает Тристан. – Стой у двери, если она вздумает сбежать.

Сэйнт поднимает бровь, но закрывает дверь и прислоняется к ней.

– Чтоб было ясно, – он скрещивает руки на груди, – я защищаю Эйвери от тебя, а не наоборот.

– Спасибо, – киваю я. Когда он увидит, что я собираюсь сделать, он передумает. – Ты рассказал Сэйнту, почему запретил нам приходить? – спрашиваю я у Тристана.

– Нет, – отвечает он.

– Тогда не паникуйте. Ни один из вас. Иначе ничего не выйдет.

Сэйнт хмурится:

– Ты собираешься колдовать, что ли? Ты ведьма? Их всех разве не сожгли?

– Я не ведьма, и да, – отвечаю я, – совершенно бессмысленная, жестокая расправа – уничтожать женщин, которые имели особую связь с природой и обладали обширными знаниями о ней. Связь, которую большинство людей потеряли, когда им внушили, что технократический прогресс важнее и лучше тысячелетней мудрости. Поэтому теперь почти отсутствует терпимость, и никто не понимает необычные таланты и особые знания.

Я прерываю тираду, и Сэйнт тихо присвистывает:

– Понял. Это была очень эмоциональная речь, засчитано.

– Извини.

– Ничего. Так что ты собираешься делать?

Я смотрю на Тристана, сидящего по другую сторону матраса. У него аналитический склад ума, но он верит в сказки деда, потому что отчаянно боится потерять Финолу.

– Как уже сказала, я просто дам ей время. – С этими словами я вытаскиваю кинжал.

Тристан перехватывает мою руку, прежде чем я успеваю что-либо сделать, и вырывает нож. Затем коротко стонет и роняет его на одеяла.

– Почему он такой горячий? – Он встряхивает ладонь.

– Не понимаю, о чем ты. – Я поспешно хватаю нож. Рукоять из оникса холодная и гладкая, но лезвие исписано рунами. Я их не знаю и лишь надеюсь, что это не предупреждающие знаки. Я собираюсь совершить настоящее безумство и глупость, но это моя последняя надежда. – Или ты дашь мне попробовать, или я ухожу, – говорю я твердым голосом. – Решай.

Мы смотрим друг другу прямо в глаза. Во взгляде Тристана отражается тревога, но и вера тоже. Вера в то, что он не потеряет ее сегодня. Мне бы хоть каплю его оптимизма!

– Делай, что должна, – сказал он.

Я закатываю свой рукав и достаю руку Финолы из-под одеяла. Ее кожа прозрачная, словно стекло. Пульс слабо прощупывается, но он все еще есть. Она сражается за свою жизнь так же, как Тристан сражается за их любовь. Ни я, ни Аттикус так не боролись за наши отношения. Но это уже не имеет значения.

– Что бы ни случилось, не разрывайте нашу связь, – приказываю я. Когда Тристан кивает, я одним точным движением перерезаю самую широкую из моих линий времени, прямо от запястья до локтя, и молюсь, чтобы Минас не солгал. Серебряное лезвие скользит по моей коже, как по маслу. Но не причиняет ни малейшей боли. Края раны начинают светиться.

Сэйнт шумно выдыхает, но я не обращаю на него внимания. Вместо этого прижимаю лезвие к руке Финолы и повторяю разрез. Время сочится из-под моей кожи. Плотное и вязкое, оно струится подобно ртути и лениво двигается к открытой ране Финолы, как будто следуя зову. Не стекает по коже, а сразу впитывается. Я не могу отвести взгляд. Работает! Это на самом деле работает! С каждой густой каплей, вытекающей из меня и попадающей в нее, кожа Финолы наливается цветом. Время утекает из меня все быстрее и быстрее, и я чувствую, как мои линии пустеют. Дрожа всем телом, улыбаюсь Тристану, но он смотрит только на Финолу. Ее веки начинают дрожать, словно она хочет разлепить их. Щеки розовеют, а затем она делает глубокий вдох. Финола хлопает глазами, и по лицу ее катится слеза.

– Мне снилось, что я умираю, – шепчет она.

Тристан берет ее свободную руку в свою и целует кончики пальцев.

– Нет, не умираешь. Просто лежи спокойно.

Я уже почти не слышу его слова. Очертания комнаты расплываются перед глазами. Кто-то садится позади меня: я ощущаю чье-то теплое тело, но оно не согревает меня.

– Можешь остановиться, – говорит Сэйнт. – Закрой раны. – Кажется, он не боится меня и того, на что я, оказывается, способна.

Я хочу отдернуть руку, но не получается. Время продолжает течь в Финолу, создавая между нами нерушимую связь. Этот поток невозможно разорвать. Он не прервется, пока все мое время не перетечет в Финолу. Минас этого не сказал.

Сознание медленно ускользает, но Сэйнт продолжает держать меня.

– Мы должны разъединить их, – говорит он.

– А если все вытечет обратно? – отзывается Тристан. – Она просила не вмешиваться.

– Но Эйвери умрет, если мы ничего не сделаем.

Я пытаюсь сосредоточиться. В коридоре раздаются крики, а затем дверь ударяется о стену, сотрясая всю комнату.

– Эйв! – кричит Джуна. – Что вы делаете?! – Она хватает меня за руку.

Сэйнт что-то говорит ей, но я не понимаю ни слова.

– Что нам делать? – спрашивает Роуэн. – О чем ты вообще думала?

Я уже не могу ответить. Сил совсем не осталось. Никос и Уиллоу о чем-то спорят наперебой. Они все здесь. Снова вместе. Они преодолели свои разногласия и пришли за мной. Слезы текут по моим щекам. Я знаю, чувствую, что умираю, но, по крайней мере, не в одиночестве. Все хорошо. Я спасла Финолу. Когда я опустею, ее рана затянется.

Голоса в комнате становятся все громче, паника нарастает, но внутри меня воцаряется спокойствие. Похоже, в этот раз Минас не собирается меня спасать. Я бы хотела увидеть Аттикуса еще один раз. Поцеловать его напоследок и коснуться его кожи своей. Но мне этого не дано.

– Ее линии опустели, – слышу я Роуэна. После этих трех слов тишину пронзают рыдания. Кто-то гладит меня по щеке.

В голове раздается голос: «Не бойся. Позволь себе упасть. Ты ничего не почувствуешь».

Чьи-то теплые пальцы смыкаются на моих, и тогда я растворяюсь.