Паника. Чистая, необузданная паника за долю секунды вытесняет все остальные чувства. Лоб покрывается по́том, и я поспешно вытираю его. Аттикус вернулся? Это невозможно!.. Зачем? Пожалуйста, только не это! Я сплю? Видимо, лента времени ударила по мне сильнее, чем я думала.

Отец не спускает с меня взгляда.

– Он хотел тебя увидеть.

– Зачем?! – вырывается у меня. Наверняка он здесь проездом, выполняя очередное дурацкое задание, на которое его отправили воздушные командиры. Завтра его уже не будет, и все вернется на круги своя. И встречаться нам вовсе не обязательно.

Отец проводит рукой по моему предплечью:

– Следующие восемь недель он будет готовить рекрутов-штормовиков к выпускному экзамену.

Я распахиваю глаза. Восемь недель? Да он издевается?.. Башня слишком мала для нас двоих.

– Это твоя идея? – спрашиваю я. Он не может так со мной поступить! Он ведь знает, как сильно я страдала после того, как Аттикус выбросил меня, словно ненужную игрушку.

– Нет. Решение принял Совет.

Тот самый Совет, в котором состоит он сам и воздушные командиры остальных двенадцати башен. Неужели он не смог их переубедить? Он же старше и опытнее всех их.

– Нокс согласился отдать ему место тренера? – Мои вопросы звучат все беспомощнее. Как мне теперь стать штормовиком? Я собиралась уговорить отца разрешить мне сдать экзамен. Но для этого нужно пройти хотя бы часть подготовки. На финальной проверке рекруты впервые входят в центр шторма, и без тренировки это все равно что самоубийство. А если теперь нашим тренером будет Аттикус… Мои плечи опускаются.

– Проблема не в Ноксе. Условие поставил сам Аттикус, – сообщает отец.

Я массирую пальцами виски, пытаясь унять пульсирующую в голове боль. Ну почему он не мог вернуться в следующем году – или хотя бы через десять декад? Проклятье!

– Он настаивал на том, чтобы тренировать и тебя.

Мне требуется несколько секунд, чтобы обработать новую информацию. Я смотрю на отца.

– Что?

Наверное, я ослышалась.

Отец хмурится. Похоже, он ждал от меня совсем другой реакции. Вполне обоснованно, особенно после той речи, которую я только что выдала.

– Обсудим позже. Он уже здесь.

Из прихожей доносятся шаги. Мне становится еще холоднее, чем прежде. В то же время тело бросает в жар, и я чувствую, что могу в любой момент упасть в обморок. Я трусиха, и немного храбрости мне бы не помешало. Я же ничего плохого не сделала. Это Аттикус предал нас. Почему в этой башне нет аварийного выхода?

Отец снова касается моей руки:

– Не переживай.

Я и не переживаю. Я в панике. И совершенно не готова снова его видеть.

Шаги приближаются к двери, а затем он входит в кабинет. Я заставляю себя не двигаться и стоять прямо. По спине, от копчика к шее, бегут мурашки, а я ведь даже не обернулась. Мне нужно еще немного времени. Но я уже ощущаю его присутствие – каждой клеточкой своего тела. Настоящее безумие! Такой эффект он производит на меня с самой первой нашей встречи. До него я даже не знала, что взгляды можно чувствовать. Но Аттикус Мэверик быстро меня этому научил. Я ощущала его и мечтала снова оказаться в его объятиях. Прикоснуться к нему. Почувствовать его касания. Разлука с ним казалась невыносимой. Какой же дурой я была, когда верила, что он испытывает то же самое?

На этот раз все совершенно иначе. По моему позвоночнику ползет вовсе не непреодолимое желание, а ужас. Почему я не осталась в лазарете или в постели? Почему не попыталась получить травму посерьезнее? Почему я не в коме? Я хочу сбежать, но единственный путь к двери пролегает прямо мимо него. Это не должно так волновать меня. Не после всего, что случилось между нами.

Еще одна капля пота стекает по моей шее, когда отец обходит меня и направляется к нему. Я бы с радостью бросилась в ураган, лишь бы избежать этой сцены. Сколько раз я видела ее в кошмарных снах? Сотни? Тысячи? Теперь все это происходит наяву.

– Аттикус, – приветствует его отец, и радость в голосе кажется совершенно искренней. По характерным звукам я догадываюсь, что они обнимаются, похлопывая друг друга по спине. – Я горжусь тобой. Ты многого добился, мальчик мой.

– Приамос, – отзывается Аттикус. – Всем, чего я добился, я обязан лишь тебе. Без твоей поддержки я бы вообще никогда не попал в Бакту, – добавляет он тем же хрипловатым голосом, от которого у меня всегда по телу бежали мурашки. Особенно когда он шептал мне на ухо, что именно собирается со мной сделать, пока его ладони медленно скользили по каждой линии времени у меня на коже, запоминая и исследуя их, будто карту, ведущую к моим тайнам. Он знал обо мне все. И не только о теле.

– Я должен был сделать это ради Гарета, – тихо говорит отец, и в его голосе звучит печаль.

Гарет Мэверик был его лучшим другом и воздушным командиром Бакты. В войне с кайросианцами они сражались бок о бок. А потом, уже в изгнании, вместе собрали хронистов на Этернити и дали клятву спасти этот мир ради них. И они верно исполняли ее. Но лишь до тех пор, пока десять лет назад Гарет не посетил Акинфос. В тот вечер порвалось столько лент времени, что Этернити едва не вырвалась из галактики. Гарет вылетел в центр шторма вместе с моим отцом и двумя когортами офицеров. Когда время в плети отца кончилось, Гарет отдал свою собственную, чтобы склеить последние ленты. Он пожертвовал собой ради всех нас. Именно поэтому его портрет до сих пор висит в Галерее героев.

Аттикус всегда хотел пойти по его стопам, и ради этого он был готов на все. Просто на тот момент я даже не представляла, как далеко простиралось это «все». Он был смелым, амбициозным и абсолютно безжалостным.

Я глубоко вдыхаю. Настало время повернуться. Аттикус бросил меня три года назад. С тех пор я повзрослела. Он не должен меня волновать. Я должна быть выше этого. Но разве можно забыть свою первую любовь? Можно ли забыть, каково это – когда тебе вырывают сердце и топчут его? Я любила его с той слепой и наивной страстью, на какую только способна двадцатилетняя девушка. Даже не знала, что вообще могу испытывать к кому-то столь сильные чувства. Я бы отдала за него все и думала, что он сделает так же. Но я ошибалась. Почти во всем. Но это осталось в прошлом. И любовь, и боль, и ярость. Пусть даже мне пришлось проживать эти эмоции очень, очень долго. Этот этап моей жизни должен был стать лишь воспоминанием – тусклым и расплывчатым. К сожалению, я помнила каждую гребаную секунду, проведенную с ним и без него. После того как он ушел, я скатилась в бездну страха и отчаяния. И при мысли о том, какой слабой тогда была, стыд обжигает щеки. До сих пор не понимаю, как позволила ему получить такую власть надо мной.

Я разжимаю стиснутые в кулаки ладони, медленно и негромко выдыхаю, а потом, наконец, поворачиваю голову, так что волосы рассыпаются по плечам, и выпрямляю спину. Его взгляд поражает меня, словно хлесткий удар ленты времени, и если бы не вся та самодисциплина, которую я выковала за последние годы, я бы точно отшатнулась.

Аттикус Мэверик всегда был красив и олицетворял собой классическую красоту: высокие скулы, прямой нос, выразительный подбородок, темные растрепанные волосы и сияющие серо-голубые глаза под ровно очерченными бровями. А еще он обладал телом, которое будто лично вылепил сам Хронос. Теперь в его чертах появилась жесткость, которой раньше не было. Но я полюбила его вовсе не за красоту – не она делала его таким привлекательным для меня, а многое другое. Наши бесконечные ночные разговоры, его чуткость, мужество, уверенность в себе, интеллект, надежность, остроумие и обаяние, умение слушать и безграничная нежность. Но больше всего мне нравилось чувство безопасности, окутывающее меня рядом с ним. Я могла рассказать ему все, даже свои самые мрачные и темные мысли. Он никогда не смеялся над ними и не отмахивался. Слушал меня, как никто и никогда до него. Я без стыда могла признаться ему, что завидую талантам сестры и брата. Он не издевался над моим желанием быть не просто собирательницей, а полноправным членом нашего общества, наравне с членами моей семьи. Он дарил мне ощущение значимости и вселял уверенность в том, что я имею полное право мечтать стать штормовиком. Позволил мне летать на Калипсо. Почти ни у кого из собирателей не было собственного пегаса, а он доверил кобылу мне.

Я была до безумия влюблена в него – настолько, что даже не заметила, как мало он говорил о себе. Что никогда не упоминал ни о смерти отца, ни о своей матери. И в итоге все оказалось обманом. Столкновение с реальностью было куда больнее, чем вывихнутое плечо. У него была четкая цель, и как только он достиг ее, то бросил меня. Просто так. Должна ли я была понять это раньше? После его ухода я часто задавала себе этот вопрос, но отказываюсь считать себя жертвой. Он сделал то, что считал нужным, – хоть этому я у него научилась. Сейчас я более осторожна, подозрительна и цинична, чем тогда. Так легко я больше никому не доверюсь.

Только после того, как он бросил меня, не сказав ни слова на прощание, я поняла, что он использовал меня, чтобы укрепить отношения с моим отцом. И, по правде говоря, ему даже не нужно было идти на такие ухищрения: отец и так относился к нему как ко второму сыну и всячески поддерживал его. Поэтому он поставил условие – тренировать меня? Потому что хочет еще больше втереться в доверие? Нельзя ему доверять.

Аттикус отстраняется от отца и подходит ко мне. В каждом его шаге чувствуется осторожность, и он смотрит только на меня. Я встречаю его взгляд с невозмутимым видом и впервые радуюсь, что не такая хрупкая и маленькая, как Уиллоу. Он все еще выше меня, но теперь мне не нужно сильно запрокидывать голову.

– Эйвери, – произносит он. И в одном коротком слове слышится тепло. Тень сожаления и радость от встречи.

Раньше я не понимала, каким талантливым актером он был. Теперь я умнее и подготовлена.

Он поднимает руки, будто хочет обнять меня. Мое заново собранное сердце стучит по ребрам изнутри, и я – скорее по инерции, чем осознанно, – делаю шаг назад.

– Аттикус, – уверенно, но с небольшим запозданием отвечаю я. Напряжение между нами столь сильное, что становится трудно дышать. – Добро пожаловать обратно.

Этот человек выбросил меня, словно форму, ставшую тесной, едва одобрили его перевод в Бакту и зачисление в офицерскую школу. Он даже не посчитал нужным рассказать мне о своих планах. Он просто исчез.

Горечь подступает к горлу, обжигая его.

– Поздравляю, – выдавливаю я. – Карьера у тебя блестящая.

Он старше меня всего на три года, а уже офицер. В двадцать шесть человеческих лет он станет наставником штормовиков Акинфоса. Вряд ли кто-то до него добивался этого так рано. Видимо, ему все так же легко удается обводить людей вокруг пальца. Интересно, кого он очаровал в Бакте? Кому разбил сердце, чтобы продвинуться по карьерной лестнице? Хотя меня это уже не касается.

– Я рад снова быть здесь. Я скучал по Акинфосу. Я… – Он выдыхает, будто собирается добавить что-то еще.

Серьезно? Если бы хотел, он бы тут и остался. Я с трудом проглатываю язвительную колкость, коротко киваю и поворачиваюсь к отцу:

– Я бы хотела пойти на лекцию. Если я тут больше не нужна.

– Конечно, – неуверенно отвечает он.

Он хоть понимает, что творит? Я не могу позволить Аттикусу тренировать меня. Просто не могу. Потеря времени и боль ослабляют меня настолько, что я едва соображаю. Все, что еще недавно было для меня важно, ускользает.

– Нам с Аттикусом нужно многое обсудить. Хочешь поужинать с нами сегодня? – спрашивает отец.

Нет, не хочу. Ни при каких условиях. Но если откажусь, то Аттикус решит, что я до сих пор не оправилась, а отец будет во мне разочарован.

– Посмотрим, как я буду себя чувствовать, – отвечаю я как можно спокойнее.

– Я попрошу Хлою подойти. Она тебя осмотрит.

Хлоя – целительница. А также фаворитка моего отца, его любовница, спутница, временная замена – можно как угодно назвать женщину, которая пришла на место мамы, после того как та нас оставила.

Я так давно не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной. У меня в глазах темнеет. Нужно было раздобыть себе немного времени. Если бы только знала, что меня ждет, то так бы и сделала. Я должна немедленно уйти отсюда. Я делаю шаг, но Аттикус хватает мое запястье. Он держит меня одновременно нежно и достаточно крепко, чтобы я остановилась. Резкий разряд проходит по моим линиям времени, когда он скользит пальцем по коже, проверяя мой запас. Он не имеет права прикасаться ко мне. Но я позволяю ему это – всего на несколько секунд. Потом выдергиваю руку из его хватки и сердито смотрю на него. Большая ошибка. Потому что он наблюдает за мной точно таким же взглядом, как и тогда, в нашей постели. Когда он целовал мое тело, снимал с меня белье, вытягивал мои руки над головой, овладевал мной и любил так, что после него я уже ни одного мужчину не воспринимала всерьез. И я знаю, о чем говорю. Пыталась завести интрижки с другими. Но все было зря. После каждой ночи с ними я чувствовала себя только хуже и скучала по нему еще больше.

Его глаза внезапно темнеют, будто он точно знает, о чем я сейчас вспоминаю.

– Прости. Не хотел нарушать границы, – говорит Аттикус чуть тише и опускает взгляд на мой воротник, но футболка с высоким горлом скрывает линию времени на шее. – Если хочешь тренироваться с остальными, тебе нужно пополнить запас, – сухо добавляет он. – Ты всегда слишком беспечно к этому относилась. – В его тоне слышится явное осуждение.

Наконец-то он показал свое истинное лицо. И это, как ни удивительно, приносит мне облегчение.

– Ты получишь право командовать мной, только если я соглашусь на твою подготовку, – цежу я.

Он склоняет голову набок и улыбается, будто уже знает, чем все закончится.

Мне нужно выяснить, чего он хочет, но сейчас я просто вылетаю из кабинета отца, из последних сил сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. Я закрываю ее как можно тише и прижимаюсь к ней спиной. Мое дыхание учащается, словно я только что трижды пробежалась по всем уровням башни. Вот тебе и выдержка.