Целители вправили мне плечо, обработали ожог на ноге и напоили тертым порошком времени, чтобы я не чувствовала боли. Теперь я, пошатываясь, направляюсь к лифту, чтобы добраться до своей комнаты. Уже далеко за полночь, а по уставу все рекруты, кто не на дежурстве, обязаны находиться в постели ровно в одиннадцать. Еще одно нарушение. Еще одно возможное наказание. Целители не позволили ни Джуне, ни Уиллоу остаться со мной.

Смертельно уставшая и разбитая, я спускаюсь на нижние уровни. Через несколько часов мне нужно сидеть в учебном зале и слушать лекцию по космологии. Если друзья прикроют меня, возможно, я успею урвать хотя бы час сна. Космология не входит в перечень предметов, которые будут на выпускных экзаменах, но посещение строго обязательно.

Комнаты рекрутов находятся на третьем уровне башни. Когда я выхожу из лифта, лунный свет освещает потрескавшийся мраморный пол и расписанные стены. Фрески рассказывают старые легенды о Хроносе и его брате Кайросе. Я знаю их так же хорошо, как перья на крыльях Калипсо.

Нас сослали в Этернити двести человеческих лет назад – или двадцать декад по нашему времени. Лишь немногие из нас уже жили тогда и были свидетелями гибели других миров. Мой отец – один из них. Как и его друг Нокс. Когда я была маленькой, они иногда рассказывали об этом. Пока их истории не начали являться ко мне в кошмарах. Осознав, что нам придется остаться здесь, мы попытались объяснить людям, что с ними станет, если они не начнут беречь свое время. К сожалению, все наши усилия остались безуспешны. Как и в других мирах, они растрачивали его с пугающей щедростью. И я, наверное, никогда не пойму, почему они не видят, что сами виноваты в том, что сейчас стоят на краю обрыва.

Я подхожу к двери и распахиваю ее, попадая в маленькую аскетичную комнатушку. Когда три года назад я поступила в Академию, отец предложил мне расположиться у него. Там, конечно, было куда комфортнее. Но я отказалась. Не хотела поблажек. И нуждалась в дистанции. По разным причинам. А теперь вот спала на матрасе, твердом, как броня.

Я бросаю куртку на стул, который едва ли не разваливается от веса наваленного на него хлама, и начинаю развязывать шнурки. Из последних сил стягиваю ботинки, заползаю под одеяло и, задрав рукава, смотрю на медово-желтые линии и завитки, сплетающиеся у меня на коже. Они тянутся от запястий и покрывают все тело тончайшей вязью. Когда запас времени полон, линии светятся теплым и насыщенным цветом киновари. Сейчас они почти исчезли. А это значит, что я на грани. Завтра после занятий мне придется пополнить временной запас. Поскольку я буду на дежурстве в городе, это не должно стать проблемой.

Я натягиваю одеяло до самого носа, чувствуя, как холод охватывает все тело. То ли от травмы, то ли это первые признаки лихорадки времени. Но эту ночь я еще протяну.

Я погружаюсь в беспокойный сон, наполненный образами из моего детства, вспышками молний и чувством тяжести в груди, которое не ослабевает, пока я не просыпаюсь. Пока утро не стирает все воспоминания. Топтаться в прошлом – пустая трата времени. И если кто-то узнает, как часто я мысленно возвращаюсь назад, то моя мечта стать штормовиком рассыплется, как старые страницы в библиотеке, куда я больше не захожу, потому что она напоминает мне о том, что я должна забыть.

Голова раскалывается, и я с трудом открываю глаза. Левая сторона моего тела горит и ноет, как будто по мне пробежал табун пегасов, а в горле настоящая пустыня. Я со стоном сажусь на постели и едва сдерживаю подступающую тошноту. Я опаздываю, а мне еще надо успеть сходить в душ, переодеться и поесть, перед тем как идти в аудиторию на лекцию.

Покачиваясь, я добираюсь до крошечной ванной – той небольшой роскоши, которая мне еще доступна. Одной рукой стягиваю с себя одежду и встаю под душ. Ледяные струи неприятно бьют по коже, но помогают избавиться от головокружения. Сознание проясняется. Линии времени на коже становятся еще бледнее – тревожный сигнал, хотя бывало и хуже. Я вытираюсь насухо, чищу зубы и натягиваю черные кожаные штаны и белую футболку. И на все это у меня уходит целая вечность. Пока сушу волосы, мысленно благодарю Хроноса за то, что мне никогда не приходила в голову мысль отращивать их длиннее плеч.

Я почти закончила, когда в дверь требовательно застучали.

– Заходи! – кричу я.

Уиллоу или Джуна каждое утро забирают меня на завтрак. По уставу мы должны быть в столовой ровно в восемь.

Я щиплю себя за щеки, чтобы хоть немного оживить лицо, потому что выгляжу как ходячий труп. А надевать свитер с длинными рукавами уже поздно. Джуна взбесится, если увидит мои линии.

Но это не она. В дверях моей ванной стоит личный адъютант моего отца.

– Рекрут Асланидис, – произносит он, как всегда, вежливо и сухо. – Отец зовет тебя к себе. – Он скользит взглядом по поблекшим линиям у меня на руках, хмурится, но ничего больше не говорит. Ну и хорошо.

Я возвращаюсь в комнату и хватаю куртку. Аккуратно просовываю травмированную руку в рукав.

– Валериан, когда ты перестанешь говорить так пафосно? – пытаюсь сбить его настрой. – Мы ведь в песочнице вместе сидели. И в следующий раз оставайся за дверью – я могла быть голой.

Он никак не реагирует, хотя я этого и не ждала. Вместо этого он помогает мне втиснуться во второй рукав.

– Ты освобождена от занятия по космологии.

– А если я хотела туда пойти?

Он приподнимает бровь:

– После вчерашнего хоть бы сделала вид, что умеешь слушаться приказов.

– Ты знаешь об этом?

– Все знают, чем вы занимались прошлой ночью. Зарин сразу доложил о пропаже рекрута, как того требуют декреты.

– Конечно, доложил, – бурчу я себе под нос. Наверняка еще и вину на меня свалил. Он ненавидит меня с первого курса. С тех самых пор, как я украла его одежду, пока он подглядывал за девчонками у пруда. В итоге ему пришлось голышом бежать через весь парк, окружающий башню. Его задница оказалась вполне ничего. Но вот все остальное в нем – ни уму ни сердцу, и даже мускулистое тело не спасало положение. Мы и до этого терпеть друг друга не могли, а после той выходки он официально объявил меня своим злейшим врагом. С тех пор он почти не упускает возможности напомнить мне, что он – прирожденный штормовик, а я – пустое место. Он до сих пор не сдал меня лишь потому, что хотел выглядеть лучше на моем фоне.

Мы выходим из комнаты, и я с напускным спокойствием плетусь за Валерианом по коридорам, ведущим к лифтам, расположенным точно в центре башни. Их всего четыре; они круглые, установлены по кругу в общей шахте и без остановки поднимают и опускают нас между уровнями. Рекруты, мимо которых мы проходим, оживленно перешептываются. Слухи уже успели разойтись, но я даже знать не хочу, какие истории о прошлой ночи гуляют по этажам. В конце концов, одна из нас погибла, даже если это не моя вина. Валериан должен бы напомнить младшим рекрутам о том, что болтовня – пустая трата времени, а распространение ложных обвинений наказуемо. Но он, разумеется, молчит.

– Эйвери. – Встревоженный взгляд отца встречает меня сразу, как только я попадаю в его кабинет. Он жестом отпускает Валериана, и тот уходит, но оставляет дверь приоткрытой. – Ты ранена. Почему мне никто не сообщил?

– Потому что нет ничего, что не вылечила бы небольшая порция времени, – дерзко отвечаю я. Я не в настроении для его заботы. Никому и в голову бы не пришло тревожить его из-за травмы какой-то рекрутки. У него и без того дел по горло.

Я стойко выдерживаю его взгляд, но напрягаюсь, когда он встает и направляется ко мне. Терпеть не могу, когда он злится на меня. Но сегодня придется с этим смириться. Он имеет полное право наказать меня. Но когда подходит ближе, то всего лишь кладет мне на щеку ладонь. Ее тепло успокаивает.

– Это могла быть ты, – говорит он.

Меня окутывает знакомый запах. Отец пахнет как настоящий штормовик: пряной соломой гнезд, свежестью после дождя над горами, сандаловым деревом – все это осталось с ним, хотя он уже давно не летал. Моему отцу больше двадцати пяти декад – двести пятьдесят лет по человеческому летоисчислению, но выглядит он не старше пятидесяти. Он высокий и стройный, с широкими плечами, аккуратной сединой и подстриженной бородой на лице, испещренном морщинами от ветров и времени. В молодости он был одним из самых одаренных штормовиков, но все равно не смог предотвратить наше поражение в той, последней войне. Сейчас он – высокопоставленный офицер Акинфоса, но по-прежнему носит простую серую форму штормовика, сознательно отказываясь от знаков отличия. Мама всегда говорила, что его скромность сводила ее с ума. Мои родители вместе воевали, вместе ушли в изгнание в Этернити, и здесь у них родилось трое детей. Но, несмотря на все что им пришлось пережить, десять лет назад мама все-таки ушла от него. Он простил ее, потому что все остальное было бы пустой тратой времени. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь тоже стану такой сильной.

Когда я ничего не отвечаю, он тяжело вздыхает:

– Ее смерть была напрасной.

Он прав. Но Талия сама выбрала выйти в шторм.

– Я выжила. И со мной все в порядке, – говорю я с твердостью в голосе.

– Но тебе больно. – Он закатывает рукав моей куртки, чтобы посмотреть на поблекшие линии времени, и хмурится. В отличие от красного свечения у собирателей, линии штормовиков сияют разными оттенками зеленого. У отца они имеют насыщенный цвет хвои, а значит, его резерв полон. У каждой способности своя окраска.

– Все нормально, – говорю я, отдергивая руку. Потом отступаю на шаг и выпрямляюсь, как и подобает рекруту моего ранга. Отец не требует, чтобы я воспринимала его как своего командира, но, пока числюсь в Академии, он таковым и является. Я давно перестала быть ребенком, который бросался к нему на колени каждый раз, когда было больно или страшно. – Это просто вывих, и обезболивающее уже подействовало. Через день-два все пройдет, – успокаиваю его. – И я починила пять лент. Ты разрешишь мне сдать экзамен?

– О чем ты только думала? – спокойно спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Я сделал исключение и позволил тебе летать. Но не ожидал, что ты окажешься настолько безрассудной, чтобы участвовать в этих нелегальных гонках.

– Я просто хочу быть не хуже остальных, – отвечаю я, стараясь не показаться слишком упрямой.

Эти гонки существовали еще при его юности. И хотя с конца войны минуло уже двадцать декад, по Академии до сих пор ходят легенды о том, с какой яростью он бросался в каждый бой с кайросианцами. Он никогда не сворачивал с пути. И я тоже не собираюсь.

Ему тяжело указывать мне на очевидное, но он все же говорит:

– Я родился штормовиком, милая.

Мы уже сто раз вели этот разговор.

– Верно, – соглашаюсь я. – Но сейчас нам нужны штормовики. Больше, чем когда-либо. Пора пересмотреть старые правила. Разве ты не согласен? – Мой голос звучит спокойно, но твердо. Я не собираюсь отступать. Никогда. Буду первой собирательницей, которая также станет и штормовиком.

Отец осторожно обнимает меня, стараясь не задеть плечо.

– Для многих из нас традиции – это все, что у нас осталось. Но я знаю, что из тебя выйдет идеальный штормовик. И я буду тобой гордиться.

Им я и стану, если он только даст мне шанс.

– Именно поэтому я и позвал тебя, – продолжает отец, а потом наклоняется ко мне и шепчет прямо на ухо: – У меня для тебя сюрприз. – Он делает паузу и произносит фразу, от которой вся башня подо мной будто начинает раскачиваться: – Аттикус вернулся.