Фойе было грандиозным – на такое способны лишь люди, у которых денег больше, чем они могут потратить. Мозаика на потолке изображала ночное небо с бриллиантами вместо сверкающих звезд. Верхнюю часть стен покрывали росписи насыщенных цветов – картины итальянской провинции. Сияющие вкрапления золотой фольги подчеркивали контуры облаков и цветущие деревья. Нижнюю половину покрывали самые роскошные деревянные панели, что она когда-либо видела, – их обрамляли узкие планки насыщенного темно-синего цвета.

Однако главным украшением интерьера определенно была люстра. Шесть ярусов грушевидных кристаллов отбрасывали блики радужного света. Конические свечи виднелись в изысканных бра, висящих вдоль стен. И каждый сантиметр зала покрывала пыль.

Увядающая роскошь. Какое расточительство.

В дальнем конце фойе возвышались огромные деревянные двери, обрамленные двумя мраморными колоннами. Слева был коридор, который, казалось, вел в центральную часть виллы. Вдоль передней стены тянулись окна, пропуская естественный свет – или, в данном случае, сумрак снежной бури – сквозь шторы насыщенного сливового оттенка. На каждой стене висели большие прямоугольные рамы, затянутые серо-коричневой тканью, – Женевьева невольно приблизилась к одной из них, недоумевая, зачем закрывать произведения искусства. Но, откинув плотную ткань, она увидела, что это вовсе не картина, а посеребренное зеркало.

Как странно…

Справа был еще один коридор – по его левой стене тянулся ряд дверей. Напротив висели огромные, написанные маслом портреты в серебряных рамах. Женевьева направилась в коридор, надеясь найти кого-нибудь в одной из комнат, но первый же портрет привлек ее внимание и заставил остановиться.

Девушка на портрете была ненамного старше Женевьевы – с белоснежными волосами до талии и небрежной челкой, лежащей по обе стороны лба и обрамляющей лицо. Черные как смоль глаза с густыми ресницами резко контрастировали с бледным лицом. Как и винного цвета губы – сжатые, будто она знает какой-то неизвестный зрителю секрет. Она расположилась в серебристом бархатном кресле, одетая в светло-голубое платье, а у ее ног сидел снежный барс.

Женевьева дважды моргнула, глядя на большого пятнистого кота.

«Явно не домашняя киска», – подумала она, подходя к следующему портрету.

На нем был изображен мужчина, очень похожий лицом на девушку с предыдущей картины. Но его непослушные локоны были цвета чернил, почти иссиня-черные – он заправил их за уши, с которых свисали крупные сапфировые серьги. А глаза… бледно-серые, почти белые.

Женевьева вздрогнула. «А мне еще казались жуткими глаза Офи…»

Мужчина сидел в том же кресле, что и девушка, возле его ног не было барса – зато на плече сидела черная сова. Ее взгляд словно следовал за зрителем.

Прежде чем Женевьева успела добраться до следующей картины, сверху раздался глухой стук. Она поспешила обратно в фойе, надеясь отыскать лестницу, которая приведет ее к источнику шума. Хотелось надеяться, что это владелец поместья. Или, по крайней мере, не златоглазый незнакомец.

Теперь она заметила, что двойные двери чуть приоткрыты. Подошла, распахнула одну из них и замерла, окинув взглядом помещение. Огромный бальный зал. Вроде тех, что она представляла в качестве декораций для собственных грез.

Высокий потолок был украшен яркими фресками с изображениями битв между различными паранормальными и эфемерными существами: дьяволы с красными когтями разрывали на части оборотней в процессе превращения, эфирии, проливающие мерцающую кровь в пасти вампиров, ангелы, отрывающие друг другу крылья. Стены были задрапированы золотыми шторами, открывавшими высокие арочные окна, сквозь которые проникали серебристые лучи, освещая мраморный танцпол и очередной ряд закрытых зеркал на стене напротив. Между двумя окнами висели огромные позолоченные часы. Римские цифры, обозначавшие время, располагались в двенадцати больших кругах, черных, за исключением текущего часа – четвертого, – который был золотым, как циферблат. А в дальнем углу бального зала виднелось именно то, что искала Женевьева, – парадная лестница. Ступени вели на второй этаж, на балкон, окружавший танцпол с трех сторон.

Женевьева направилась к покрытой ковром лестнице, опустила пальцы на позолоченные перила и оставила в густой пыли чистый след, поднимаясь и высматривая в тенях что-нибудь живое. Добравшись до площадки, она краем глаза заметила подобие дыма.

И резко повернулась к лисице.

– Ты.

Лисица насмешливо взмахнула хвостом, развернулась и убежала. Женевьева бросилась следом, резко повернула налево и оказалась в широком коридоре с закрытыми дверями. Она прищурилась, вглядываясь в темноту, но зверь либо идеально сливался с тенями, либо исчез.

– Эй? – крикнула Женевьева, медленно шагая по коридору. – Есть здесь кто-нибудь?

Она подошла к первой двери справа, повернула ручку и с удивлением обнаружила, что она не заперта. Комната оказалась… пустой. Ни кровати, ни мебели – лишь белые стены. Она закрыла дверь и проверила следующую комнату. Пусто.

Какая странная трата пространства…

– Кто ты, черт подери, такая? – прошипел кто-то.

Женевьева отпрянула от порога пустой комнаты и, обернувшись, увидела в начале коридора силуэт. К ней обратились на языке, который Женевьева не знала и уж точно не должна была понимать, но каждое слово звучало в голове кристально ясно.

Когда силуэт приблизился, Женевьева поняла – это девушка с картины. Только призрачно-белые волосы теперь подстрижены в гладкий боб и едва достигают плеч, развеваясь от стремительности ее шага.

– Как ты сюда попала? – строго спросила девушка на том же языке, окинув взглядом потрепанное платье Женевьевы.

– Через парадную дверь, – ответила Женевьева, разглаживая руками лиф. Должно быть, она выглядит ужасно неопрятно. Определенно не лучшее первое впечатление.

Девушка фыркнула.

– Ну и наглость. Если ты одна из гостей Нокса – ты рано. И совершенно облажалась. Охота завтра.

Охота?

– Впрочем, ты на нее не попадешь – твои похороны состоятся сегодня вечером, – добавила девушка слишком беспечным для произнесенных слов тоном.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Женевьева. – И почему я вообще тебя понимаю? Ты же говоришь не по-английски…

– Ты что, спятила? – спросила девушка, теперь уже с искренним беспокойством вглядываясь в лицо Женевьевы. – Как ты вообще здесь оказалась?

О.

– Черная лисица…

– Умбра? – Девушка подозрительно прищурилась. – Тебя впустил Роуингтон?

Умбра. Роуингтон.

Женевьева запомнила эти имена на будущее.

– Впустил – не совсем подходящее слово…

– Эллин? – раздался из-за угла глубокий голос, и на мгновение у Женевьевы внутри все тревожно сжалось из-за предстоящей ссоры, но когда они с Эллин обернулись, Женевьева с облегчением обнаружила, что это вовсе не златоглазый ублюдок. Нет – незнакомец был немного тоньше, с идеально зачесанными назад иссиня-черными волосами, чуть укороченными на висках. Его грудь, видневшаяся из-под полурасстегнутой рубашки, была покрыта татуировками в виде грубых зарубок – как и запястья под манжетами. Но самой поразительной чертой были его малиновые глаза.

Ну, не считая того факта, что он, пожалуй, был самым привлекательным человеком, которого когда-либо видела Женевьева. Честно говоря, он был просто поразительно красив. Настолько, что она даже покраснела.

– Эллингтон, ты теряешь время, – протянул мужчина, неторопливо приближаясь к ним. Из уголка его губ торчала палочка от леденца. Женевьева снова отметила: он говорит на том же языке, что и девушка, и она с легкостью его понимает. – Роуин уже убрал наши комнаты, и он рассердится, если узнает, что у меня кровь по всему…

Мужчина резко умолк, наконец заметив Женевьеву, и перевел взгляд на Эллин – алые глаза сузились, в них явно читался братский упрек. Женевьева почти не сомневалась: он действительно брат этой девушки. Не только из-за явного сходства – острые носы, форма глаз и губ, жалостливые, осуждающие взгляды, – но и из-за особого выражения лица, какое бывает только у братьев или сестер, готовых помочь тебе убрать беспорядок в обмен на ответную услугу. У Офелии частенько бывало такое в детстве.

– Какого черта, Эллин? – сказал мужчина, вытаскивая изо рта вишнево-красный леденец. – Ты снова оставила врата ада открытыми? За последние два столетия тебе не надоело смотреть, как Нокс убивает людей?

Черт возьми, о чем он?

Эллин уперла руки в бедра.

– Я ее не впускала. Я просто обнаружила ее здесь, придурок. Это Роуина надо спросить…

– Роуина? – перебил он, недоверчиво подняв брови.

Эллин пожала плечами.

– Она упомянула Умбру.

Мужчина перевел взгляд на Женевьеву.

– Ты здесь с Роуином?

– А если да? – спросила Женевьева в основном потому, что не совсем понимала, к чему они клонят, но все услышанное тревожно звенело в глубине сознания.

«Разве за последние два столетия тебе не надоело смотреть, как Нокс убивает людей?»

Нокс. Это имя упомянул в письме Баррингтон. Что-то о небольшом перерыве от обязанностей перед Ноксом.

– Если ты с Роуином, у меня есть несколько вопросов, – сказал мужчина, переходя на английский столь же легко, как Эллин. – А если нет, думаю, будет гуманнее избавить тебя от страданий, прежде чем тебя обнаружат Нокс или Грейв.

Он буднично вытащил из-за пояса клинок.

– Севин, не на ковер, – вздохнула Эллин.

Женевьева старалась не реагировать, несмотря на участившийся пульс и скрытую в его словах угрозу. Что, черт возьми, с обитателями этого дома?

– Я с Роуином, – выпалила Женевьева, когда Севин переступил с ноги на ногу, дожидаясь ответа.

– Замечательно, я и так пролил слишком много крови, – признался Севин, а Эллин спросила:

– С Роуином в каком смысле?

Прежде чем Женевьева успела ответить, снизу раздался крик. Брат и сестра обменялись многозначительными взглядами.

– Похоже на Грейва? – предположила Эллин.

Женевьева осторожно шагнула назад. Казалось, они ничего не заметили.

От улыбки, появившейся на губах Севина, стыла в жилах кровь.

– Хочу лицезреть лицо Грейва, когда он ее увидит.

Эллин фыркнула.

– Что, черт возьми, задумал Роуин? Он же не пытается…

Женевьева перешла в невидимое состояние и не стала дослушивать разговор: проскользнула мимо них и поспешила обратно к лестнице. Она пронеслась через бальный зал, облегченно выдохнула, вернувшись в фойе, и задержалась, лишь чтобы забрать чемоданы. Но прежде чем она успела ухватиться за ручки, ее прижали к стене.

Она подняла взгляд и увидела разъяренные янтарные глаза.

Роуин.

Женевьева попыталась ускользнуть, но он просто прижал ладони к стене по обе стороны от нее – она оказалась в ловушке.

Он начинал по-настоящему раздражать.

– Ты спектр? – процедил он сквозь зубы.

– А тебя это беспокоит? – выпалила она, горя желанием просунуть между его ног колено и заставить ее пропустить.

– Меня беспокоит, что ты явно ни черта не умеешь слушать, – прорычал он, возвращая ее в реальность. – Если бы я знал, что ты способна пройти сквозь защиту ворот, то не стал бы помогать тебе оправиться от демоники. Ты вообще представляешь, что натворила? В какую игру ты сейчас играешь? Подозреваю, что нет, иначе ты бы никогда сюда не пришла.

– Проклятье, да в чем проблема? – выпалила она, призвала магию и проскользнула сквозь него. Он развернулся. – И почему твои брат и сестра угрожают избавить меня от страданий? Что с вами такое?

– Не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответы, – предостерег он.

– О, поверь, я умираю от желания услышать нелепое объяснение твоих ужасных манер, – съязвила она. – Я выросла в доме, наполненном мертвецами, и он был менее враждебным, чем этот. Вас вырастили животные с ваших портретов? У вас бешенство? Или мне поискать воду?

Он долго смотрел на нее с непроницаемым видом. А потом спросил:

– Ты видела моих брата и сестру?

Женевьева подняла бровь от резкой смены темы, но все же кивнула.

– Эллин и Севин, верно?

– Кого-нибудь еще?

– Слава богам, нет. А то пришлось бы использовать пальцы обеих рук для пересчета угроз, полученных за последние полчаса, – пробормотала она. – А кто такой Нокс? И Грейв? Что за Охота? Где Баррингтон Сильвер? Почему они говорили со мной на языке, которого я не знаю, но я их каким-то образом понимала?

– Скоро ты получишь ответы, – пообещал он почти угрожающим тоном. – Надеюсь, тебя никто не ждет. Родитель или супруг, который…

Он осекся и замер – внезапно его взгляд заставил Женевьеву переступить с ноги на ногу. Его глаза потемнели, когда он посмотрел на ее… руки?

Она опустила глаза на замшевые перчатки. Нежно-розовые и с меховой оторочкой – определенно ее любимые из-за маленьких перламутровых пуговок. Впрочем, вряд ли он восхищался искусной работой.

– Ты замужем? – уточнил он, пристально посмотрев на безымянный палец левой руки.

Женевьева прижала ее к груди.

– А тебе какое дело?

Какой странный вопрос.

В уголках его губ начала расползаться улыбка, усиливая ее тревогу.

– Ты не представляешь, как влипла.

– Тогда я пошла, – заявила Женевьева, но когда она попыталась сделать шаг к чемоданам, он снова преградил ей путь.

– С момента, как ты ступила в этот дом, уйти больше не вариант, – сказал он.

– Отойди, – приказала она. – С меня довольно.

Он фыркнул.

– Ну, возможно, тебе придется как-то привыкнуть.

– О чем ты? – вскипела Женевьева. Долгое путешествие измотало ее, и ей отчаянно хотелось принять ванну и поесть горячей еды. У нее не осталось сил раздумывать над загадочными угрозами.

Улыбка Роуина стала мрачной, но он так ничего и не объяснил. И сказал единственное слово:

– Умбра.

Тени, которые клубились вокруг него раньше, появились вновь, медленно вытекая из него, – дымные щупальца образовывали призрачные конечности. Она восхищенно наблюдала, как несколько чернильных сгустков отделились и превратились в лисицу. Женевьева впилась взглядом в пушистое создание, нежно прижавшееся к ногам Роуина. Умбра моргнула, глядя на нее широко раскрытыми желто-оранжевыми глазами – точь-в-точь как у Роуина, – и Женевьева снова задумалась, что это за существо.

– Умбра, присмотришь за нашей гостьей, пока я ищу отца? – попросил он лисицу, и слово «гостья» прозвучало как замена чего-то гораздо менее приятного.

Но прежде чем кто-то успел пошевелиться, прозвучал голос:

– Роуингтон.

Голова Роуина дернулась влево – рядом с ними образовалось облако темно-сиреневого дыма и появилась высокая фигура.

– Ты же знаешь: если явится Нокс, а зеркала будут по-прежнему закрыты, он рассердится, – продолжил голос, и фиолетовые клочья магии полностью рассеялись в спертом воздухе.

У Женевьевы отвисла челюсть. Она узнала бы этого человека где угодно.

Баррингтон Сильвер.