Прежде чем исцелить ее, Роуин предупредил, что, скорее всего, останется шрам. И все же Женевьева испытала настоящий ужас, увидев собственное отражение. Коготь чудовища прочертил на ее лице десятисантиметровую борозду – от брови и почти до самого подбородка. Когда Женевьева расплакалась, он смог дать лишь одно утешение – ей повезло, что она не лишилась зрения.

«Салем наверняка сможет все исправить», – утешала себя она.

Теперь она мрачно сидела в столовой над дневником – Роуин заранее накрыл зеркала, чтобы она случайно не увидела во время еды свое отражение, – а Роуин и Эллин играли в карты.

24 марта

С двадцать вторым днем рождения меня. Я только что перечитала запись за прошлый год, и трудно поверить, насколько иной была тогда моя жизнь. Разбитое сердце. Скорбь. Ощущение, что я застряла в Новом Орлеане. В усадьбе Гриммов.

Сейчас все иначе. Теперь я застряла в этом проклятом поместье с людьми, к которым испытываю смешанные чувства. С мужчиной, который подарил мне лучший секс в жизни. Мужчиной, которому я по-прежнему не могу доверять и чьи тайны продолжаю раскрывать.

После всего случившегося здесь меня не должен так беспокоить маленький шрам. И все же он доказывает: сколь многое бы ни изменилось за столь короткое время, сама я не изменилась вовсе. Я по-прежнему тщеславна. По-прежнему легкомысленна.

Мне хочется домой, но я уже сомневаюсь, что мне когда-нибудь будет столь же уютно дома. Что меня там ждет? Сестра, да. И постоянное напоминание, что у нее в Новом Орлеане есть предназначение, которого у меня никогда не будет. Где там мое место? Им с Салемом пришлось избавиться от меня, просто чтобы насладиться обществом друг друга.

Фэрроу хотел от меня избавиться. Мать – тоже.

Если бы Роуин мог избавиться от меня с самого начала, он поступил бы именно так – несмотря на все нынешние чувства. И меня ужасает, что я начала наслаждаться его обществом. Что он начал мне нравиться. Действительно начал. Он азартный и напористый, но при этом умный и заботливый. И я боюсь, даже победы в Охоте и его освобождения окажется мало, чтобы его удержать. Чувство вины навсегда приковало его к этому месту. Как мое приковало меня к особняку Гриммов.

Целую,

– Женевьева?

Женевьева подняла взгляд от дневника и увидела, что Роуин и Эллин смотрят на нее выжидающе.

– Ты мне что-то сказал? – спросила она чуть резче, чем хотела.

– Да, – ответил Роуин. – Хочешь партию в карты?

– Нет, спасибо, – она покачала головой. – С меня пока достаточно игр.

Она отодвинула стул, взяла дневник и вышла из комнаты. Эллин и Роуин обменялись многозначительными взглядами. Заворачивая за угол, она едва не налетела на Севина с леденцом в руке.

Он ловко отступил в сторону и с любопытством склонил голову, заметив ее мрачный вид и шрам.

– Я как раз иду рассказать, как здорово провел прошлую ночь, – сообщил Севин и указал леденцом на ее рану. – Выглядит…

– Заткнись, Севин, – рявкнул Роуин, скривившись от злости.

– Что? – невинно переспросил Севин. – Я хотел сказать, круто. Придает ей особый шарм, не находишь? Будто она пережила схватку с чудовищем или вроде того.

– Я и пережила схватку с чудовищем, – прорычала Женевьева.

Севин кивнул, засунул леденец обратно в рот и лениво махнул рукой – мол, именно об этом он и говорил.

– Иди, побудь ублюдком где-нибудь еще, – рявкнул Роуин на брата.

– Разве вы не спите? – парировал Севин. – Я надеялся, это сделает тебя хоть немного сговорчивее. Зато вы теперь первые в списке фаворитов.

– С чего ты взял? – небрежно бросил Роуин, выкладывая карту перед Эллин.

– Только что объявился Нокс и сообщил, что я рискую лишиться титула. А еще он требует немедленно открыть здесь все зеркала. Срочно. Его слова, не мои.

Роуин явно не обрадовался этой просьбе.

– Судя по рассказам о твоих подвигах в лесу, этот приказ должен тебя обрадовать, – поддразнил Севин.

Женевьева скривилась.

– Ты ведешь себя вульгарно.

– Вульгарно? Вульгарно – то, что я проиграл Ковину кучу денег, уверенный, что Роуин сможет удержаться и не переспать с тобой, ведь он поклялся никогда этого не делать, – пожаловался он. – И вот, пожалуй- ста.

Женевьева перевела взгляд на Роуина.

– Что?

– Я тебя прикончу, – процедил Роуин.

Севин вскинул брови.

– А что я такого сказал?

Эллин тяжело вздохнула, положила карты на стол и повернулась к Женевьеве.

– Эти идиоты устроили тотализатор, как только Роуин рассказал им о свадьбе. Ковин поставил, что вы все равно переспите, несмотря на… обстоятельства. Севин поставил, что нет.

– Потому что я джентльмен, – вставил Севин. – Но потом Ковин предложил Роуину половину выигрыша, если это случится, и я сказал…

– Тебе заплатят? – изумленно выдохнула Женевьева, глядя на Роуина. – Так вот почему ты… почему мы…

Роуин подскочил так резко, что скрипнул стул.

– Нет. Черт, Женевьева…

Но она уже уходила. Хотела оказаться где угодно – лишь бы не здесь.

– Черт бы вас побрал, – прорычал сзади Роуин.

– Что? Я виновата, что тебе больше двух сотен лет, а ты так и не научился обращаться с женщинами? – огрызнулась Эллин.

Женевьева не знала, куда пойти, но в комнату Роуина возвращаться точно не собиралась. Поэтому направилась, куда взбрело в голову. В садовый лабиринт.

24 марта

Забудь все, что я писала раньше в своей юношеской наивности. Я его ненавижу.

Целую,

Пару часов спустя, когда ее нашел Роуин, она сидела на краю фонтана и дрожала.

– Ты всерьез вознамерилась заработать обморожение, пока здесь находишься, да? – тихо произнес он, ступая по снегу, который хрустел под его ботинками.

– Оставь меня, – ответила Женевьева. Холод снова сделал ее бесчувственной, и она пыталась наслаждаться оцепенением.

Он сложил руки на груди.

– Ты дашь мне шанс объясниться?

– Еще один? – Она тихо безрадостно усмехнулась. – Знаешь, я, конечно, рылась в твоих вещах, хотя, возможно, не следовало…

– Возможно? – фыркнул он.

– …но если бы я этого не сделала, ты бы мне вообще когда-нибудь рассказал? О письмах? О сглазе? Если бы Севин не проболтался, ты бы признался, что зарабатываешь деньги на нашей близости?

– Я не соглашался на идиотскую взятку брата, Женевьева. Более того, я посоветовал им подавиться деньгами. Я даже не помнил об этом пари до сегодняшнего дня – обычно я пропускаю мимо ушей половину того, что они несут. Думаю, это нельзя вменять мне в вину.

Она опустила взгляд на руки. Он был прав.

Роуин присел перед ней.

– Женевьева. Посмотри на меня.

Она не подняла глаз. Он тяжело вздохнул.

– Понимаю, тебе кажется, будто все выходит из-под контроля. Будто тебя постоянно используют или разыгрывают. Такова участь всех, кто оказался под властью дьявола. – Он горько покачал головой. – Но мы с тобой сделали собственный выбор. Неважно, что они говорят, какие делают ставки, как голосуют, – наш путь мы выбрали сами. Я представить не могу, каково тебе. Как это выматывает – когда думаешь, что наконец разобралась со своими чувствами, а через час игра снова переворачивает все с ног на голову. И я понимаю, что во многом это моя вина. Но ты не одна.

Она сглотнула, медленно поворачивая кольцо на пальце.

– У меня на лице шрам, который может никогда не исчезнуть, из-за игры, в которую ни я, ни вы даже играть не хотим. Я впервые встречаю день рождения без семьи… без мамы, – ее голос дрогнул, – и я столько раз была на волосок от смерти, что уже сбилась со счета. И выживала лишь потому, что мне позволяли выжить другие. Я не хочу просто выживать. Я хочу жить.

И не ради мамы, не ради сестры, не ради кого-то еще. Я просто хочу найти причину жить для себя. Что-нибудь настоящее.

Роуин молчал так долго, что ей пришлось поднять взгляд, чтобы убедиться, что он по-прежнему рядом.

– Женевьева, ты должна выбрать жизнь для себя. Нет ничего более настоящего, чем ты. Твой свет. Твоя решимость. Хоть весь мир обойди – если ты пытаешься убежать от себя, этого никогда не будет достаточно. Не знаю, кто сказал тебе, что ты недостаточно хороша, но он ужасно неправ. Более чем достаточно. И сердца твоего – более чем достаточно. Сколько бы раз оно ни обжигалось, сколько бы шрамов ни получало – оно будет биться дальше, смело и страстно, если ты только ему позволишь.

К ее глазам подступили слезы, и она прошептала:

– Ты вроде говорил, что никогда нельзя по-настоящему доверять сердцу.

– Я имел в виду по отношению к другим людям, – уточнил он. – Но не по отношению к себе. Я думаю, ты знаешь – у тебя доброе сердце. И именно поэтому ты держишься за него так крепко.

Ее дыхание сбилось.

Он встал и протянул ей руку.

– Знаешь, мы выиграли жетон. Можем пропустить этот раунд. Я подумал, мы можем отсюда уйти. Ненадолго сделать вид, что Охоты не существует.

Она подняла брови и взяла его руку.

– Уйти отсюда? Как? Куда?

Он потянул ее обратно к дому.

– Увидишь. К тому же ты становишься пугающе фиолетовой.

– Ну, фиолетовый мне хотя бы идет, – пробормотала она. И тут в голове возникла мысль. – Эй, Роуин?

– Да, проблема?

– Я тебя обгоню, – заявила она, в тот же миг перешла в состояние спектра и рванула вперед.