Глава 8. «Сад»

Вид: Hispanopithecus laietanus

Время: около 9,7–9,6 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: бассейн Vallès–Penedès, район Can Llobateres, территория современной Каталонии

1

До большого дерева мы добирались почти половину дня, поэтому, оказавшись наконец в знакомой кроне, я сначала решил, что просто не вижу плодов за листьями. В прошлом году их было столько, что группа несколько дней почти не покидала это место: молодые ели прямо на ветвях, роняли недогрызенное вниз и снова лезли наверх, а взрослые редко тратили силы на то, чтобы отгонять их от лучших участков. Теперь я несколько раз прошёл по знакомым развилкам, осмотрел верхнюю часть кроны и насчитал всего семь зрелых плодов.

Сородичам никакого подсчёта не понадобилось. Большой самец быстро занял ветвь, возле которой висели сразу два плода, самки с детёнышами разошлись в разные стороны, а молодые начали отталкивать друг друга там, где год назад спокойно кормились рядом. Одна самка так резко дёрнула к себе найденную еду, что сидевший возле неё подросток едва удержался на ветви; тот заверещал, попытался полезть обратно, увидел зубы и передумал.

Один из оставшихся плодов я заметил одновременно с Коротким. Молодой самец сидел двумя ветвями ниже и понемногу подбирался ближе, всякий раз замирая, когда я поворачивал голову в его сторону. Левую кисть Короткого невозможно было спутать с чужой: наружный палец когда-то сильно повредило, после чего он остался короче остальных и сгибался хуже. Сам Короткий давно приспособился и просто выбирал для этой руки более толстые опоры, зато второй хватался за всё, что считал интересным, особенно если это находилось у меня.

Когда я потянулся к плоду, он сразу ускорился. Я повернулся к нему и выставил ладонь, а затем мотнул головой, когда молодой всё же попробовал приблизиться ещё на полшага. Короткий остановился, уселся на соседней ветви и продолжил следить за моей рукой, явно рассчитывая, что запрет перестанет действовать, как только я отвлекусь.

Два миллиона лет назад добиться даже этого было заметно труднее. В теле Pierolapithecus я неделями пытался заставить Рыжего понять, что привычное мотание головы означает не только «не трогай именно эту вещь у меня в руках», и после той жизни к жестам действительно возвращался снова и снова. Очень быстро выяснилось, что создавать общение с нуля не требуется: очередная родня уже умела подзывать, прогонять, требовать внимания, приглашать следовать за собой, просить о груминге и угрожать. Мне оставалось пользоваться тем, что существовало, и добиваться, чтобы несколько особенно полезных движений понимали не только в одной-единственной ситуации.

За множество жизней это принесло результат. Короткого можно было подозвать, остановить, направить его внимание в сторону или предложить следовать за мной, если он смотрел и был заинтересован. Объяснить ему, зачем нужно сделать нечто сегодня ради того, что произойдёт через несколько месяцев, я по-прежнему не мог.

Плод уже пах сладкой мякотью, и желудок сразу напомнил, что с утра мне почти ничего не досталось. Я собирался откусить, однако ниже сидела молодая самка с детёнышем, которая последние дни ела хуже большинства взрослых. Малыш время от времени тянулся к чужой пище, а мать почти перестала вступать из-за него в стычки и теперь перебирала молодые листья там, где в хороший сезон никто из взрослых не задержался бы.

Я ещё раз посмотрел на плод и бросил его вниз. Самка поймала добычу, прижала к груди и отвернулась, прикрывая её корпусом. Короткий немедленно рванулся следом, будто мой прежний запрет касался только еды в моих руках, однако мать встретила его оскалом и резко хлопнула ладонью по ветви перед его мордой. Молодой отшатнулся, несколько мгновений следил за открытыми зубами, а затем полез в другую часть кроны.

После того как оставшиеся плоды разобрали, дерево опустело почти сразу. Я тоже нашёл молодой побег и принялся жевать, хотя между съедобным листом и зрелым плодом оставалась разница, которую прекрасно понимал даже нынешний организм. Приходилось дольше работать челюстями, проглатывать больше растительной массы, а голод возвращался значительно раньше.

Само по себе это ничего не значило. Я прожил слишком много сезонов, чтобы принимать один плохой урожай за признак большой беды, и через несколько недель, когда группа нашла другое место с обильными плодами, почти перестал вспоминать о семи штуках.

На следующий год дорога снова привела нас сюда. Я узнал дерево ещё из соседней кроны и ускорился, рассчитывая убедиться, что прошлый сезон оказался случайностью. Листья выглядели здоровыми, несколько молодых побегов закрывали верхние ветви, и поначалу всё казалось обычным. Только добравшись до знакомой развилки, я понял, что зрелых плодов снова почти нет.

На этот раз их было четыре. Я всё равно долго переходил с ветви на ветвь и раздвигал листву, хотя уже понимал, что пятого не найду.

2

Нынешнее тело мне нравилось хотя бы потому, что в кронах оно давало рукам больше свободы, чем многие прежние. Длинные изогнутые пальцы надёжно охватывали опору, плечи позволяли работать одной рукой, пока остальные конечности удерживали корпус, а переход снизу под толстой ветвью больше не требовал той суеты, которую я помнил по ранним миоценовым телам. На земле преимущества быстро заканчивались, зато среди деревьев я всё чаще мог сначала решить, что хочу сделать, а уже потом искать способ не свалиться во время работы.

Именно поэтому особенно раздражало, что с едой никакая анатомия не помогала.

Через несколько лет после истории с четырьмя плодами мы попали в особенно тяжёлый период. Сначала пришли к одному из привычных участков раньше созревания, затем другой закончился значительно быстрее обычного, а спустя несколько дней взрослые уже отгоняли молодых от пищи там, где прежде на драки никто не тратил силы. Короткий дважды полез к одной и той же самке и после второго удара по голове уселся подальше, сердито пережёвывая толстый лист, который в хороший сезон не стал бы пробовать.

Мне досталась примерно такая же еда. Пока челюсти перемалывали жёсткую зелень, я перебирал человеческие способы пережить период нехватки и довольно быстро дошёл до запасов.

Тут же пришлось от них почти отказаться.

Основная хорошая пища вокруг состояла из мягких сладких плодов. В тёплом влажном лесу куча такой еды начинала портиться задолго до того, как могла пригодиться через несколько недель, а запах привлекал насекомых, грызунов и всех остальных желающих. Сушить некоторые плоды, вероятно, получилось бы, но тогда потребовалось бы несколько подходящих дней, удобное место и кто-нибудь, способный не съесть всё раньше срока.

Я посмотрел на Короткого. Он уже бросил свой лист и осторожно тянулся к недоеденному куску подростка, который пока смотрел в другую сторону.

Даже два миллиона лет работы над жестами здесь не помогали. Сказать ему «не бери» можно было. Объяснить, почему нужно сидеть возле хорошей пищи и добровольно оставлять её нетронутой до будущего голода, — нет.

Значит, лучше было искать то, что продолжало храниться живым.

Несколько дней я внимательнее смотрел на растения, которые группа почти не использовала, пробовал молодые побеги, проверял твёрдые плоды и снова возвращался к коре, которую сородичи ели только в особенно плохие периоды. Большинство находок не стоило труда: одна пища давала слишком мало, другую было трудно добывать, третью организм принимал только тогда, когда выбирать уже не приходилось.

Высокие растения у воды я видел всё это время, но связал их с нужной идеей только тогда, когда группа задержалась возле заболоченного берега. Узкие листья росли плотной полосой, местами заходя прямо в мелководье. В человеческой жизни я назвал бы растение рогозом, хотя десять миллионов лет разницы заставляли осторожнее относиться к знакомым силуэтам. Точного вида я не знал, зато помнил, что у похожих болотных растений бывают толстые подземные части с запасом питательных веществ.

Проверить стоило.

3

Короткий заметил мой интерес почти сразу. Я привлёк его внимание, подозвал и указал на берег, после чего молодой спустился вслед за мной, не задавая вопросов, которых всё равно не умел задать.

Когда я коснулся палкой земли у основания растения, Короткий решил действовать быстрее: схватил листья обеими руками и потянул настолько сильно, что верхняя часть оборвалась у самой земли. Молодой отшатнулся, уставился на пучок в руках и тут же вцепился в соседнее растение, будто собирался наказать уже его.

Я коснулся предплечья и показал запрет. Короткий недовольно напряг плечи, но остановился, а когда я снова указал палкой вниз и начал раскапывать основание, уселся рядом.

Верхний слой грунта легко расходился под веткой, ниже мешали переплетённые корни. Пришлось расширять яму, понемногу освобождая растение со всех сторон, пока под грязью не показалась толстая светлая часть. Короткий сразу приблизил морду, однако теперь одного движения ладони хватило, чтобы он не лез дальше.

Я вытащил корневище, очистил поверхность и разломил. Светлая ткань внутри выглядела достаточно знакомо, но сначала я только понюхал срез, затем коснулся его языком и лишь после этого откусил совсем немного. Волокна пришлось долго пережёвывать; вкус оказался посредственным, без сладости, ради которой стоило бы забыть обо всём остальном.

Это даже радовало. Если бы корневища были вкуснее зрелых плодов, объяснять родне необходимость сохранить хотя бы часть заросли пришлось бы уже после её уничтожения.

В тот день я больше не пробовал. На следующий вернулся и увеличил количество, продолжая следить за собственным состоянием. Короткий пришёл сам, нашёл палку и начал копать рядом, хотя довольно быстро превратил осторожную работу в беспорядочные удары. Один раз ветка соскользнула и попала ему по пальцам; молодой оскалился на неё, отбросил, посидел несколько мгновений и снова подобрал.

Когда я наконец протянул ему небольшой кусок, Короткий понюхал, сунул в рот и почти сразу выплюнул. Потом посмотрел на меня, увидел, что я продолжаю есть, снова подобрал свой обломок и на этот раз проглотил.

Любви к новой пище у него не появилось. Через несколько минут он бросил остаток и полез наверх искать что-нибудь лучше, а я остался возле воды ещё ненадолго. Корневище не заменяло плоды и не должно было их заменять; достаточно было того, что оно сидело под землёй и ждало там значительно дольше сорванного фрукта.

В следующий плохой период Короткого уже не пришлось подзывать.

4

Он спустился первым, нашёл растение и начал разрыхлять землю, на этот раз не пытаясь выдернуть листья целиком. За ним пришла молодая самка, затем ещё несколько особей, и к вечеру край заросли выглядел так, словно по нему прошёлся кто-то значительно крупнее нас. Растения выдёргивали с корнями, съедали лучшие части, остатки бросали рядом.

Если кормиться здесь так каждый плохой сезон, через несколько лет мы сами уничтожим то, что только что обнаружили.

Я начал возвращать часть корневищ в землю. Никакого объяснения не последовало: я просто отламывал съедобный кусок, оставлял часть с живыми почками и заталкивал её обратно во влажную яму. Короткий несколько раз пытался вытащить посаженное у меня на глазах, поэтому приходилось останавливать его и указывать на соседние растения.

Поначалу это означало для него только одно: именно этот кусок сейчас брать нельзя.

Через несколько недель молодая самка, кормившаяся рядом со мной, съела часть корневища, отбросила остаток, потом подняла его снова и сунула в разрытую землю. Половина осталась наружу. Я уже собирался поправить, но остановился.

Короткий подошёл, нашёл кусок и попытался вытащить. Самка ударила его по плечу, молодой отскочил и несколько мгновений сердито смотрел на неё, после чего ушёл к другому растению.

Я оставил корень как лежал.

Следующий шаг хотел проверить отдельно.

Ниже по берегу находилось влажное место, где таких растений почти не было. Вода держалась долго, над берегом росли крупные деревья, а грунт оставался мягким даже после нескольких сухих дней. Я выкопал несколько корневищ и понёс туда.

Первый кусок потерял на переходе между ветвями, когда пришлось освободить обе руки. Второй заметил Короткий: он какое-то время шёл следом, терпеливо наблюдая за моей добычей, а потом дождался, когда я повис на одной руке, и откусил почти половину.

Я оттолкнул его, указал в сторону берега и позвал за собой. Короткий прошёл ещё немного, однако идея переносить съедобное подальше от места, где можно съесть его немедленно, явно не относилась к числу убедительных.

Несколько кусков всё же удалось донести. Я закопал их на разной высоте от воды и ушёл вместе с группой.

Вернуться получилось только через несколько недель. Первое место я нашёл по высохшему стеблю. Во втором вода успела размыть берег, третье кто-то раскопал. Я уже начал подозревать, что выбранный участок оказался хуже, чем казалось, когда заметил среди обычной растительности несколько молодых узких листьев.

Они росли там, где я оставил четвёртый кусок.

Я осторожно раздвинул мокрую землю и увидел старое корневище, от которого отходила свежая светлая ткань. Прикрыл его обратно, отошёл и почти сразу вернулся, хотя прекрасно понимал, что за эти несколько шагов ничего измениться не могло.

Сам принцип был мне известен. Радовало не открытие вегетативного размножения, а то, что впервые в этой жизни растение действительно выросло там, куда я его перенёс.

Следующие дни мне несколько раз хотелось проверить побег раньше, чем это имело какой-либо смысл. Когда группа снова оказалась возле воды, я первым направился к новому месту и ещё из кроны увидел, что листьев стало больше.

5

После этого я переносил корневища всякий раз, когда находилось подходящее место. Большая часть попыток не давала ничего: одни растения исчезали после подъёма воды, другие выкапывали животные, несколько просто погибали. Один участок, который два сезона выглядел особенно удачным, не пережил сухого периода. Я пришёл туда, когда вода уже отступила далеко от прежнего берега, листья полегли, а почва затвердела настолько, что палка едва входила в верхний слой.

Несколько корневищ ещё оставались в земле, и я долго ковырял одно из них, хотя достаточно быстро понял, что живых побегов нет. Можно было принести новые куски, но без воды они закончили бы так же. Я сидел возле высохшей полосы, ворошил твёрдую землю и впервые за долгое время пожалел, что человеческая память не может дополнить обезьяньи руки хотя бы лопатой, не говоря уже о канале или плотине.

Пришлось оставить место.

Другие посадки держались лучше. Я понемногу научился выбирать влажные участки, которые не заливало при первом подъёме воды, и вдоль привычных переходов появилось несколько новых зарослей. Когда плодов хватало, группа почти не обращала на них внимания; стоило хорошей пище закончиться, как к берегам начинали спускаться взрослые и молодые.

Короткий научился добывать корневища быстрее большинства. Он всё ещё копировал по-своему, иногда бросал палку и переходил на руки, но уже редко вырывал растение без разбора. Однажды я увидел, как он съел толстую часть, положил остаток в старую яму и прижал сверху мокрой землёй.

Я перестал жевать и ждал.

Короткий нашёл следующее растение, выкопал его и больше к первому не вернулся. Молодая особь рядом некоторое время следила за ним, затем повторила почти то же движение, хотя оставила свой кусок наполовину наружу.

На этот раз я не спустился исправлять.

Через несколько месяцев возле той ямы появились новые листья.

6

Сосредоточенная в одном месте пища заинтересовала не только нас. Вечерами среди стеблей всё чаще мелькали мелкие грызуны, а утром я находил погрызенные побеги и небольшие ходы в мягкой почве. Несколько раз пытался ловить особенно наглых, но быстро понял, что трачу больше сил, чем они съедают.

С настоящими вредителями мы познакомились после нескольких дней отсутствия на одном из лучших участков. Ещё с дерева я увидел поваленные стебли, а внизу обнаружилась широкая полоса перевёрнутой земли. Здесь я несколько лет переносил корневища, и теперь вместо знакомых мест оставались ямы, обломанные листья и разжёванные куски.

В зарослях впереди зашуршало, после чего из растений вышли три невысоких свинообразных зверя. Ничего домашнего в них не было: крепкие тела держались низко над землёй, вытянутые морды почти всё время работали в грязи, а у взрослого, повернувшегося ко мне боком, из пасти выступали зубы. Один зверь сунул морду под рыхлый пласт и вывернул корневище, второй сразу принялся его жевать.

Я узнал место, которое засаживал несколько сезонов, увидел рядом ещё одну пустую яму и схватил первую попавшуюся ветку настолько быстро, что бросок ушёл в землю. Зверь поднял голову и насторожился, однако вторая ветка уже попала ему по боку. Он резко отскочил с визгом, другой развернулся к нему, а третий прекратил рыть и уставился вверх.

Короткий уже спускался по соседнему стволу. Я указал на животных, и он, не нуждаясь в дополнительных объяснениях, ухватил короткий сучок. Бросок прошёл мимо головы, но ударился о землю достаточно близко, чтобы зверь снова отскочил.

Крики привлекли остальных. Молодые начали ломать ветки и сбрасывать их вниз, взрослые подходили ближе, тогда как самки с маленькими детёнышами оставались выше. Свинообразные отступили к краю заросли, однако один вскоре попытался вернуться и получил сучком по спине.

После этого они ушли.

Я спустился к разрушенному берегу и принялся собирать уцелевшие корневища. Короткий сначала съел найденный кусок, затем увидел, как я возвращаю живой конец в землю, и сделал то же со своим остатком.

Через несколько месяцев участок снова зарос. Звери тоже вернулись, только теперь группа встречала их раньше меня.

7

Отгонять чужаков сородичи научились гораздо быстрее, чем сохранять растения. Тут не нужно было ждать будущего: зверь появлялся возле знакомой еды, после него еды становилось меньше, а болезненно падающие сверху ветки заставляли его уходить. Несколько удобных сучьев я перестал сбрасывать с дерева над берегом, и Короткий быстро запомнил, где они лежат.

Мелкие свинообразные тоже привыкали к нам. Если крики начинались сразу, они чаще отходили ещё до первого попадания, хотя голод заставлял некоторых возвращаться позже. Со временем подобные встречи стали обычными, пока однажды Короткий не издал резкий крик и сам не полез вверх вместо того, чтобы хватать очередную ветку.

Следом поднялись несколько молодых. Одна самка прижала детёныша к животу и перебралась ближе к стволу. Из зарослей вышел зверь, которого сперва можно было принять за особенно крупного родственника наших обычных вредителей, но после того, как он показался целиком, сходство осталось лишь самым общим.

Меньшие свинообразные были достаточно лёгкими, чтобы шарахнуться от первого удачного броска. Этот двигался иначе. Спина поднималась заметно выше растительности, а морда не ковыряла землю, а сдвигала влажный грунт большими пластами. При повороте стали видны крупные клыки. Даже молодые, привыкшие гонять меньших зверей, держались выше обычного.

Короткий всё же начал спускаться, выбирая толстые опоры для повреждённой руки. Я показал ему вверх, и он задержался, не сводя глаз с животного.

Первую ветку бросил другой молодой. Она ударила крупного свина по спине; зверь резко поднял голову, отступил на полшага и некоторое время смотрел в крону, пока вокруг кричали и трясли ветви, а затем снова опустил морду к земле. Следующий сучок попал по боку, и на этот раз зверь развернулся к дереву.

Короткий замер на нижней ветви. Я повторил жест, требуя подняться, и только когда крупный свин направился прямо к стволу, Короткий наконец рванулся вверх. Повреждённая кисть соскользнула на первом же движении, тело качнулось, и я сам подался к нему, хотя с моей ветви ничем помочь не мог. Он успел перехватиться здоровой рукой и забрался выше прежде, чем зверь подошёл к основанию.

Тот постоял под деревом, тяжело втягивая воздух и следя за движением сверху, а потом вернулся к корневищам. Обычная тактика не работала: ветки раздражали его и заставляли отходить, но вскоре он возвращался и одним движением выворачивал столько земли, сколько меньшие звери раскапывали за несколько минут.

Справа от заросли тянулась полоса берега, где после недавнего подъёма воды под тонким подсохшим слоем оставался мягкий ил. Мы сами обходили это место, потому что конечности уходили глубоко, а вытаскивать их приходилось с усилием. Я перебрался по кроне влево от зверя и подозвал Короткого вместе с двумя молодыми, после чего они пошли следом и начали бросать оттуда, где находился я.

Первый удачный удар заставил свина сместиться к мягкой полосе, однако почти сразу с другой стороны прилетел чужой сучок, и зверь повернул обратно. Пришлось снова менять место. Я показывал направление тем, кто смотрел на меня, но большая часть группы продолжала нападать как придётся, поэтому свин несколько раз уходил совсем не туда, куда хотелось.

В какой-то момент я спустился по соседнему стволу ниже безопасного уровня, чтобы бросать почти вдоль берега. Зверь заметил движение и двинулся ко мне. Я полез вверх, сразу почувствовал боль в старом плече и на несколько мгновений оказался медленнее, чем рассчитывал. Снизу послышалось тяжёлое сопение, и я не стал смотреть, пока не добрался до толстой ветви и не перенёс вес на ноги.

Короткий закричал сверху и сбросил тяжёлый сучок. Удар пришёлся возле плеча зверя, заставив его шарахнуться от дерева именно в сторону размокшей полосы. Теперь он оказался у самого края и, похоже, почувствовал ненадёжную почву: передние ноги несколько раз осторожно переступили, морда опустилась к земле, после чего зверь начал разворачиваться.

Я сорвал сухую ветку и бросил перед самой мордой. Свин резко отступил, почти одновременно получил ещё один удар сбоку и сделал несколько быстрых шагов назад. Под одной передней ногой проломился верхний слой; зверь дёрнулся, перенёс вес, и вторая конечность тоже ушла глубже. Корпус наклонился вперёд, свин вытащил одну ногу, попытался развернуться и тяжело ударился грудью о размокшую землю.

В группе сразу исчезла прежняя осторожность. Молодые начали спускаться, крики усилились, ветки и камни полетели чаще. Короткий полез к самому краю нижней ветви, не отрывая взгляда от противника, и мне пришлось перехватить его за предплечье.

Внизу зверь уже не следил за каждым ударом. Он мотал головой, щёлкал челюстями, вырывал ноги из ила и снова терял опору. Несколько сучьев попали по морде, появилась кровь, а один из молодых, увидев ослабевшего противника, начал спускаться вслед за Коротким.

Я поднял камень и задержал руку. Зверь двигался всё хуже; если он сломает ногу или получит ещё несколько тяжёлых ударов по голове, то может остаться возле воды насовсем. Через некоторое время запах большой туши разойдётся по лесу и приведёт прямо к месту, куда группа должна регулярно спускаться за едой, зверей куда опаснее этого любителя корней.

Камень я бросил в сторону, после чего потянул Короткого вверх. Он вырывался, оскалился и ударил ладонью по стволу, пытаясь обойти меня по соседней ветви, однако пришлось снова перегородить ему путь и показать запрет. Затем я двинулся вдоль кроны, останавливая тех молодых, чьё внимание удавалось поймать, и постепенно бросков стало меньше.

Крупный свин перестал метаться и сосредоточился на твёрдом крае. Несколько раз он почти поднимался и снова проваливался, пока наконец не поставил одну переднюю ногу на плотную землю. Вторая вышла после долгого рывка; зверь выбрался, некоторое время стоял на берегу, широко расставив ноги и тяжело дыша, а потом медленно ушёл между растениями.

Короткий проводил его криком и бросил маленький сучок, который упал далеко позади. После этого я отпустил его руку.

8

После ухода большого зверя группа ещё долго не возвращалась к обычному кормлению. Молодые спускались к глубоким следам в грязи, нюхали землю и отскакивали при каждом шорохе. Короткий несколько раз возвращался на нижнюю ветвь и всматривался туда, где зверь исчез, прежде чем наконец спустился вместе со мной к повреждённой заросли.

Часть растений оказалась растоптана, несколько корневищ вывернуты, но большая часть участка сохранилась. Я начал возвращать в землю пригодные куски. Короткий некоторое время слушал кусты, затем сел рядом и тоже занялся остатками, время от времени резко поднимая голову.

Большого свина возле этого берега мы больше не видели. Меньшие продолжали приходить, однако сородичи уже сами замечали их и начинали прогонять прежде, чем я успевал вмешаться.

После плохого года иногда приходил хороший, и тогда кроны снова давали столько плодов, что корневища на несколько недель становились никому не нужны. В другом направлении ещё сохранялись места, где группа кормилась почти как раньше, но некоторые старые надёжные деревья одно за другим начинали подводить.

Однажды мы после долгого перехода пришли к участку, где в моей молодости можно было кормиться до вечера. Самки с детёнышами добрались последними, молодые сразу полезли наверх, а я ещё снизу заметил, что плодов слишком мало. Тем не менее никто не хотел сразу идти дальше.

В верхней части кроны быстро начались стычки. Одна самка пыталась удержать плод одновременно от собственного подросшего детёныша и чужого молодого, взрослый самец отогнал двоих от небольшой группы созревших плодов, а Короткий добрался до последнего хорошего куска вместе с молодым самцом.

Раньше он просто оттеснил бы соперника. Теперь повреждённая кисть плохо держала тонкую ветвь, и, пока Короткий переносил вес на более удобную опору, молодой выхватил плод и ушёл выше. Короткий дёрнулся следом, но остановился после первого движения; грудь тяжело поднималась после дороги, а повреждённая рука всё ещё держалась за толстую ветвь.

Через некоторое время группа снова отправилась в путь. Одна самка с детёнышем заметно отставала, и несколько раз остальные ждали, пока она догонит. У меня тоже разболелось плечо раньше обычного, поэтому приходилось обходить переходы, которые прежде прошёл бы напрямую.

До воды добрались ближе к вечеру, и там рогоз сохранился. Короткий первым спустился к берегу, за ним пошли самки и молодые; вскоре вдоль воды снова появились ямы, а в руках у сородичей — толстые корневища. Я устроился чуть выше и долго жевал собственный кусок, наблюдая, как молодой рядом возвращает остаток в землю, а другая особь делает то же через несколько шагов.

Если бы этих растений здесь не было, нам пришлось бы идти дальше. На следующий день плодов снова нашлось достаточно, и большая часть группы забыла о корневищах, однако я уже не мог относиться к ним как к простому опыту.

9

Дерево, на котором когда-то осталось семь плодов, умирало медленно. Сначала хуже зазеленела верхняя часть кроны, потом засохла одна из толстых ветвей, а спустя несколько сезонов группа прошла мимо, даже не замедлившись.

Я остановился и всё-таки поднялся. Знакомая развилка сохранилась: здесь Короткий когда-то сидел и ждал возможности украсть мой плод, ниже по той же ветви самка прикрывала еду телом, а кора на переходах была стёрта множеством лап. Я прошёл дальше и нашёл два маленьких плода, один уже повреждённый насекомыми.

Второй оказался жёстким и кислым. Я съел его всё равно и некоторое время оставался на ветви после того, как еды уже не было. На следующий год дерево почти не покрылось листьями, а позже одна из крупных ветвей обломилась после дождей, и я перестал подниматься туда.

С моим телом происходило нечто похожее, только привычные места исчезали не из леса, а из доступного маршрута. После долгого висения начинало ныть плечо, твёрдую пищу приходилось жевать осторожнее из-за стёртых зубов, а тонкие ветви всё чаще оставались молодым. Я ещё мог следовать за группой, однако перед некоторыми переходами уже не спрашивал себя, можно ли пройти, а искал, где придётся меньше работать руками.

Короткий старел рядом. Его изменения я замечал хуже именно потому, что видел каждый день, пока однажды он не отказался от пути, который прежде обязательно выбрал бы первым. Молодые ушли по тонкой ветви, Короткий перенёс вес на повреждённую кисть, задержался и вместо короткого перехода направился в обход по толстому стволу.

Я дождался его на другой стороне. Он добрался, сел рядом и почти сразу начал перебирать шерсть у меня на плече. Короткий всегда делал это грубее остальных и несколько раз тянул так сильно, что мне приходилось дёргать кожей. Раньше я быстро отодвинулся бы, теперь остался сидеть, пока он сам не закончил.

Внизу молодые кормились у воды. Один вытащил корневище, съел часть и бросил остаток, второй подобрал его и вдавил в соседнюю яму. Ни один не посмотрел на меня. Некоторые из них родились после того, как здесь появились первые посадки, и учились уже друг у друга.

Нескольких берегов и одной группы для такой привычки было слишком мало. Она могла исчезнуть вместе с ними так же легко, как исчезало многое из того, что я пытался оставлять после себя в прежних жизнях.

Я начал искать другое место.

10

Другой водоём нашёлся во время дальнего перехода. До него можно было добраться за день, если не задерживаться возле каждого кормового дерева; влажного берега хватало, похожие растения уже встречались отдельными пучками, а вокруг росли деревья, пригодные для ночёвок.

Первым я попробовал привести Короткого. После хорошей утренней кормёжки подозвал его и направился в нужную сторону. Некоторое время за нами шли двое молодых, однако один свернул к плодоносящему дереву, второй задержался возле самки, и вскоре мы остались вдвоём.

Я не торопился. Короткий уже хуже переносил длинные переходы на повреждённой руке, поэтому несколько раз выбирал обход, а я ждал на следующем дереве.

До нового берега мы добрались ближе к вечеру. Короткий почти сразу нашёл знакомое растение, выкопал корневище, съел часть и вернул остаток во влажную землю. Я перенёс ещё несколько кусков дальше по берегу и позвал его следом; он пришёл, снова начал кормиться и некоторое время ничем не показывал желания вернуться.

Потом издалека донёсся голос нашей группы.

Короткий поднял голову ещё до того, как звук закончился, и сразу ответил. Я позвал его дальше по берегу, он подошёл, однако через несколько шагов снова повернулся к знакомым голосам. Когда группа ответила ещё раз, Короткий полез на дерево.

Я перегородил ему дорогу, показал запрет и снова позвал к воде. Он задержался, позволил увести себя обратно и даже некоторое время сидел возле меня, но кормиться почти перестал; каждый дальний крик заставлял его поднимать голову.

Наконец Короткий снова пошёл назад. Я догнал и позвал ещё раз; он вернулся на несколько десятков шагов, остановился и долго смотрел сначала на меня, потом в сторону родни. После следующего крика он развернулся окончательно.

Я не стал его удерживать. Некоторое время ещё видел повреждённую кисть на стволах, затем лес закрыл Короткого.

Вернувшись к воде, я раскопал одно корневище, перенёс его выше, принялся за второе и только тогда заметил, что занимаюсь посадками на пустом берегу, куда никто, кроме меня, пока не собирается возвращаться. Палка осталась лежать в грязи, но сам я просидел там ещё долго, хотя до вечера вполне успевал догнать Короткого.

11

После этой попытки заставлять своих уходить я больше не стал. Молодые когда-нибудь могли перейти в другую группу сами, самка могла уйти с детёнышем, родня могла разделиться после конфликта, и вместе с отдельной особью привычка тоже имела шанс уйти дальше.

Ждать только этого мне не хотелось. Если мои не пойдут к другому берегу, придётся самому искать других.

Возраст оставлял всё меньше времени. Возле своей группы я уже почти ничего не менял: Короткий и другие взрослые копали без меня, молодые перенимали действия у них, а мелких свинообразных иногда прогоняли раньше, чем я замечал появление зверей.

Я несколько дней хорошо кормился и уходил всё дальше в ту сторону, откуда раньше слышал чужие крики. Запоминал воду, удобные цепочки деревьев и открытые места, которые лучше обходить. Нести с собой пищу не имело смысла, зато по дороге оставалось достаточно обычных кормовых участков, чтобы не начинать путь голодным.

В последний день Короткий сидел рядом возле старой заросли и перебирал шерсть у меня на шее. Как всегда, несколько раз потянул слишком сильно, и я дёрнул плечом, после чего начал искать паразитов возле старого шрама над его ухом.

Когда я поднялся и ушёл, Короткий последовал. Несколько деревьев мы двигались вместе, потом знакомые места остались позади, а я продолжил туда, куда группа почти не ходила.

Короткий замедлился и остановился. Я тоже задержался; он подошёл, коротко коснулся моей руки и повернул голову назад. Я не стал звать его дальше.

Мы посидели рядом ещё немного, после чего Короткий развернулся и пошёл к группе. Некоторое время повреждённая кисть ещё мелькала между ветвями, затем исчезла, а я продолжил путь.

12

Первые дни почти ничего не дали. Несколько раз попадались следы кормления других приматов, но один дальний крик, на который я потратил половину дня, привёл к значительно меньшим обезьянам. Пришлось уходить в сторону и снова искать воду.

В молодости такая ошибка стоила бы только времени. Теперь после длинных переходов начинало болеть плечо, а на земле я уставал настолько быстро, что после подъёма приходилось некоторое время сидеть на нижней ветви. Там, где можно было пройти коротким путём снизу, я всё чаще выбирал длинный обход по крупным опорам.

Через несколько дней под одним деревом обнаружились свежие надкусанные плоды и сломанные ветви. На влажной земле сохранились следы достаточно крупного животного, а дальше по ходу несколько кормовых деревьев тоже выглядели недавно потревоженными.

К вечеру я услышал далёкий крик. Не стал сразу менять направление и некоторое время просто слушал; ответ прозвучал дальше и немного левее. Голоса были низкими и сильными, но этого всё равно не хватало, чтобы уверенно определить, кого именно я нашёл.

Я пошёл туда, пока хватало света, затем остановился. Плечо болело, пальцы после дневных переходов сжимались хуже, а впереди начинался незнакомый участок.

Для ночёвки выбрал дерево возле воды. Поднялся заранее, проверил несколько толстых развилок и устроился недалеко от ствола. Голоса ещё раз донеслись издалека, теперь заметно ближе. Если утром окажется, что это нужная группа, торопиться всё равно нельзя: сначала придётся держаться в стороне, смотреть на реакцию, не лезть к еде, разбираться в их жестах, и только потом можно будет думать о корневищах.

Уже почти стемнело, когда я решил перебраться на соседнюю широкую ветвь. Рядом со стволом росли густые листья; я проверил опору рукой, начал переносить вес и увидел движение лишь тогда, когда отступать было поздно.

Голова метнулась из листвы и ударила в предплечье. Я рванул руку к себе, едва удержавшись на ветви, а змея сразу отступила и подняла переднюю часть тела. Шея расширилась.

Кобра.

Я перебрался на соседнюю ветвь и обернулся. Змея не преследовала, а через некоторое время снова скрылась среди листьев. На предплечье остались две точки, из которых выступала кровь.

Первые минуты давали надежду. Кроме боли, ничего необычного не происходило, пальцы двигались нормально, дышал я свободно. Я устроился ближе к стволу и заставил себя не метаться, потому что сухой укус или небольшая доза всё ещё оставались возможны.

Потом правое веко стало тяжелее. Я несколько раз моргнул и попытался рассмотреть соседнюю ветвь; контур на мгновение раздвоился.

Пока руки слушались, я лёг животом на широкую опору и обхватил её ногами. Идти ночью к неизвестной группе было опасно и без яда, а теперь достаточно одной ошибки, чтобы закончить жизнь падением.

Впереди снова раздался крик. Я ответил, и издали пришёл другой голос, но никто, разумеется, не направился ко мне. Для чужих животных мой крик не означал просьбы о помощи, да и помочь с отравлением они всё равно не могли.

Через некоторое время стало труднее глотать. Я повернул голову набок, чтобы слюна не собиралась во рту, и почувствовал, что шея уже держит хуже. Правая кисть тоже слабела, поэтому я перестал цепляться ею и положил предплечье сверху на ветвь, прижав собственным весом.

Когда дыхание стало мельче, тело отреагировало быстрее мысли. Сердце ускорилось, я попытался подняться и идти, хотя идти было некуда. Укушенная рука подогнулась почти сразу, грудь легла на кору, а после нескольких бесполезных попыток подтянуться пришлось снова устраиваться ближе к стволу.

Я знал, что происходит, но от этого мышцы не начинали работать лучше. Воздух свободно входил в рот, грудь раскрывалась всё слабее, и каждый вдох оставлял ощущение, что следующий нужно сделать глубже. Я напрягался, пытался заставить тело втянуть больше воздуха и только быстрее утомлялся.

Голоса впереди прозвучали ещё раз. При нормальном теле утром я, возможно, дошёл бы до них.

Перед глазами неожиданно появился Короткий у старого берега. Он просто сидел в грязи, придерживал корневище повреждённой рукой, съедал толстую часть и возвращал остаток туда, откуда выкопал.

Правая кисть к тому времени почти перестала двигаться. Левая ещё удерживала ствол, ноги были обхвачены вокруг ветви, поэтому некоторое время я лежал достаточно надёжно. Потом ослабла шея, и голову пришлось окончательно положить щекой на кору.

Очередной вдох получился настолько маленьким, что организм снова попытался поднять меня. Ноги напряглись, левая рука потянула корпус, но сил хватило лишь на несколько сантиметров. Я остался лежать, ожидая следующего вдоха и уже не пытаясь угадать, сколько таких осталось.

Одна стопа соскользнула. Я согнул ногу и со второй попытки вернул её на ветвь. Некоторое время удерживался так, затем стопа ушла снова, а мышцы уже не смогли поднять её достаточно высоко.

Корпус медленно повернулся, и весь вес перешёл на бедро и левую руку. Я сжал пальцы, и они ещё удержали кору, однако следующий вдох оказался слабее, а хват начал расходиться.

Последний далёкий крик я слышал, когда ладонь ещё касалась ветви. Потом рука разжалась, тело соскользнуло вниз, ударилось боком о нижнюю опору, перевернулось, и следующий удар почти не дошёл до сознания.

Лес исчез.

Почти сразу вместо падения пришла знакомая теснота. Маленькое тело было согнуто и сдавлено со всех сторон; грудь требовала воздуха, но вдохнуть пока не получалось. Давление усилилось, меня медленно протолкнуло вперёд, и через несколько мучительных мгновений лицо оказалось снаружи.

Воздух резко вошёл в лёгкие, и вместе с первым вдохом из горла вырвался высокий крик. Большое тёплое тело прижало меня к шерсти, а голова, которую я попытался поднять, сразу упала обратно.

Разбираться с новым телом предстояло позже.

Научная основа

Хорошо подтверждено

Hispanopithecus laietanus известен из позднего миоцена бассейна Vallès–Penedès. Материал Can Llobateres 1 датируется примерно 9,7 млн лет, а частичный скелет IPS18800 из Can Llobateres 2 — примерно 9,6 млн лет. Именно этот скелет даёт особенно много сведений о строении тела вида.

Кисть IPS18800 сочетает длинные и сильно изогнутые фаланги, мощные места прикрепления сгибателей и признаки сильного хвата с особенностями, указывающими одновременно на подвесное поведение и сохранение передвижения сверху по ветвям. Исследования большеберцовой кости и позвоночника также показывают необычную мозаику: вертикальное лазание, ортоградные положения корпуса, подвешивание и движения по верхней поверхности ветвей сочетались у Hispanopithecus иначе, чем у любой современной человекообразной обезьяны.

По палеоботаническим данным Can Llobateres 1 представлял собой влажную лесистую среду с болотистыми участками. В растительном комплексе особенно заметны тростниковые формы, пальмы, вечнозелёные лавровые и фикусы; рядом с влажными участками могли существовать более открытые местообитания. Авторы реконструкции считают Hispanopithecus преимущественно плодоядным гоминоидом, связанным прежде всего с влажными лесными местообитаниями.

При этом опубликованная палеоботаника Can Llobateres надёжно подтверждает болотную и прибрежную растительность, но не даёт достаточных оснований утверждать, что именно род Typha был установлен в том конкретном слое, где разворачивается глава. Поэтому растение в художественном тексте намеренно остаётся для ГГ «похожим на рогоз». Его толстые съедобные корневища и способность размножаться их частями заимствованы как функциональная аналогия с современными рогозами, а не выдаются за доказанное свойство конкретного ископаемого растения.

Фауна Can Llobateres 1 действительно включала разнообразных суидов. Современная ревизия 2026 года подтверждает небольшого тетраконодонтного Parachleuastochoerus crusafonti, для которого CLL1 является типовым местонахождением, и значительно более крупного Listriodon splendens.

Небольшие хомякообразные грызуны также известны из этой местности: Cricetulodon sabadellensis был первоначально описан именно из Can Llobateres. Это подтверждает присутствие мелких грызунов в экосистеме, но не их конкретное питание растениями, используемыми ГГ.

В позднемиоценовой истории Vallès–Penedès действительно происходила существенная перестройка фауны и растительности, связанная с Валлесским кризисом. Палеоботанические данные показывают, что позднее многие теплолюбивые влажнолесные формы исчезали, а состав лесов менялся; этот процесс связывают и с исчезновением европейских гоминоидов региона. При этом речь идёт не о единовременной катастрофе, которую животное могло бы наблюдать в течение нескольких дней, а о длительном экологическом изменении.

Кобры рода Naja действительно присутствовали в миоцене Vallès–Penedès. Исследование 2024 года описывает позвонки Naja из нескольких средне- и позднемиоценовых местонахождений бассейна и подтверждает, что кобры существовали здесь задолго до конца миоцена.

Жестовая линия главы продолжает канон предыдущей жизни ГГ. В главе 7 он уже наблюдает целенаправленное жестовое общение сородичей и пытается расширять область применения отрицательного сигнала. Научная часть той главы опирается на наблюдения за современными человекообразными: они учитывают внимание адресата, повторяют или меняют жесты при непонимании, а некоторые сигналы могут содержать информацию о направлении движения. Поэтому продолжение многомиллионной работы ГГ над ограниченными практическими жестами согласуется с ранее установленной логикой цикла, хотя не является утверждением о реальном поведении Hispanopithecus.

Художественная реконструкция

Прямых данных о том, что Hispanopithecus laietanus употреблял болотные корневища, намеренно возвращал их в почву или переносил растения к другим водоёмам, нет. Вся линия «сада» представляет эксперимент героя, который применяет человеческие знания в условиях, где физически доступно только простейшее вегетативное размножение дикого растения. Это не земледелие в археологическом смысле: растения не одомашнены, систематической обработки земли нет, а сородичи не понимают урожай как отложенный результат.

Передача действия Короткому и другим членам группы тоже является художественной реконструкцией. Её основанием служит не предположение о человеческом мышлении у миоценовых обезьян, а более скромная возможность социального обучения и формирования устойчивой местной привычки через многократное наблюдение. Конкретный набор жестов, накопленный благодаря вмешательству ГГ через скрытые жизни, относится исключительно к альтернативной культурной истории романа. Научных данных о таком репертуаре у Hispanopithecus нет.

Сцены с суидами построены на реально существовавших в Can Llobateres формах, но конкретное поведение является реконструкцией. Наличие Parachleuastochoerus crusafonti и Listriodon splendens подтверждено, однако нет доказательств, что эти животные выкапывали именно те корневища, которые использует ГГ, что группа Hispanopithecus забрасывала их ветками или что крупный суид когда-либо вяз в размокшем грунте возле гоминоидов. Внешность мягких тканей, в том числе шерсть, окраска, положение ушей и конкретные звуки, по ископаемому материалу надёжно не восстанавливается и в художественном тексте может быть только осторожно приближена по общему строению и современным аналогам.

ГГ не употребляет в художественном тексте названия Parachleuastochoerus и Listriodon. Это намеренно: даже человек с современными знаниями способен узнавать древних животных лишь в общих чертах и не обязан определять ископаемый вид, глядя на живого зверя.

Конкретная судьба плодовых деревьев в течение одной жизни также является художественным способом показать длительную экологическую перестройку. Реальная палеоботаника подтверждает изменение растительности региона и последующее исчезновение ряда влажнолесных элементов, но не позволяет восстановить по годам историю отдельного дерева или одной группы Hispanopithecus.

Наконец, присутствие Naja в миоценовом Vallès–Penedès подтверждено, но ископаемые позвонки не позволяют определить точный состав яда, степень древесности конкретной формы или последовательность симптомов укуса. Поэтому оборонительный укус и последующая нервно-мышечная слабость в финале представляют осторожную художественную реконструкцию по общим свойствам современных кобр, а не восстановленный факт поведения миоценовой Naja.

Источники научной части

Alba D. M. et al. — публикации по посткраниальной анатомии и локомоции Hispanopithecus laietanus и скелету IPS18800.

Палеоботанические исследования Can Llobateres и Vallès–Penedès — реконструкция влажной лесной среды и изменений растительности позднего миоцена.

Ревизия Suidae Can Llobateres, 2026 — Parachleuastochoerus crusafonti и Listriodon splendens.

Исследование миоценовых Elapidae Vallès–Penedès, 2024 — присутствие Naja в бассейне.

Сравнительные исследования жестового общения современных человекообразных обезьян — научная основа для оценки возможных границ целенаправленных жестов.