Глава 7. «Нет!»

Вид: Pierolapithecus catalaunicus

Время: около 11,9 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: территория современной Каталонии, район нынешнего Эльс-Осталетс-де-Пьерола

1

Рыжий хотел отнять у меня плод и даже не пытался скрывать намерение. Он сидел на соседней ветви, следил за моей рукой и понемногу подбирался ближе всякий раз, когда я отворачивался. До взрослого самца ему оставалось ещё несколько лет, поэтому всерьёз опасаться его я не собирался, но делиться тоже не хотел: плод оказался редкой удачей — крупным, мягким и уже достаточно спелым, чтобы не приходилось долго пережёвывать жёсткую мякоть.

Когда Рыжий наконец протянул руку, я отвёл её своей и одновременно сделал обычное предупреждающее движение. Молодой сразу посмотрел мне в лицо, ещё раз покосился на еду и отступил, не дожидаясь, пока просьбу придётся подкреплять зубами. Через некоторое время почти то же самое произошло выше: молодая самка полезла слишком близко к взрослой, та сначала отодвинула её ладонью, потом повторила движение резче, и этого оказалось достаточно, чтобы спор закончился без драки.

Подобные мелочи случались постоянно. Подросток приглашал другого играть, протягивая к нему руку и отдёргивая её, самка добивалась груминга прикосновением и поворотом корпуса, Кривой одним движением прогонял молодого со своей ветви, а если тот начинал наглеть, хватался за тонкий ствол и тряс его так, что дальнейшее обсуждение сразу теряло привлекательность. К вечеру я поймал себя на том, что почти весь день слежу за руками родни, хотя ничего необычного они не делали.

Именно это меня и зацепило.

Я понимал большую часть происходящего без перевода на человеческий язык. Мне давно не требовалось мысленно формулировать: «отойди», «иди сюда», «не трогай», «почеши здесь» или «я сейчас тебя укушу». Движение руки работало вместе с направлением взгляда, позой, расстоянием, звуками и всем, что случилось несколькими мгновениями раньше. Более того, я сам пользовался тем же набором приёмов настолько привычно, что обычно вообще не замечал этого.

Но когда-то замечал.

Вспоминать предыдущую жизнь было почти бесполезно. Там всё выглядело примерно так же. Прежние сородичи тоже касались друг друга, отталкивали, приглашали, угрожали, показывали направление и добивались внимания. Моё прежнее тело отличалось от нынешнего настолько мало, что изнутри перемена почти не ощущалась. Я умер, почти сразу оказался новорождённым, несколько месяцев провёл на матери, снова научился держать голову, цепляться за шерсть, ползать по ветвям, вырос — и продолжил жить среди существ, которых вчерашней родне можно было бы принять за близких родственников.

Для меня между двумя соседними воплощениями никакого огромного времени не проходило. Только смерть, затем очередное рождение. Миллионы лет возникали позже, если я пытался сложить в уме такое количество прожитых жизней, которое давно перестал считать.

Пришлось лезть в память значительно глубже, к тем временам, когда тело после человеческого ещё казалось мне чудовищно непривычным. Тогда я следил почти за каждым движением окружающих, потому что не понимал их автоматически. Жесты существовали уже у проконсулов, и без них социальная жизнь вообще была бы трудно представима, но в памяти та система выглядела беднее. Сейчас руками пользовались чаще, движения разнообразнее сочетались с позами и звуками, а иногда сородич менял жест, если первый не давал нужного результата.

Доказать эту разницу самому себе я, разумеется, не мог. Память не хранила полный каталог движений всех групп, через которые меня протащили миллионы лет. От одних жизней остались несколько особенно ярких эпизодов, от других — лица, запахи, боль, детёныши или способ смерти. Но постепенно менялось не только общение.

На толстых вертикальных стволах нынешнее тело чувствовало себя увереннее очень древних. Я легче удерживал корпус, свободнее перераспределял нагрузку между конечностями, мог дольше действовать одной рукой, пока остальные три держались за опору. Между двумя соседними жизнями такие различия терялись, зато при сравнении с первым памятным проконсулом становились заметными.

В человеческой жизни эволюцию рисовали рядами из нескольких существ. Одно стоит чуть сутулее, следующее уже прямо, потом появляется камень, потом копьё, и через несколько картинок обезьяна превращается в человека, которому осталось надеть брюки. В реальности всё происходило настолько медленно, что изнутри почти невозможно было назвать момент изменения. Каждый детёныш похож на родителей, каждое следующее тело — на предыдущее, а разница становится видна только тогда, когда сравниваешь не вчера и сегодня, а времена, между которыми успели прожиться тысячи жизней.

С собственными костями я ничего сделать не мог. С привычками родни иногда получалось.

Несколько недель я не пытался никого переучивать и просто наблюдал внимательнее прежнего. Если тот, к кому обращались, смотрел в другую сторону, сородич мог приблизиться, коснуться его или сменить положение. Если жест не давал результата, его повторяли, делали настойчивее или заменяли другим. Даже одинаковое движение значило не совсем одно и то же в разных обстоятельствах, однако цель часто была очевидна: один хотел добиться определённого поведения от другого и пробовал разные способы, пока не получал ответ.

Это уже было достаточно интересно.

Если за прошедшие эпохи жестовая система расширилась сама, можно было попытаться ей немного помочь. Не обязательно в одной жизни. Я давно привык к тому, что удачная идея может потребовать сотен или тысяч новых тел. Времени у меня было сколько угодно; настоящей проблемой оставалось придумать нечто настолько полезное, чтобы окружающие продолжили пользоваться им без моего участия.

Первые же попытки показали, что человеческое самомнение опять несколько опередило действительность.

Почти всё действительно нужное сородичи уже умели выражать.

2

Позвать к себе, предложить двигаться вместе, начать игру, получить груминг, отогнать, пригрозить, заставить увеличить расстояние или просто обратить на себя внимание — для каждого такого случая существовал один или несколько понятных способов. Они различались между сородичами и наверняка между группами, иногда менялись в зависимости от возраста и положения в группе, но свои задачи решали.

Переносить сюда человеческие жесты только потому, что я их помнил, было бессмысленно. Можно заставить Рыжего кивать, поднимать большой палец или складывать пальцы каким-нибудь особенно эффектным образом, однако после моей смерти всё исчезнет, если новое движение не даёт преимущества перед тем, что уже существует.

Больше всего меня заинтересовало отрицание.

Отказывать родня умела превосходно. Чужую руку можно было оттолкнуть, от нежелательного прикосновения отодвинуться, назойливого молодого ударить, на угрозу показать зубы или просто уйти. Но все эти ответы оставались тесно связаны с конкретной ситуацией. Мне хотелось проверить, получится ли закрепить одно движение, которое заранее будет означать не определённое действие, а более общее: прекрати то, что собираешься делать.

Для начала выбрал человеческое мотание головой. Не потому, что считал его естественным или врождённым знаком отрицания, а потому, что движение хорошо видно, оно не занимает руки и в нашей группе, насколько я замечал, не имело устойчивого самостоятельного значения.

Рыжий прекрасно подходил для опытов, потому что с пугающей регулярностью давал повод что-нибудь ему запрещать.

В следующий раз, когда он потянулся к моей еде, я дождался его взгляда и несколько раз повернул голову из стороны в сторону. Рыжий внимательно проследил за движением, после чего всё-таки схватил плод. Мне пришлось отобрать его обычным способом, и только тогда до молодого дошла действительно важная часть сообщения.

Я повторял то же неделями. Постепенно рука Рыжего стала задерживаться при одном движении головы, а потом он иногда прекращал попытку совсем. Радоваться было рано. Молодой вполне мог выучить очень узкое правило: если этот взрослый так делает возле еды, лучше не лезть.

Проверка появилась сама, когда Рыжий полез по тонкой ветви, уже заметно прогибавшейся под его весом. Я привлёк внимание и замотал головой. Он остановился, некоторое время смотрел на меня, потом продолжил путь, и почти сразу ветка треснула. Пришлось хватать его за шерсть на спине и тащить к себе, пока молодой не улетел вниз вместе с обломком.

Значит, общего «нет» пока не существовало.

Я стал связывать движение с другими запретами. Показывал его перед тем, как убрать руку Рыжего от моей палки, прежде чем оттащить его от раздражённой самки, не позволяя сунуться между двумя дерущимися взрослыми. В знакомых обстоятельствах он начал реагировать всё быстрее; совершенно новый случай по-прежнему мог оставить его равнодушным.

Настоящий интерес возник значительно позже, когда молодая самка, часто наблюдавшая за нами, мотнула головой своему детёнышу, полезшему к её еде. Движение получилось не совсем таким, как у меня, и я понятия не имел, что именно она связывает с ним. Однако специально её никто не учил.

Для продолжения этого хватало.

Следом я попытался сделать то же с «да» и довольно быстро понял, почему подобный знак здесь почти не нужен. Если меня приглашали идти и я соглашался, я шёл. Если позволял взять пищу, не мешал. Если хотел, чтобы мне перебрали шерсть, подставлял нужное место. Само действие отвечало быстрее дополнительного кивка.

Так у опытов появилось первое полезное правило: новое движение должно закрывать реальную дыру в существующем общении, иначе никакие тысячи повторов его не спасут.

Подходящую дыру вскоре обнаружили за меня.

Она появилась в виде небольшой стаи мелких, шумных и очень зубастых соседей.

3

Мелкие приматы жили неподалёку давно. Я видел похожих во множестве предыдущих жизней: лёгкие, быстрые, способные бегать по таким тонким ветвям, на которые взрослому нашего размера лучше было даже не смотреть с серьёзными намерениями. Пока еды хватало, столкновения редко заходили дальше криков, угроз и коротких погонь.

Плохой сезон быстро сделал отношения менее мирными.

Несколько привычных деревьев плодоносили хуже обычного, часть другой пищи закончилась раньше, и группе приходилось дольше задерживаться возле каждого хорошего кормового места. Молодые чаще крутились возле взрослых в надежде что-нибудь отнять, самки с детёнышами тратили больше времени на поиск еды, а Кривой однажды почти полчаса жевал жёсткую растительность, которую при нормальном выборе выбросил бы после первого укуса.

Поэтому, когда мелкие полезли на дерево, где мы уже кормились, никто не собирался уступать им половину урожая ради добрососедских отношений. Каждый плод, который они уносили, не доставался кому-то из наших, а после того как дерево будет объедено, придётся двигаться дальше, искать другое, чаще спускаться на землю и расходовать силы. Для хорошо накормленного человека потеря нескольких фруктов выглядела бы мелочью. Для группы диких приматов в неудачный сезон арифметика была значительно неприятнее.

Сначала я заметил несколько чужих морд справа. Пока взрослые рядом угрожающе двигались в их сторону, ещё двое появились выше, а затем мелкие полезли сразу с нескольких направлений. Один делал короткий выпад и отскакивал, второй в это время хватал плод, третий орал так близко, что в лицо летела слюна. В считаные минуты вся крона пришла в движение: ветки дрожали под десятками тел, листья осыпались вниз, недоеденные плоды срывались, молодые визжали, взрослые отвечали более низкими криками, и никто уже не мог спокойно следить сразу за всеми.

Один наглец выдернул плод почти из-под моей руки. Я бросился следом, но он мгновенно ушёл на тонкую ветвь. Опора прогнулась даже под его небольшим весом, однако расстояние казалось настолько маленьким, что я всё-таки полез дальше. Мелкий дождался почти до последнего, отступил ещё немного и показал зубы, прекрасно понимая: он сейчас находится там, где мне делать нечего.

Я перенёс вес вперёд ещё на полшага и почти сразу получил урок.

Второй чужак подскочил сбоку и вцепился мне в палец. Я дёрнул руку, едва не потерял опору и отступил к стволу, пока нападавший уже уносился вверх. Кожа оказалась прокушена неглубоко, но кровь появилась сразу, и палец начал неприятно ныть. Если бы зубы сомкнулись чуть ближе к суставу, несколько дней любая серьёзная нагрузка на кисть превратилась бы в мучение, а в нашем мире плохо работающая рука означала куда больше неприятностей, чем просто невозможность открыть банку.

Рыжий, в отличие от меня, урока не получил и продолжил погоню за одним из мелких. Ветка под ним раскачивалась всё сильнее, двое чужаков зашли с боков, один успел ухватить его за шерсть, второй щёлкнул зубами возле кисти. Молодой взревел и полез дальше, словно ярость внезапно уменьшила собственный вес.

Я поймал его взгляд и замотал головой, но знакомого движения оказалось недостаточно. Тогда пришлось хватать лежавшую рядом сухую ветку. На земле подобная палка давала неплохое преимущество, однако в кроне длинный конец постоянно цеплялся за листья и боковые побеги, а для хорошего замаха требовалась рука, которой самому было бы разумнее держаться. Тем не менее короткий тычок в морду заставил одного чужака отскочить, а второй получил по пальцам и разжал хват прежде, чем успел укусить.

Рыжий снова рванулся к самому концу ветви, и я уже собирался тащить его назад силой, когда взгляд зацепился за основание его опоры.

Мелкие уходили на тонкие ветви именно потому, что мы туда не могли добраться.

Но тонкая ветвь не висела в воздухе сама по себе. Её толстая часть начиналась прямо возле меня.

Я отбросил палку, перехватил ветвь обеими руками ближе к стволу и резко потянул вниз. Дальний конец просел, два мелких мгновенно прижались к опоре. Когда я отпустил её и дёрнул снова, один чужак потерял хват, сорвался, успел вцепиться одной рукой в нижний побег и повис, бешено работая ногами.

Рыжий тут же полез к нему.

На этот раз я не ограничился мотанием головы. Остановив молодого знакомым отрицанием, указал на толстую часть ветви и сам снова раскачал её. Рыжий проследил сначала за моей рукой, потом за болтающимся чужаком, но всё ещё собирался двигаться вперёд. Пришлось повторить движение ещё раз, после чего молодой наконец вернулся ближе к стволу, ухватился за ветку и дёрнул.

Под его весом опора заходила значительно сильнее.

Мелкий, только успевший забраться обратно, заверещал и перепрыгнул выше. Рыжий снова дёрнул ветвь уже без подсказки, а я впервые за всю эту драку почувствовал, что перестал просто отвечать на чужие выходки. Теперь преимущество лёгкого тела можно было частично обратить против владельца.

Кривой понял приём ещё быстрее. Увидев нас, он схватился за соседнюю ветвь и несколько раз сильно качнул её, заставив троих мелких уйти к стволу другого дерева. Несколько молодых повторили следом, хотя один особенно талантливый ученик попытался раскачивать ветвь, сидя почти на том же участке, который хотел трясти, и едва сам не свалился.

Палки тоже остались в деле, только теперь их назначение стало понятнее. Ими удобно было бить по пальцам, если чужак подходил слишком близко, тыкать в морду, сохраняя расстояние, или усиливать удар по тонкой ветке. Драться ими по-человечески на дереве никто не мог и не собирался. Любая попытка слишком широко размахнуться сразу напоминала, что вокруг полно других ветвей, а падение с высоты одинаково плохо относится и к победителю, и к проигравшему.

Через некоторое время мелкие начали приспосабливаться. Стоило справа ветвям заходить ходуном, как они уходили влево. Мы всей толпой бросались следом, после чего изгнанные справа возвращались туда и снова принимались за еду.

Так появилась следующая задача.

Мы научились выдавливать их с отдельной ветви, но всё ещё перемещались одной кучей. Во время очередной стычки я остановил Рыжего, показал влево и сам двинулся направо. Молодой, разумеется, полез за мной. Пришлось вернуть его, снова указать в другую сторону и повторить собственное движение. Через несколько мгновений Рыжий опять догнал меня, совершенно уверенный, что выполняет всё правильно.

В тот день ничего не получилось. В следующий — тоже.

Зато подходящих случаев было предостаточно. Я продолжал делать одно и то же каждый раз, когда мелкие разбегались по разным сторонам дерева. Иногда Рыжий оставался там, куда я показывал, случайно; потом начал делать это чаще. Я не представлял, существует ли в его голове что-нибудь похожее на абстрактное «ты — туда, я — сюда». Скорее всего, нет. Но знакомое сочетание драки, направления моей руки и собственного движения постепенно становилось привычным.

Через несколько месяцев мелкие, которых я теснил справа, снова привычно ушли влево и впервые наткнулись там не на пустые ветви, а на Рыжего. Молодой поднял крик, ухватился ближе к стволу и раскачал опору. Один чужак сорвался на нижнюю развилку и немедленно удрал вверх, остальные отступили.

Кормовое дерево осталось за нами, а через час самки и молодые спокойно ели плоды, ради которых мы устроили весь этот шум. Кривой перестал жевать жёсткую дрянь, мой прокушенный палец ещё ныл, зато Рыжий теперь поглядывал на тонкие ветви прежде, чем полезть следом за мелким.

Я не создал язык и даже новым «словом» происходящее назвать не мог. Просто в знакомой ситуации стало возможно за несколько секунд добиться от сородича того, на что раньше уходили толчки, крики и беспорядочная погоня.

Для одной жизни это уже выглядело неплохо.

4

За следующие годы мелкие никуда не исчезли, зато наши стычки перестали каждый раз превращаться в одинаковую свалку. Молодые видели, как взрослые раскачивают ветви, и постепенно перенимали приём. Жест направления понимали хуже, однако рядом с Рыжим несколько молодых начали уходить в нужную сторону уже потому, что двигался он. Мотание головы распространялось ещё медленнее, но возле еды его использовали несколько сородичей, а сам Рыжий всё чаще останавливался после этого движения и в других обстоятельствах.

Я больше не пытался решить, имеется ли у него в голове настоящее человеческое «нет». В практическом смысле вопрос становился не таким важным. Если знакомое движение вовремя останавливало опасное действие, оно уже приносило пользу.

Последняя большая драка с мелкими началась после нескольких дней сильных дождей. Ручьи разлились, низкие места пропитались водой, часть привычных переходов по земле пришлось обходить, а с ветвей осыпалось много зрелых плодов. Когда чужаки добрались до одного из немногих хорошо сохранившихся кормовых деревьев, наши встретили их особенно зло.

Первый молодой мелкий пронёсся по ветке над моей головой и выхватил плод у самки прежде, чем та успела сомкнуть пальцы. Следом появились ещё несколько, и почти сразу вся крона снова зашумела. Мокрая кора скользила под ладонями, листья хлестали по морде, ветки дёргались под тяжестью прыгающих тел. Молодой из наших получил укус в кисть, отшатнулся и удержался только второй рукой. Я ударил короткой палкой по пальцам чужака, слишком близко сунувшегося к толстому стволу, а затем перехватил соседнюю ветку и начал раскачивать двух мелких, ушедших к её концу.

Рыжий действовал справа. Когда несколько чужаков попытались обойти нас слева, мне хватило одного движения рукой: молодой сразу сместился туда, а я продолжил теснить свою часть группы в противоположном направлении. За годы наши примитивные приёмы успели стать достаточно привычными, чтобы в знакомой драке не требовалось долго объяснять, кто и куда должен двигаться.

Мелкие тоже не стояли на месте. Они быстрее меняли ветви, нападали сразу с нескольких сторон и старались заставить нас снова разойтись по всей кроне. Один проскочил между Кривым и молодой самкой, другой тут же полез следом, и в образовавшейся толкотне самку с детёнышем постепенно вытеснили к наклонному стволу, уходившему почти к самой земле.

Мы уже начинали брать верх, когда один из чужаков внезапно замолчал.

Он сидел ниже остальных, плотно прижавшись к ветви, и смотрел в заросли. Через мгновение двое других забыли про еду и полезли вверх, издавая совсем не те звуки, которыми только что обменивались с нами. Перемена оказалась настолько резкой, что даже самые разгорячённые молодые начали поглядывать вниз.

Запах крупного хищника пришёл одновременно с движением мокрых кустов.

Зверь появился между стволами почти без шума. Тяжёлая передняя часть тела, массивная голова и длинные верхние клыки были достаточным основанием немедленно уходить выше, не тратя время на попытку вспомнить название. Наши и мелкие одновременно полезли в крону, и на несколько мгновений недавние противники перестали существовать друг для друга.

Одному чужаку не хватило нескольких секунд. Он метнулся от земли к ближайшему стволу, но хищник настиг его коротким броском и передней лапой сбил на мокрую почву прежде, чем тот успел ухватиться за кору.

Я уже поднимался выше, когда справа раздался крик нашей самки.

Во время драки её вытеснили на наклонный ствол, и теперь она оказалась значительно ниже остальных. Детёныш держался за живот и бок, мешая быстро двигаться, а до толстой развилки, где крупному наземному хищнику было бы трудно достать обоих, оставалось ещё несколько метров.

Зверь услышал её крик, резко поднял голову и мгновенно переключился на более крупную добычу. Прижатый мелкий остался на земле, а хищник уже рвался к наклонному стволу.

Я успел спуститься на ближайшую развилку, схватить короткую ветку и ударить ею по дереву, поднимая такой шум, на какой хватало лёгких. Рыжий почти сразу оказался сбоку, следом ниже полезли ещё двое взрослых. Самка карабкалась вверх, но детёныш съехал к боку, и ей приходилось одной рукой придерживать его, теряя время.

Когда хищник оказался возле ствола, я ткнул палкой в морду. Конец пришёлся где-то у щеки и не мог причинить серьёзного вреда, зато зверь на мгновение дёрнул головой. Рыжий воспользовался этим и ударил другой веткой по передней лапе. Хищник резко повернулся к нему и клацнул зубами настолько близко от кисти, что молодой отшатнулся.

Этих нескольких секунд самке хватило. Она подтянулась на толстую развилку, прижала детёныша к себе и полезла выше.

Я уже разворачивался вслед за остальными, когда зверь отскочил от ствола и припал ниже. Прыжок последовал сразу.

Передняя лапа ударила меня в правый бок, когти прошли сквозь шерсть и кожу, а от силы удара тело развернуло вокруг ствола. Палка вылетела из руки. Я удержался обеими руками и попытался подтянуться выше, но второй удар сбил стопу с коры, после чего челюсти сомкнулись на бедре чуть выше колена.

Всё происходившее вокруг на мгновение потеряло значение. Зверь рванул вниз, боль пронзила ногу, а пальцы поползли по мокрой коре. Если хват сорвётся, я окажусь на земле прямо перед его пастью, поэтому обе руки сжались сильнее ещё до того, как удалось нормально подумать.

Свободной рукой я несколько раз ударил зверя по голове, стараясь попасть в глаз, но из такого положения удары почти не имели силы. Хищник дёрнул снова, и ладонь съехала ещё ниже.

Рыжий спустился дальше, чем следовало. Одной рукой он держался за ветвь, второй ударил зверя по морде, едва сам не попав под зубы. Почти одновременно Кривой обрушил сверху сухой обломок, а молодой взрослый принялся трясти ветвь возле самой головы хищника. Мы не могли убить такого зверя и едва ли могли причинить ему серьёзный вред, зато теперь ему приходилось следить сразу за несколькими противниками.

Челюсти на бедре на мгновение ослабли. Я выдернул ногу, оставив в пасти кровь и шерсть, нашёл здоровой стопой выступ коры и подтянулся выше. Боль от разорванных тканей почти ослепила, но следующий взмах лапы прошёл уже подо мной. Рыжий отходил следом, продолжая орать и не выпуская зверя из виду.

Мы его не победили. Просто сумели не оставить меня в его пасти.

5

Первые несколько деревьев я ещё проходил вместе со всеми, но очень скоро стало ясно, что долго так продолжаться не сможет. Бедро кровоточило, повреждённая нога почти не держала вес, а правый бок отзывался болью при каждом сильном движении. Пока под руками оставались толстые ветви, я мог медленно переносить тело, почти не нагружая раненую ногу, но любой промежуток, который молодые преодолевали одним быстрым переходом, заставлял меня искать обход. Рыжий несколько раз возвращался и ждал на ближайшей толстой ветви, пока я добирался до него. Мне хотелось прогнать его вверх, к остальным, но снизу время от времени доносился запах хищника, между мокрыми кустами показывалась тяжёлая спина, и присутствие Рыжего рядом успокаивало сильнее, чем мне хотелось признавать.

Зверь больше не пытался нападать на всю группу и не тратил силы на погоню. Ему это было ни к чему. Я двигался всё медленнее, оставлял кровь на шерсти и коре, а после каждого трудного перехода бедро начинало течь сильнее. Он просто шёл следом, временами исчезая из виду и снова появляясь ниже, когда деревья позволяли приблизиться. В какой-то момент я уже перестал надеяться, что хищнику надоест. Если ничего не изменится, рано или поздно я либо сорвусь, либо окажусь на земле.

Большую ветвь, по которой мы обычно переходили на соседнее дерево, сломало дождями. Молодые перебрались по двум сохранившимся тонким опорам, Рыжий тоже прошёл, но стоило мне перенести на ближайшую часть веса, как она просела и задрожала. При здоровой ноге я, возможно, рискнул бы. Теперь одного резкого движения хватило бы, чтобы оказаться внизу рядом с преследователем.

До следующего дерева по земле оставалось совсем немного. Между нами лежала тёмная низина, блестевшая после дождей. В обычный день я обошёл бы её по краю, даже если пришлось сделать большой крюк, но справа уже двигался хищник, и расстояние между нами медленно сокращалось. По прямой до толстого ствола было всего несколько десятков шагов, поэтому я спустился и пошёл напрямик.

Первые шаги земля выдержала. Потом здоровая стопа ушла почти до щиколотки, и, когда я потянул её вверх, раненая нога провалилась глубже. Я сразу перенёс часть веса на руки, но под ладонями проступила мутная вода, а поверхность вокруг пальцев заметно просела. Дальше грунт становился только мягче, зато назад уже приближался зверь, и выбирать более удобный путь было поздно.

Я перестал рваться вперёд и постарался выбраться с того места, где оказался. Лёг ниже, распределяя вес между предплечьями, медленно раскачал здоровую ногу и почти освободил стопу, когда рана на боку не выдержала нагрузки. Правая рука подогнулась, грудь легла на мокрую поверхность, и верхний слой земли провалился подо мной сразу на несколько ладоней, погрузив меня в грязь почти до пояса.

В прежних жизнях мне уже приходилось попадать в похожие места, поэтому первое движение удалось подавить. Чем сильнее дёргаешь ногу, тем глубже она обычно уходит. Я распластался шире, насколько позволял бок, и снова начал вытаскивать здоровую стопу маленькими движениями. Она понемногу поддавалась. Раненая почти не двигалась, а стоило повернуть бедро чуть сильнее, как боль заставляла останавливаться.

Хищник подошёл к самому краю низины, поставил лапу на мягкую землю и, почувствовав, как та проседает, вернулся назад. После этого он уже не пытался приблизиться, только ходил вдоль твёрдого края, временами останавливаясь и следя за мной. Торопиться ему действительно было незачем.

Я возился ещё какое-то время, постепенно теряя силы. Иногда удавалось поднять одну стопу на несколько сантиметров, но тогда вторая уходила глубже. Вода собиралась вокруг живота, руки начали дрожать, правый бок горел при каждом неловком движении. К тому моменту, когда сверху раздался знакомый крик, я уже почти перестал верить, что выберусь самостоятельно.

Рыжий спускался по ближайшему дереву, а за ним шли Кривой, молодая самка и ещё двое взрослых. Я сразу собрал остаток сил и снова начал раскачивать здоровую ногу: раз они сумели вернуться сюда, появилась возможность выбраться, и упускать её я не собирался.

Рыжий добрался до края первым и протянул руку, но между нами оставалось слишком далеко. Он сделал ещё шаг, и стопа сразу начала уходить в размокший грунт. Я замотал головой. За годы Рыжий привык реагировать на это движение быстрее, чем раньше: он остановился, не перенося вес вперёд, и отступил обратно на твёрдое место.

Почти сразу нашёлся другой способ. Рыжий вместе с Кривым отыскал длинную ветвь и подтащил её к краю. Конец скользнул по грязи, остановившись чуть дальше вытянутой руки. Я лёг грудью на более плотный участок, вытянулся насколько позволял бок и со второй попытки ухватился за древесину.

Когда Рыжий потянул, стало легче. Кривой удерживал его сзади, не позволяя самому съехать в мягкую землю, а я одновременно раскачивал здоровую ногу, постепенно освобождая стопу. Грязь не хотела отпускать, но колено наконец показалось над водой. Надежда оказалась настолько близкой, что я потянул раненую ногу сильнее, чем следовало; боль прошила бедро, пальцы сами ослабли, ветвь выскользнула, и я снова рухнул грудью в воду, оказавшись после этого ещё глубже.

Рыжий снова протянул ветку, однако Кривой на этот раз схватился за середину и потянул в сторону. Я показал ему назад, потом на Рыжего, пытаясь заставить работать вместе. Старик видел движение, но связывал его только с общим направлением и снова тянул не так.

И вот тогда особенно ясно проявилось всё, чего нам пока не хватало. Я мог остановить Рыжего, мог послать его в одну сторону, пока сам двигался в другую, а во время знакомой драки нескольких жестов хватало, чтобы организовать простейший обход. Сейчас же требовалось одновременно объяснить разным сородичам разные роли: Кривой должен был удерживать Рыжего на твёрдой земле, Рыжий — тянуть прямо назад, третий взрослый мог помочь, не заходя в грязь, а кому-то ещё следовало следить за хищником. У меня был готовый план спасения, но не было способа передать его целиком.

Кривой опять увёл ветвь боком. Рыжий раздражённо потянул в другую сторону, а хищник приблизился настолько, что старому самцу пришлось бросить ветку и повернуться к нему с угрозой. Молодая самка попыталась занять его место, но с твёрдой почвы не доставала до удобной части ветви. Она сделала один шаг вперёд, и нога сразу ушла почти до середины голени; дёрнувшись назад, самка перенесла вес на вторую и увязла уже обеими.

Рыжий моментально бросил ветвь и схватил её за руку, а ещё один взрослый двинулся на помощь. Я увидел, как его первая стопа входит в размокший грунт, и понял, чем закончится ещё несколько таких попыток. Если все продолжат приближаться, через минуту вытаскивать придётся троих или четверых, тогда как хищник по-прежнему ждал на твёрдом краю.

Я позвал Рыжего и, когда он посмотрел, замотал головой, показывая назад, на плотную землю. Молодой несколько мгновений продолжал держать самку и явно не решался отказаться от попытки добраться до меня, но затем всё-таки потянул её в обратную сторону. Второй взрослый помог с края, и после нескольких осторожных рывков сначала одна, потом вторая нога самки освободились.

Она сразу поползла к дереву, а Рыжий снова повернулся ко мне и потянулся за длинной ветвью. Я не стал брать протянутый конец. Молодой придвинул его ближе, почти к самым пальцам, и тогда пришлось снова мотнуть головой и показать на дерево.

Рыжий застыл у края, не выпуская ветку из руки. За столько лет я научился достаточно хорошо понимать его поведение, чтобы не спутать непонимание с нежеланием. Он понимал, что я требую отступить. Просто не хотел этого делать.

Хищник прошёл ещё несколько шагов вдоль края. Кривой уже начал отходить, молодая самка добралась до ствола, ещё один взрослый нервно оглядывался то на меня, то на зверя. Если Рыжий снова полезет вперёд, физически остановить его я уже не смогу.

Пришлось повторить жест медленнее и отчётливее, а потом убрать руки от ветки и прижать их к груди, показывая, что больше не стану хвататься за неё. Рыжий ещё некоторое время смотрел на меня, затем перевёл взгляд на мягкую землю перед собой, на только что спасённую самку и на хищника. Ветка наконец выпала из его руки. Молодой сделал один шаг назад, потом второй, но возле ствола снова остановился и обернулся.

Я ещё раз покачал головой, и только после этого Рыжий полез вверх вслед за остальными.

6

Пока знакомые крики постепенно уходили выше, я сразу начал искать вокруг хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Хищник дождался, когда родня отойдёт подальше, подошёл к самой границе низины и снова остановился там, где грунт ещё держал его вес. В грязь он так и не полез, а через некоторое время устроился на сухом месте, откуда прекрасно видел меня.

Из воды неподалёку торчал толстый корень. Я дотянулся до него обеими руками и подтянулся настолько, что вода снова опустилась ниже живота. Здоровая нога немного сдвинулась, раненая оставалась почти неподвижной. Я старался тянуть плавно, но размокшая земля вокруг корня начала осыпаться, сначала маленькими комьями, потом сразу с двух сторон. Через несколько мгновений корень вышел наружу вместе с большим куском грунта, и удержать вес стало уже не на чем.

После этого рядом не осталось ничего, что могло бы выдержать меня. Кровь из бедра почти перестала идти, зато сама нога плохо чувствовалась. Руки дрожали от усталости, глубокий вдох отдавал болью в боку, а вода медленно поднималась вокруг груди.

Родня оставалась неподалёку, и время от времени сверху доносились знакомые голоса. Они вернулись за мной, хотя хищник всё ещё находился рядом, пытались вытащить, а Рыжий остановился только после того движения, которое несколько лет назад не мог связать ни с чем, кроме моей еды.

Несколько лет я пытался понять, стало ли мотание головы настоящим общим отрицанием. Даже сейчас уверенности не было. Возможно, Рыжий воспринимал не один жест, а всё сразу: движение головы, мой взгляд, направление руки, собственный прежний опыт, опасность под ногами и то, что только что случилось с самкой. Человеческой части сознания хотелось получить красивое доказательство появления абстрактного «нет», но реальность опять оказывалась сложнее.

И всё же сегодня Рыжий прекратил действие, которое хотел продолжать, причём в совершенно новой для нас ситуации. Сначала остановился у края грязи, потом вытащил самку назад, а в конце ушёл, хотя явно собирался продолжать спасение. Для дальнейшей работы этого хватало. Если жест исчезнет через несколько поколений, в другой жизни я начну снова; если сохранится, попробую расширить. За прожитые эпохи я давно понял, что настоящее изменение редко укладывается в одну жизнь, каким бы удачным ни казался замысел.

Размышлять становилось всё труднее. Вода поднялась до груди, и, чтобы держать голову выше, приходилось всё сильнее напрягать спину и шею. Разум прекрасно знал, что эта смерть не будет окончательной, но тело моих воспоминаний не разделяло. Оно продолжало искать опору, пыталось сдвинуть ноги, напрягало руки всякий раз, когда рядом казался хоть немного более плотный участок.

С каждым движением получалось только хуже. Ноги медленно уходили глубже, вода уже касалась подбородка, а мышцы шеи начинали дрожать от постоянного напряжения. Я запрокинул голову сильнее, выигрывая ещё немного времени, но иногда вода всё равно попадала в рот. Приходилось выплёвывать её, снова тянуться вверх и чувствовать, как очередное движение опускает тело ещё на несколько сантиметров.

Когда сверху снова донёсся крик Рыжего, я понял, что он всё ещё неподалёку, и набрал в лёгкие столько воздуха, сколько смог. Некоторое время удавалось удерживать рот над поверхностью, потом мышцы окончательно начали сдавать, и вода закрыла лицо. Я задержал дыхание, но организм почти сразу начал сопротивляться сам: руки заскребли по жидкой грязи, ноги снова попытались вырваться, грудь всё сильнее требовала вдоха. Сознание понимало, что конец уже наступает и через него нужно просто пройти, однако телу было безразлично, сколько раз я умирал прежде.

Когда удерживать дыхание стало невозможно, вдох пришёл сам и принёс воду вместо воздуха. Грудь сжалась, тело дёрнулось ещё несколько раз, руки продолжали искать опору даже тогда, когда сил почти не осталось. Звуки сверху быстро стали глухими и далёкими, потом исчезли вместе с болью и ощущением собственного веса.

Почти сразу грудь снова сдавило, но теперь вокруг не было ни воды, ни грязи. Маленькое тело резко дёрнулось, воздух впервые вошёл в лёгкие и тут же вырвался высоким криком. Большая тёплая самка прижала меня к покрытой шерстью груди, и ещё совсем недавнее ощущение вязкой холодной земли сменилось знакомым запахом тела и молока. Через некоторое время рот нашёл сосок, крик прекратился, а мне снова пришлось привыкать к тому, что голова весит слишком много и держать её самостоятельно пока почти невозможно.

К жестам придётся вернуться немного позже.

Научная основа

Pierolapithecus catalaunicus известен по частичному скелету IPS 21350 из местонахождения Barranc de Can Vila 1 в районе Els Hostalets de Pierola, в бассейне Vallès-Penedès на северо-востоке Испании. Современная стратиграфическая привязка помещает Pierolapithecus примерно к 11,9 млн лет назад. Скелет включает части лицевого черепа, зубы и многочисленные элементы посткраниального скелета. Такое сочетание делает находку одной из наиболее информативных для изучения строения тела европейских гоминоидов среднего миоцена.

Строение грудной клетки, поясничного отдела, запястья и таза показывает сочетание относительно ортоградного положения туловища с более примитивными особенностями конечностей. Pierolapithecus был хорошо приспособлен к вертикальному лазанию и удержанию корпуса в более выпрямленном положении, но не обладал всем комплексом специализаций современных человекообразных. В частности, его нельзя считать специализированным брахиатором наподобие гиббонов. Исследования таза также указывают на начальные изменения базового гоминоидного плана тела, связанные с более частым использованием ортоградных поз.

Для жестового общения прямых данных по Pierolapithecus не существует, однако у современных человекообразных обезьян жестовая коммуникация развита очень хорошо. У диких шимпанзе зарегистрированы тысячи случаев целенаправленного использования жестов. Животные учитывают внимание адресата, продолжают сигнализировать, если не получили нужной реакции, повторяют знакомый жест при частичном успехе и могут заменить его другим при полном непонимании. У бонобо и шимпанзе значительная часть жестового репертуара совпадает; в одном сравнении перекрытие между двумя видами достигало 88%. При этом конкретное употребление жестов зависит от контекста, возраста, партнёра и социальной обстановки.

У человекообразных известны не только движения рук, но и коммуникативные движения головы, корпуса и всего тела. В наблюдениях за шимпанзе и бонобо фиксировались десятки типов ручных и телесных жестов, причём их использование менялось в зависимости от того, смотрит ли адресат на сигнализирующего. У бонобо описаны также жесты, содержащие пространственную информацию: например, beckoning-жест, с помощью которого особь побуждает партнёра двигаться по определённому направлению. Это показывает, что жестовая коммуникация человекообразных не ограничивается простыми угрозами и прикосновениями.

Фауна Abocador de Can Mata включала не только крупных гоминоидов, но и более мелких катаррин. Плиопитекоиды появляются в этой стратиграфической последовательности примерно с 12,1 млн лет назад; Pliopithecus известен здесь примерно в интервале 11,9–11,7 млн лет назад. В отложениях около 11,9 млн лет зафиксировано сосуществование крупного дриопитецина и Pliopithecus. Более поздний небольшой катаррин Pliobates известен из тех же отложений возрастом около 11,6 млн лет. Исследования указывают, что крупные гоминоиды и небольшие катаррины могли занимать несколько различающиеся экологические ниши, хотя временное перекрытие этих групп подтверждено.

Крупные хищники в этой экосистеме также известны. В Vallès-Penedès найден Albanosmilus jourdani — барбурофелид, представитель так называемых ложных саблезубых кошек. Из Abocador de Can Mata происходят его черепа и нижние челюсти; вид известен в бассейне Vallès-Penedès в среднем и позднем миоцене. Для барбурофелид характерны мощный череп и сильно удлинённые верхние клыки.

На части костей самого IPS 21350 имеются следы воздействия плотоядных. Тафономическое исследование Barranc de Can Vila 1 показало, что такие следы на костях Pierolapithecus встречаются заметно чаще, чем на остальных крупных млекопитающих этого местонахождения. Авторы связывают их с деятельностью хищников и/или падальщиков. По этим повреждениям нельзя установить, было ли животное убито хищником или его останки были повреждены уже после смерти.

Barranc de Can Vila 1 формировался в континентальной обстановке бассейна Vallès-Penedès. Фауна мелких и крупных млекопитающих указывает на тёплые и достаточно влажные лесные условия. В тафономическом исследовании часть остальных крупных млекопитающих связывается с прилегающими участками аллювиальной равнины. Кости Pierolapithecus были найдены не сочленёнными: при раскопках на площади около 50 м² обнаружили десятки элементов одного индивида, рассеянных в осадке.