Глава 27. «Сын Смерти»

Вид: ранний Homo, точная видовая принадлежность не определяется

Время: около 2,12 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Азия, территория современного Китая, Шэньси, район Шанчэня и северных предгорий Циньлина

1

В следующий раз я встретился со Смертью в одной из своих китайских жизней.

Самого Смерть я, разумеется, увидел не сразу. В первые дни новой жизни мне хватало более насущных проблем: научиться дышать новым носом, не захлёбываться молоком, терпеть материнскую гигиену и смириться с тем, что тело опять считает мои человеческие представления о достоинстве необязательной рекомендацией. Зато запахи работали с рождения, и ещё до того, как окружающие лица перестали расплываться в тёмные пятна, меня начал раздражать устойчивый запах дыма.

Не так, как после далёкого пожара, когда ветер несколько часов приносит гарь, а потом меняется и вместе с ним исчезает запах. Дым оставался рядом утром, вечером и ночью. Иногда становился сильнее, когда меня подносили ближе к месту, где потрескивало сухое дерево, иногда почти пропадал на переходах, но через некоторое время возвращался. Кто-то регулярно подкладывал топливо и не позволял огню закончиться только потому, что сегодня он уже сделал всё полезное.

За предыдущие жизни я видел достаточно случайных костров и достаточно попыток пользоваться природным огнём, чтобы не считать само пламя чудом. Нынешние Homo могли подобрать тлеющую ветку после пожара, некоторое время носить её с собой, согреться, отогнать зверя или сунуть в жар то, что иначе пришлось бы долго жевать. Другое дело — привычка тратить силы на огонь тогда, когда немедленной необходимости в нём нет. Для неё требовался человек, способный помнить не только то, что происходит сейчас.

Я лежал на животе у матери, дышал смесью её шерсти, пота, молока и дыма и пытался не делать из одного запаха слишком большого вывода. За миллионы лет мне неоднократно приходилось обнаруживать чужое изобретение там, где я заранее считал его невозможным. Иногда полезное действие возникало независимо от меня, иногда переживало несколько поколений, а иногда я просто приписывал сложный смысл тому, что окружающие повторяли без всякой теории. Поэтому наличие постоянного очага означало пока только одно: кто-то здесь добился того, чтобы огонь поддерживали значительно лучше обычного.

Мать я позднее назвал Тихой. Она редко первой вмешивалась в драки и почти никогда не тратила силы на громкие демонстрации, если могла получить то же самое взглядом, коротким предупреждением или правильно выбранным моментом. В первые месяцы её спокойствие было для меня особенно удобным: Тихая не таскала ребёнка в каждую ссору и позволяла мне часами наблюдать за происходящим с её живота или из-под руки, пока сама перебирала шерсть другой самки, ела или просто сидела возле огня.

Группа оказалась настолько большой, что сначала я долго не мог понять, сколько в ней взрослых, потому что люди постоянно расходились по кормовым участкам, возвращались, уходили на охоту и снова собирались. Позже, когда начал узнавать отдельных людей, счёт перевалил за сотню, а дети добавляли ещё несколько десятков. Для ранних Homo, которых я привык видеть небольшими родственными группами, это было ненормально много. Ещё ненормальнее было то, что эта толпа не разваливалась каждый день.

У костра никто не сидел в аккуратно сшитых шкурах, не носил костяных украшений и не раскладывал вокруг набор сложных орудий, характерных для гораздо более поздних эпох. Большинство режущих вещей представляли собой простые отщепы. Хороший острый край ценили, но вполне могли потерять и заменить следующим подходящим сколом. В руках встречались тяжёлые ударные камни, палки, короткие дубины, у нескольких взрослых — длинные деревянные копья с обожжёнными концами. На соседних стоянках, которые я позже видел после столкновений, набор был ещё проще. Обычные технологии вокруг оставались предельно простыми, поэтому вещи одного взрослого самца сразу выделялись на их фоне. Впервые я рассмотрел его достаточно хорошо, когда Тихая подошла к нему за куском мяса.

Он был очень большим даже по меркам нынешних мужчин. Широкая грудь, толстые предплечья, тяжёлая голова и старая белая полоса шрама через левое плечо сами по себе ничего бы не доказали. Я видел крупных альф в сотнях жизней. Но на его груди лежали металлические пластины, закреплённые на кожаной основе, а голову закрывал простой бронзовый шлем. У бедра висел короткий двулезвийный меч. Рядом лежало копьё с металлическим наконечником и бронзовый топор.

Я перестал сосать кусок разжёванной мякоти, которую Тихая пыталась сунуть мне в рот, и несколько секунд смотрел на самца. Мать истолковала паузу как отказ от еды, проглотила мякоть сама и потянулась за следующим куском. Мне пришлось снова открыть рот, чтобы не привлекать внимание, хотя мысли в этот момент были заняты совсем не пищей.

Бронзу я знал слишком хорошо. Сам добывал руду, делал уголь, строил печи, портил плавки, подбирал олово, отливал ножи и наконечники. Несколько моих тайников в разных частях Старого Света существовали именно потому, что начинать металлургию с нуля в каждой жизни было слишком долго. Бронзовый доспех в такой группе нельзя было объяснить случайной находкой или удачным расколом камня; его изготовил человек, уже знавший металлургию.

Однако я всё ещё не знал, какого именно человека встретил. Мужчина принял мясо у Тихой не как случайный альфа, которому самка принесла лучший кусок. Он осмотрел её левую кисть, нашёл старую трещину возле ногтя, провёл пальцем по коже и только после этого отпустил. Тихая спокойно осталась рядом. Ни один другой взрослый самец не пытался оттеснить её от него, хотя возле пищи обычно хватало желающих. За следующие недели стало ясно, что она держится именно при нём: спит рядом, уходит с ним при переходах, первой возвращается после его долгого отсутствия и не подпускает к себе других взрослых мужчин настолько уверенно, что те даже не особенно проверяют возможность. Я родился её ребёнком.

Никаких анализов ДНК у нас, к сожалению, не имелось, но для этой группы вопрос был решён достаточно однозначно: я считался сыном огромного человека в бронзе. Сам он относился ко мне соответствующим образом. Не носил на руках без необходимости и не изображал семейное счастье, зато дважды отогнал подростков, слишком грубо полезших ко мне, однажды забрал у взрослого самца кусок мягкого костного мозга и отдал Тихой, когда я уже начал пробовать взрослую пищу, а при переходах следил, чтобы она не отставала вместе со мной. Сначала я решил, что родился сыном ещё одного попаданца. Окончательно имя пришло позже.

2

Первое покушение произошло, когда я уже уверенно ходил, но ещё не мог долго держаться наравне со взрослыми при переходе. Новый мужчина появился в группе после нападения на соседей. Я не видел самой бойни: Тихая оставалась с несколькими женщинами и детьми в стороне, а вернувшиеся мужчины принесли мясо, чужие камни и троих живых пленников. Один был подростком, второй — взрослым с разбитым носом, третий — худым мужчиной с длинными руками и почти зажившим старым укусом на шее. Последний и попытался убить человека в бронзе.

Он прожил среди нас несколько дней, ел вместе со всеми, носил древесину и дважды ходил за водой. Никаких особенно сложных мыслей по его поведению прочитать было нельзя. Он уступал тем, кто сильнее, не спорил с вооружёнными самцами и даже позволял одной молодой женщине перебирать шерсть у себя на плече. На четвёртый день мужчина в бронзе присел возле большого плоского камня и начал править кромку топора. Шлем оставался на голове.

Пленник подошёл сзади, держа обеими руками округлый булыжник. Тихая увидела его почти одновременно со мной и резко втянула воздух. Я успел понять, что сейчас произойдёт, но не успел даже издать предупреждающий звук. Камень уже пошёл вниз.

Удар пришёлся в заднюю часть шлема. Металл громко звякнул, голова мужчины дёрнулась вперёд, а пленник сразу поднял руки для второго удара. До него дело не дошло. Человек в бронзе развернулся на колене, перехватил чужое запястье и дёрнул нападавшего через себя. Тот ударился боком о плоский камень, выпустил булыжник и попытался отскочить, но рука в металлической защите уже схватила его за волосы. Один удар топором пришёлся в висок тупой стороной. Второй был режущим и вошёл в шею. Всё заняло несколько секунд.

Ближайшие взрослые мужчины не бросились помогать пленнику. Напротив, двое подскочили уже после первого удара, один пнул лежащего в живот, другой оттащил булыжник. Женщины отступили, удерживая детей. Тихая прижала меня к бедру так сильно, что я едва не упал, и долго не отпускала, хотя опасности для нас уже не было.

Человек в бронзе провёл ладонью по задней части шлема, посмотрел на кровь пленника и рассерженно ударил ногой не труп, а одного из своих вооружённых мужчин. Тот отлетел на несколько шагов, закричал и сразу прижался к земле, не пытаясь отвечать. Второго мужчина в бронзе подозвал к себе, ткнул пальцем в мёртвого, затем в окружающих и показал длинную последовательность знакомых группе жестов: следить, новый человек, опасность, не повторять. Смысл был настолько ясен, что сложного языка не требовал.

Труп через некоторое время разделали. Никто не устраивал вокруг него церемонии, но и мгновенно набрасываться на знакомое тело люди не стали. Некоторые держались в стороне, несколько женщин явно избегали смотреть на голову, а один из мужчин, ещё вчера сидевший рядом с убитым, ушёл к другому костру и вернулся только тогда, когда мясо уже перестало напоминать целого человека; остальные тем временем ели. В этой группе подобное происходило достаточно часто, чтобы каннибализм не требовал отдельного разрешения. Я в тот день впервые внимательно следил не за оружием, а за лицом хозяина брони.

Он не метался после покушения и не прятался за вооружёнными людьми. Проверил шлем, наказал тех, кто пропустил угрозу, приказал убрать тело и через несколько минут вернулся к топору. Я уже видел человека, который после внезапного насилия так же быстро возвращался к незаконченной работе. Через несколько месяцев произошло второе покушение, и после него сомнений почти не осталось.

На этот раз новый человек действовал значительно умнее. Острый каменный отщеп он спрятал в ладони и несколько дней ничем не показывал намерения. Дождался, когда мужчина в бронзе осматривал ногу подростка с глубоким порезом, подошёл вместе с теми, кто удерживал мальчишку, не показывая намерения напасть и ударил снизу в шею, где между краем нагрудной пластины и шлемом оставался открытый участок.

Кромка зацепила кожу и оставила длинный кровавый разрез, но рука ушла в сторону. Нападавший не успел нанести второй удар. Его запястье вывернули так быстро, что отщеп выпал, после чего человек в бронзе ударил лбом в лицо, сбил противника на землю и закончил схватку коротким мечом.

Я сидел метрах в десяти вместе с Тихой и видел, как после этого он сначала прижал ладонь к собственной шее, проверил глубину пореза, затем вернулся к подростку и закончил перевязку его ноги. Только потом занялся собой. И вот тогда я окончательно узнал Смерть.

Не по шраму, не по походке и даже не по бронзе. Тело было другим, лицо другим, голос другим. Я узнал человека, который мог спокойно закончить начатую перевязку через минуту после попытки перерезать ему горло, потому что повреждение подростка никуда не исчезло только из-за чужого нападения. В прошлой встрече я сам перерезал ему горло. Смерть об этом пока не знал.

Я сидел возле матери, очень старательно ковырял пальцем кусок коры и впервые за эту жизнь всерьёз задумался, насколько полезно ребёнку выглядеть немного глупее, чем он есть. После этого изображать обычного Homo стало моей основной задачей на многие годы.

3

С возрастом я понял, почему Смерть терпел броню почти постоянно. Дело было не только в новых пленниках. Внутри такой огромной группы слишком много людей имели причины желать его смерти, а возможность появлялась неожиданно. Кто-то потерял прежнего родственника во время захвата. Кто-то хотел занять место выше. Кто-то просто видел редкий момент слабости. Два покушения, свидетелем которых я стал, были не исключением, а частью жизни, к которой Смерть давно приспособился.

Постоянный доспех не делал его неуязвимым. Пластины закрывали грудь и часть плеч, шлем — верх головы и виски, но лицо, руки, ноги и сочленения оставались открытыми. В жаркие дни металл нагревался, кожа под ним натиралась и пахла так, что я предпочитал сидеть на другой стороне костра. Зато большинство внезапных ударов приходилось туда, куда обычный человек бил бы в первую очередь. Смерть научился подставлять защищённую часть тела почти автоматически.

Большая группа держалась вокруг него не только страхом. Если бы сотня взрослых воспринимала себя как единую массу против семи вооружённых угнетателей, никакая бронза не спасла бы Смерть во сне. Ничего подобного здесь не существовало. Каждый человек видел собственных родственников, соперников и соседей. Один взрослый ненавидел своего ближайшего начальника, но надеялся сам занять его место. Другой был обязан Смерти за вылеченную ногу. Третий ел лучше, чем до захвата. Четвёртый хотел самку из соседней части группы и больше следил за её нынешним мужчиной, чем за общим устройством общества.

Я насчитал шесть особенно вооружённых самцов. У каждого имелось длинное составное копьё с бронзовым наконечником, тогда как большинство остальных взрослых мужчин носили деревянные древки с обожжёнными концами. Эти шесть не собирались постоянно рядом со Смертью. Каждый держался преимущественно с собственной частью людей, собирал их на переход, прекращал драки, распределял короткие приказы и отвечал, если кто-то из его сектора создавал проблему.

Позже я понял принцип. На одного такого самца приходилось примерно пятнадцать-двадцать взрослых — приблизительно столько, сколько в обычной жизни составляла бы самостоятельная небольшая группа. Смерть не пытался лично контролировать больше сотни взрослых. Он разделил их между шестью людьми, каждому из которых досталась группа примерно обычного для ранних Homo размера. Когда численность временно выросла после нескольких удачных набегов, появился седьмой вооружённый мужчина. После тяжёлой зимы снова осталось шесть.

Я называл их бетами только для себя. Никаких названий должностей окружающие, разумеется, не обсуждали, однако каждый знал, кому из вооружённых мужчин обычно подчиняется на переходе, охоте или во время внутренней драки.

Самым неприятным был Лоб — тяжёлый взрослый с низким надбровьем, старым шрамом на переносице и привычкой проверять любую уступку на прочность. Он мог пройти через сидящих людей, просто наступив на чью-то ногу, и искренне удивлялся, если владелец ноги возражал. При этом тупым Лоб не был. Он хорошо запоминал знакомые маршруты, точно выполнял боевой приказ и умел заставить собственный сектор двигаться вместе. Просто в любой новой задаче первым решением для него почти всегда становилась сила.

Однажды молодой гамма решил, что Лоб уже слишком стар для своего места. Драка началась у воды после нескольких дней демонстраций и закончилась значительно серьёзнее обычной стычки. Молодой был быстрее, Лоб тяжелее. Они кусались, били камнями и пытались добраться до глаз. Смерть не вмешивался, пока молодой не повалил Лба и не прижал его лицом к земле. Тот вывернулся, схватил противника за голень и укусил так глубоко, что кровь сразу потекла по стопе. Через несколько минут молодой уже лежал на боку с разбитым виском.

Смерть подошёл, забрал у него длинное деревянное копьё и вернул Лбу бронзовое, которое до боя лежало отдельно, а проигравшего молодого добили и позже разделили его мясо вместе с добычей того дня.

Через несколько сезонов я увидел обратный исход в другом секторе. Там молодой гамма сумел сбить бету камнем, не дал ему подняться и закончил драку несколькими ударами в голову. Смерть забрал бронзовое копьё у лежавшего, осмотрел победителя и передал оружие ему. Бывший бета ещё дышал, но нового поединка или второй попытки не получил: его добили и позднее съели. Для окружающих сменился не сам порядок, а человек, занимавший в нём силовое место.

В другой раз вызов собирался принять человек значительно интереснее. Тощий мужчина с длинными пальцами уступал действующему бете массой, зато замечательно работал камнем. Я несколько раз видел, как он после одного плохого скола менял положение ядрища и получал нужную кромку там, где остальные продолжали бить в то же место. Он уже несколько дней демонстративно не уступал проход одному из бет, когда Смерть вмешался сам. Не позволил поединку состояться, отогнал обоих и почти сразу отправил длиннопалого работать возле своих заготовок.

Для обычной иерархии решение выглядело странно, но Смерть рассуждал иначе: сильных и агрессивных мужчин вокруг хватало. Человека, способного быстрее других разбираться с новым материалом, тратить на проверку черепов не имело смысла.

Женщины жили в своей системе. Высокое положение мужчины не повышало автоматически статус его самки, а сильная женщина могла спокойно прогнать от пищи женщину беты, если та сама стояла ниже. Смерть особенно следил за тем, чтобы вокруг вооружённых самцов не собирались слишком крепкие родственные компании. Самые способные и социально успешные женщины чаще оказывались рядом с мужчинами, которых он считал перспективными по другим причинам. Бетам доставалось достаточно возможностей размножаться, но Смерть намеренно не сводил вокруг них самых высокостатусных и перспективных женщин. Такая пара быстро обрастала бы детьми, родственниками и личными союзами, после чего бронзовое копьё перестало бы быть просто выданным оружием. Более способных женщин он чаще направлял к мужчинам, которых ценил за ум, ремесло или обучаемость, а силовики получали тех, чьи связи меньше усиливали их самостоятельность.

Сам Смерть подобных ограничений для себя не признавал. Тихая оставалась его постоянной женщиной, но это не мешало ему брать других, если хотелось. Тихая не бросалась на каждую женщину, которая спаривалась со Смертью, зато очень внимательно следила за собственным положением рядом с ним. Когда одна молодая самка после нескольких ночей рядом со Смертью начала слишком уверенно подходить к лучшей пище, Тихая дважды вытеснила её сама. В третий раз молодая уступила ещё до столкновения.

Я наблюдал, запоминал и продолжал изображать ребёнка, которому всё происходящее понятно ровно настолько, насколько оно должно быть понятно хорошему ребёнку Homo. Смерть иногда смотрел на меня дольше, чем хотелось. Я научился вовремя отвлекаться на еду.

4

Если бы Смерть только бил непослушных, ел убитых соседей и ходил в бронзе, его власть долго бы не продержалась. Даже ранний Homo способен заметить, где ему хуже, а большая группа постоянно даёт возможность уйти вместе с родственниками, если жизнь становится совсем невыносимой. У Смерти люди оставались ещё и потому, что рядом с ним действительно было легче выжить.

Я понял это окончательно в первый сухой сезон, который хорошо запомнил в нынешнем теле. Один из привычных ручьёв обмелел настолько, что вода осталась только в нескольких грязных ямах. В обычной группе началось бы долгое движение вдоль русла с надеждой найти следующий участок, а здесь Лоб и ещё один бета собрали людей возле сухого изгиба, где Смерть несколько раз прошёл по грунту, проверяя его палкой. Потом он указал место, и мужчины начали копать.

Работа казалась бессмысленной даже части взрослых. Сверху лежала сухая земля. Ни запаха воды, ни влажной травы. Несколько человек почти сразу попытались уйти к кустам, но бета вернул их ударами. Через полметра грунт стал темнее, ещё ниже в яме выступила мутная влага. К вечеру мы черпали воду из углубления, которое утром выглядело совершенно сухим.

Люди не понимали водоносный слой и не собирались обсуждать геологию. Они запомнили другое: Смерть выбрал место, здесь копали, здесь появилась вода. В следующий раз часть работы началась без его личного участия.

Так же передавалась значительная часть его практических навыков. Вода переносилась в скорлупе крупных яиц, в полых частях стеблей и в любых естественных ёмкостях, которые удавалось приспособить. Сумки были грубыми, часто рвались, ремни натирали, но позволяли одному человеку принести больше камня, корней или мяса, чем помещалось в руках. Ямы на звериных тропах требовали огромного количества труда, зато иногда давали добычу без опасной погони. Постоянные костры жрали древесину и заставляли кого-то следить за углями, но после холодной ночи возле них оставалось больше живых детей.

Даже если очаг всё-таки погибал, Смерть не ждал следующей грозы. Я впервые увидел восстановление огня, когда один из бет выронил на мокрую землю тлеющие куски древесины, которые нёс в свёрнутой сырой коре. Смерть сначала ударил виновника, затем достал из сумки сухой трут, подготовил деревянные детали для трения и после долгой работы получил устойчивый уголёк. Большинство смотрело несколько минут, потом разошлось. Само движение люди со временем повторяли, но выбор сухого материала, нужное давление, подготовка трута и сохранение первого тления оставались для них отдельными действиями, а не одной понятой последовательностью.

Лечение давало ещё более заметный результат. Сломанные пальцы всё равно оставались кривыми, тяжёлая травма живота обычно заканчивалась смертью, а заражение иногда убивало несмотря на любые наши знания. Но мелкие порезы здесь не обязательно превращались в гниющие язвы. Раны промывали, грязь удаляли, кровотечение прижимали, некоторые повреждения фиксировали. Смерть знал несколько местных растений, которые использовал при боли, воспалении или расстройстве желудка; я не всегда соглашался с выбором, но большую часть времени он хотя бы не делал хуже.

После того как я подрос, мне пришлось особенно тщательно скрывать собственные навыки. Когда молодая женщина распорола бедро об острый камень, я видел, где нужно прижать сосуд, но продолжал стоять рядом с детьми, пока Смерть сам не остановил кровь. В другой раз мальчишка сильно вывихнул плечо. Я знал, как вправить сустав, и едва не шагнул вперёд раньше времени. Пришлось вместо этого испуганно отойти вместе с остальными подростками.

Самая раздражающая граница проходила не по знаниям, а по социальным привычкам. Роды у нынешних женщин уже были достаточно тяжёлыми, чтобы помощь иногда действительно могла решить исход. Смерть прекрасно понимал, что делать при неправильном положении ребёнка или сильном кровотечении, и я знал те же приёмы. Но роженица не обязана была подпустить взрослого мужчину к себе только потому, что он на двадцать миллионов лет опытнее. Женщины уходили в привычное место, окружали свою, отгоняли мужчин и при попытке вмешаться могли кусать и бить даже Смерть. Один раз он всё-таки полез к женщине, которая уже слишком долго не могла родить. Две взрослые самки вцепились ему в руки, третья ударила камнем в плечо, а сама роженица, несмотря на боль, отползла так далеко, что попытка закончилась. В итоге ребёнок родился мёртвым. Женщина прожила ещё несколько дней и умерла от воспаления.

Смерть после этого не стал избивать остальных за непослушание. Он несколько раз смотрел на тело, потом ушёл и до вечера работал с копьями. Я впервые увидел в нём ту же проблему, которая преследовала меня множество жизней: можно знать полезный приём и всё равно не суметь применить его, если окружающие не допускают самого вмешательства. Это было неприятно близкое чувство.

Несколько месяцев спустя он показал другую сторону характера. Мы нашли яйца большой наземной птицы на открытом участке севернее основных стоянок. Саму птицу я сначала не видел. Яйца лежали в неглубоком гнезде, каждое было значительно крупнее тех, которые обычно попадались группе, и Смерть немедленно послал к ним троих мужчин. Один из гамм успел поднять яйцо, второй уже тянулся за следующим, когда из-за невысокого склона появилась хозяйка кладки.

Она напоминала страуса, только была массивнее любого современного, которого я помнил. Толстые ноги, тяжёлое туловище, длинная шея и небольшая голова, поднятая настолько высоко, что наши мужчины рядом казались детьми. Птица несколько секунд стояла, глядя на людей возле яиц, затем прижала шею чуть ниже и побежала.

Гамма с яйцом бросил добычу сразу. Скорлупа раскололась о землю, жёлтая масса растеклась по пыли. Второй мужчина успел отскочить. Третий находился дальше от нас и побежал не туда, где стояли вооружённые взрослые, а вдоль гнезда. Птица изменила направление и пошла именно за ним.

Я ожидал, что Смерть позволит мужчине спасаться самому. Гамма был обычным, не особенно умным, не лучшим мастером и даже не самым сильным в своём секторе. Потеря неприятная, но для системы Смерти совершенно переживаемая. Смерть мгновенно бросился ему наперерез.

Он успел встать между птицей и человеком за секунду до удара. Копьё выставил вперёд, но длинная нога пришла сбоку быстрее. Я увидел, как широкая стопа с мощными пальцами ударила в бронзовую нагрудную пластину. Смерть отлетел назад и упал на плечо. Птица на мгновение потеряла равновесие из-за собственного движения, затем снова рванулась вперёд, уже к лежащему человеку.

Гамма, которого он спас, не убежал. Он вернулся с деревянным копьём и ударил птицу в бок. Наконечник скользнул по перьям, но этого хватило, чтобы она повернулась. Смерть поднялся с земли, тяжело вдохнул и встретил следующий подход бронзовым копьём. Остальные мужчины наконец добрались до них. Несколько древков одновременно упёрлись в тело, камень попал в шею, ещё один — в голову. Птица отступила, яростно била ногами и несколько раз едва не прорвала полукруг, но после глубокого ранения в грудь начала слабеть. В конце она ушла, оставляя на земле крупные капли крови. Смерть не стал преследовать дальше.

Он снял нагрудную пластину только после того, как опасность исчезла. На металле осталась глубокая вмятина. Под ней кожа быстро наливалась тёмным цветом, а при вдохе Смерть заметно берёг правый бок. Один из бет попытался потрогать повреждение, получил раздражённый толчок и больше не лез.

Гамма, ради которого всё произошло, сидел рядом и не сводил глаз со Смерти. Потом принёс ему воду, хотя никто не приказывал.

Я запомнил именно это. Смерть мог без колебаний убить лежащего пленника, если не видел в нём пользы, и через день рискнуть собственным телом ради совершенно обычного подчинённого. Никакого противоречия он здесь не замечал. В момент атаки сохранить человека стоило одного шага вперёд, и он сделал этот шаг сам, не перекладывая риск на тех, кому постоянно приказывал рисковать. Такого вождя действительно было за что уважать. Если забыть, что он ещё делал с теми, кого не считал нужными.

5

Первую большую охоту на панду я увидел в подростковом возрасте. К этому времени уже мог идти со взрослыми весь день, носил простое деревянное копьё и достаточно хорошо изображал человека, который понимает ровно столько, сколько смог бы понять очень способный молодой Homo.

Следы нашли Тихая и женщина из соседнего сектора. В зарослях были сломаны толстые стебли, на влажной земле отпечатались широкие лапы. Я сначала подумал о медведе и только после свежего помёта и характерно ободранных растений начал подозревать знакомое животное. Позже мы увидели его самого: коренастое тело, светлые и тёмные участки шерсти, тяжёлая голова. Панда была несколько мельче современных животных, которых я помнил по фотографиям, но желания подходить к ней без копья от этого не прибавлялось.

Смерть выбрал для охоты около двух десятков взрослых. Он не повёл их толпой. Лоб получил людей для верхней части заросшего склона, второй бета ушёл ниже к оврагу, ещё несколько гамм должны были зайти с противоположной стороны и постепенно выдавить зверя туда, где Смерть ждал с двумя бронзовыми копьями и несколькими длинными деревянными.

План был хорош даже по меркам людей, которые без него чаще просто кричали бы, бросали камни и пытались ткнуть животное со всех сторон. Каждый сектор понимал короткую задачу, а весь замысел целиком знал только Смерть. Срыв начался из-за молодого гаммы у Лба, который увидел панду раньше остальных и бросил камень.

Вероятно, он хотел первым попасть в зверя или просто не выдержал ожидания. Камень ударил в ствол. Панда вскинула голову, увидела людей сверху и вместо подготовленного прохода пошла вниз через густые кусты. Один мужчина отступил слишком рано, другой поскользнулся, между ними открылся просвет. Медведь сразу бросился в открывшийся проход.

На короткой дистанции он оказался значительно быстрее, чем выглядел во время кормления. Первый гамма успел выставить копьё, но панда ударила лапой по древку, отвела острие и врезалась в человека плечом. Он упал, зверь сразу развернулся и укусил за предплечье. После его крика ближайшие люди начали сбиваться ближе и мешать друг другу, а Лоб уже бежал вниз, размахивая бронзовым наконечником.

Смерть вошёл в заросли навстречу панде, хотя мог остаться на подготовленном месте и дождаться, пока беты снова соберут людей. Он встал между зверем и упавшим мужчиной, ткнул в грудь. Панда ушла вбок, ударила по копью и почти достала его лицо. Бронзовый наконечник оставил длинную рану, но не остановил. Второй мужчина колол с другой стороны. Лоб ударил в бок. Несколько деревянных копий одновременно не давали медведю развернуться к одному человеку полностью.

Панда всё равно успела достать ещё одного гамму. Клыки вошли в бедро, и мужчина закричал так, что двое ближайших едва не отступили. Смерть ударил зверя за передней лапой, глубоко, с упором всего тела. Панда дёрнулась, попыталась укусить древко и получила ещё два укола. Через несколько минут движения стали короче. Потом зверь лёг на бок, тяжело втягивая воздух, и уже не смог подняться.

Один мужчина потерял много крови из руки, второй не мог нормально наступать на ногу. Смерть сам перевязал обоих до разделки добычи. Молодого, который первым бросил камень, Лоб избил так, что тот несколько дней ходил с опухшим лицом.

Я не мог назвать охоту плохой. Наоборот, без организации Смерти встреча с крупным медведем легко закончилась бы смертью нескольких людей и потерей добычи. Он сумел распределить десятки Homo по местности, удержать цель, исправить срыв и лично вошёл туда, где было опаснее всего.

Но я заметил и другое. Для Смерти обычные гаммы оставались в значительной степени взаимозаменяемыми. Если проход надо держать четырём людям, бета ставил туда четырёх достаточно сильных. Если нужны загонщики, выбирали тех, кто оказался рядом. Смерть учитывал выдающиеся качества, но не тратил время на мелкие различия между десятками посредственных исполнителей. Ошибки отдельных гамм Смерть исправлял за счёт большего числа участников, дисциплины и собственного вмешательства. Тогда я не считал это недостатком. При его масштабе управления подход выглядел разумным. Я просто запомнил охоту.

6

За годы взросления я увидел достаточно нападений Смерти, чтобы перестать воспринимать каннибализм как самую неприятную часть его системы. Первая группа, разгром которой я наблюдал целиком, была небольшой — примерно три десятка взрослых и детей. Мы нашли их у ручья, где они разбивали кварцит. У мужчин лежали простые ядрища, несколько острых отщепов, деревянные палки. Один держал длинное копьё без отдельного наконечника. Ничего из того, что они делали, не выбивалось из мира Шанчэня: камень обрабатывался несколькими понятными ударами, хороший скол использовали сразу, большая часть вещей существовала только до следующей поломки.

Смерть не стал подходить для демонстрации силы и не предложил чужакам уйти. Беты разошлись в стороны ещё до того, как нас заметили. Лоб повёл свой сектор ниже по воде, другой бета вышел к склону, Смерть оставил часть людей в центре. Когда чужаки увидели первую линию и начали собирать детей, выходы уже закрывались.

Сама схватка закончилась довольно быстро. Бронзовые наконечники сами по себе не делали людей Смерти непобедимыми, но длинные древки, привычка работать рядом и численность создавали слишком большой перевес. Один чужой мужчина всё-таки сумел пробить деревянным копьём бедро гамме, другой раскроил камнем лицо молодому, но через несколько минут чужаки перестали действовать согласованно. Женщины пытались уйти с детьми, несколько мужчин побежали в разные стороны, часть осталась возле раненых. Я ожидал, что на этом всё закончится. Смерть сразу занялся отбором пленных.

Он прошёл между пленными и ранеными, останавливаясь возле каждого. Один мужчина во время боя почти не вступал в ближнюю схватку, зато несколько раз менял место и бросал камни именно в бет, стараясь расстроить управление. Смерть это заметил, и мужчину связали, хотя тот успел разбить нос одному из наших и явно не собирался добровольно присоединяться.

Другой хорошо обрабатывал камень. Это выяснилось по готовым отщепам и по тому, как он, уже обезоруженный, всё равно потянулся к своему ядрищу, когда один из гамм поднял его неправильно. Смерть заставил его показать несколько ударов и тоже оставил живым.

Тяжело раненый взрослый, который просто лежал и прижимал ладонь к животу, такой проверки не получил. Смерть осмотрел рану, затем лицо мужчины, спросил у одного из бет, как тот дрался, и после короткого ответа приказал добить.

Мести в этом решении не было. Не потому, что пленник продолжал угрожать. Смерть просто не видел смысла тратить еду и время на его восстановление. Тело почти сразу начали разделывать.

У меня возникло неприятное сравнение с евгеническими программами двадцатого века, только здесь не было государства, документов, лозунгов и расовой теории. Смерть не выбирал «своих» против «чужих» по происхождению. Ему было совершенно безразлично, в какой группе человек родился вчера. Он оставлял того, кого считал хорошим материалом, и убивал того, кого считал плохим. От этого система не становилась приятнее.

Во второй большой атаке чужаки успели заметить нас раньше и начали уходить. Смерть не преследовал всех одинаково. Он указал на молодую женщину, которая быстро собрала двух детей и повела их по каменистому участку, где преследователи теряли скорость. Двое гамм получили приказ взять её живой. Другого мужчину Смерть выбрал после того, как тот сумел организовать короткую оборону между двумя валунами и вывел через неё половину своей группы. Его догоняли дольше остальных.

Рядом с одной захваченной женщиной всё время держалась девочка лет пяти по нынешнему развитию. Смерть несколько раз пытался оценить ребёнка отдельно, но мать становилась неуправляемой, когда её оттаскивали. В итоге оставил обеих. В тот же вечер взрослого мужчину с раздробленным коленом убили: хороших качеств в бою он не показал, быстро восстановиться не мог.

Третью бойню я помню хуже, потому что к тому времени подобная процедура уже перестала удивлять. Именно это меня и напугало. Сначала сопротивление, потом связанные люди, потом Смерть ходит между ними, задаёт короткие проверки, кого-то отдаёт лечить, кого-то — в один из секторов, кого-то — на разделку. Окружающие принимали порядок так же, как распределение воды или бронзовых копий.

Смерть не был просто жестоким альфой. Обычный альфа мог убить соперника из ярости, ревности или страха. Смерть мог спокойно приказать убить человека уже после боя, когда непосредственной опасности не осталось.

При этом захваченные люди действительно иногда выигрывали от его решения. Мужчина, бросавший камни в бет, через несколько месяцев уже жил в группе, завёл женщину и однажды помог отбить молодого хищника. Каменный мастер получил доступ к лучшему сырью и ел больше, чем в прежней маленькой группе. Девочка, которую оставили вместе с матерью, пережила следующую зиму.

Я видел результат и всё равно не мог принять способ. С возрастом всё труднее было скрывать это отношение. Поэтому я старался не смотреть на Смерть в момент отбора слишком долго: он и без того начал замечать во мне слишком много необычного.

7

Поход к руде занял почти две недели в одну сторону с остановками на кормовых участках. Мы шли к Циньлину, где камень становился разнообразнее, склоны круче, а в руслах встречалось то, ради чего Смерть готов был тащить десятки людей через неудобную местность.

В обычной группе никто не назвал бы это рудной экспедицией. Людям показывали конкретные породы. Этот тяжёлый зеленоватый камень брать, похожий на него оставлять, породу ломать вот здесь, а крупные куски нести к месту сбора. Один бета контролировал добычу, другой — древесину, третий людей, таскавших воду. Кто-то дробил, кто-то собирал топливо, кто-то строил грубую печь из того, что показал Смерть. Он ничего не скрывал.

Когда подростки приходили смотреть, их не прогоняли. Если взрослый пытался повторить сложную операцию, Смерть позволял. Иногда даже заставлял ещё раз сделать то, что получилось плохо. Будь среди этих Homo человек, способный самостоятельно понять полный цикл и через год выплавить бронзу без подсказки, Смерть, вероятно, устроил бы праздник своим способом и выдал ему лучшую пищу и несколько женщин. Такая самостоятельность была ровно тем, чего он хотел.

Проблема заключалась в том, что никто не понимал всю цепочку. Один мужчина научился выбирать часть медной руды по цвету и весу, но путался там, где внешние признаки менялись. Другой хорошо делал уголь и мог поддерживать медленное горение, если всё уже подготовлено, зато не понимал, почему сырое дерево портит результат. Третий исправно работал с поддувом до тех пор, пока не уставал; потом уменьшал темп именно тогда, когда Смерть требовал обратного. Формы трескались, отверстия в печи делали слишком большими, руду дробили не так, кто-то однажды вылил воду в горячую зону, потому что решил, что так будет безопаснее.

Смерть несколько секунд смотрел на пар, рассыпавшийся уголь и испуганного исполнителя, потом сел на землю и закрыл лицо обеими руками. Жест оказался настолько человеческим, что я едва не засмеялся. Пришлось срочно заняться собственной кучей камней.

Я понимал его слишком хорошо. Сам десятки жизней наблюдал, как человек прекрасно повторяет один этап и полностью теряет связь между этапами, если результат отделён от действия часами или днями. Металлургия требовала не одной хитрости, а длинного набора зависимостей: руда, уголь, устройство печи, поддув, температура, время, восстановительная среда, состав сплава, форма, охлаждение, доводка. Окружающие могли хорошо выполнять отдельные операции, но всю последовательность и зависимости между ними пока удерживал только один человек. Я продолжал изображать обычного.

Это становилось мучительно трудно. Несколько раз Смерть ошибался в мелочах, и мне приходилось сознательно удерживаться от вмешательства. Один раз он взял слишком много олова для небольшой партии наконечников, получив сплав твёрже, но хрупче, чем хотелось бы. Я увидел это уже при первом испытании и очень старательно занялся блестящим куском шлака, чтобы не выдать реакцию. Позже выяснилось, что Смерть сам заметил проблему и изменил следующую партию.

Свой старый тайник я помнил приблизительно. Несколько жизней назад, проходя через эти земли восточнее гор, я спрятал в сухой труднодоступной расщелине несколько килограммов бронзы: пару ножей, наконечники, небольшие слитки и заготовки. Место находилось достаточно далеко от нынешнего пути, чтобы случайный поход туда выглядел подозрительно. Я откладывал проверку, хотя регулярно вспоминал о запасе: несколько килограммов готового металла могли сэкономить месяцы тяжёлой работы в следующей жизни. Тайник Смерти оказался намного серьёзнее.

Он уходил один несколько раз, и на третью попытку мне удалось проследить достаточно далеко, не выдав себя. Пришлось ползти по склону, обходить открытые места и дважды бросать след, когда Смерть останавливался слишком надолго. В конце он добрался до сухой трещины в каменном борту ущелья, закрытой несколькими тяжёлыми плитами. Я увидел содержимое уже после его ухода.

Сначала подумал, что неправильно оценил объём. Потом начал считать слитки и бросил примерно на сотне килограммов общего веса. Большая часть была не оружием, а подготовленным металлом, который следующий Смерть сможет переплавить под нужные вещи. Для раннего плейстоцена запас выглядел совершенно безумно. Я осторожно вернул камни на место и больше туда не ходил.

За следующие годы Смерть изготовил ещё несколько заметных партий. Иногда это были десятки наконечников, иногда слитки, один раз почти полный комплект защиты; затем всё изготовленное куда-то исчезало. Следить удавалось не всегда, а повторять риск после найденного склада я не собирался.

Постепенно стало ясно, что Смерть готовился не только к этой жизни. Он заранее оставлял запасы, чтобы после нового рождения быстрее восстановить сложные технологии. Я делал то же самое, и это сходство между нашими методами мне не нравилось.

8

К тому времени, когда я окончательно вырос, скрывать способности стало сложнее, чем в детстве. Можно было специально промахнуться камнем, сделать вид, что не заметил след, или уступить там, где обычный молодой самец полез бы в драку, но постоянно изображать идиота означало уже привлекать внимание другим способом.

Я не был самым сильным в своём секторе и не стремился стать бетой, зато слишком редко ошибался. На охоте раньше других замечал, куда уйдёт зверь. При переходах обходил рыхлые склоны. Во время стычек не лез туда, где люди уже мешали друг другу. Если вода становилась плохой, выбирал другой участок. Постепенно гаммы начали смотреть на меня перед тем, как принять собственное решение. Не ждать приказа, а именно проверять: куда идёт сын Смерти.

Однажды Лоб это заметил и ударил меня плечом, когда я прошёл слишком близко. Я ответил ровно настолько, чтобы не выглядеть слабым, но не превратить ситуацию в вызов. Лоб оскалился, постоял несколько секунд и ушёл. Смерть наблюдал с другой стороны стоянки.

Вечером он подозвал меня и предложил бронзовое копьё на следующую охоту. Я отказался слишком быстро. Его взгляд задержался на мне.

Обычный способный мужчина должен был радоваться такому оружию. Бронзовый наконечник давал преимущество, а вместе с ним — статус. Я тут же исправил ошибку, показал на Лоба, затем на себя и отрицание: не хочу драки за его место. Смерть принял объяснение, но после этого начал смотреть внимательнее.

Через несколько месяцев я понял, что ждать дальше опасно. Подходящий случай нашёлся у реки после сильных дождей. Поток шёл быстро, вода была мутной, берег местами подмывало. Мы переходили узкий участок по камням, когда я специально поставил стопу на мокрый край, позволил ноге уйти и свалился в поток.

Первые секунды действительно пришлось бороться. Нынешнее тело плавало лучше многих прежних, но течение тащило боком, ударило коленом о камень и попыталось развернуть лицом вниз. Я не грёб к берегу, только держал голову над водой и изображал ровно ту панику, которую окружающие ожидали от человека, внезапно потерявшего опору. Через несколько десятков метров русло изгибалось. За поворотом я собирался выбраться на противоположную сторону и уходить настолько быстро, насколько позволят ноги. Смерть сорвал с себя меч, копьё и нагрудные пластины раньше, чем я добрался до поворота.

Когда он прыгнул в воду, я сначала решил, что неверно понял происходящее. Потом увидел, как его голова появляется между волнами, и выругался человеческими словами, которые поток всё равно превратил в набор хрипов. Он плыл за мной.

Не думаю, что причиной была одна отцовская любовь. Я видел, как Смерть относится к собственным детям, и особенной сентиментальности там не наблюдал. Но взрослый сын, который годами показывал хорошую обучаемость, здоровье и способность принимать решения, стоил слишком дорого, чтобы позволить реке забрать его за минуту. Возможно, примесь привязанности тоже существовала. Проверить я не мог и сейчас уже не хотел. Смерть догнал меня возле поваленного ствола и схватил за предплечье. Я сразу изменил план.

Окружающие должны были принять мои движения за панику утопающего. Я вцепился в него обеими руками, навалился сверху, мешал работать ногами и несколько раз толкнул вниз, когда он пытался повернуть нас к берегу. На деле я очень старался сделать так, чтобы мы оба не выбрались.

Если Смерть умрёт, он родится снова. Если утону я, то тоже. Зато нынешняя встреча закончится, а следующий шанс родиться его сыном статистически мог не появиться ещё несколько миллионов лет. Смерть понял быстрее, чем мне хотелось.

Сначала он попытался оторвать мою руку, но я удержался и тут же получил короткий удар кулаком в лицо. Перед глазами вспыхнуло, хватка ослабла, но я снова полез сверху. Второй удар пришёлся уже точно в висок.

Сознание вернулось вместе с болью в запястьях и тяжёлой пульсацией в виске. Я лежал на берегу со связанными руками, вода стекала с шерсти, а при попытке поднять голову начинало тошнить. Смерть сидел неподалёку уже в броне и смотрел на меня без всякой растерянности; по его лицу было ясно, что в случайность моего падения он больше не верит. Однако сейчас его занимала другая проблема: пока мы были в воде, исчез меч.

Пока он прыгал в воду, один из гамм воспользовался редчайшим моментом. Бронзовый меч лежал возле снятого доспеха, беты смотрели на реку, хозяин оружия был далеко. Человек взял вещь и спрятал.

Смерть обнаружил пропажу после того, как вытащил меня. Я уже видел его злым, но такой ярости раньше не наблюдал; первым досталось Лбу. Смерть ударил его по лицу рукоятью топора, потом ещё раз, а когда Лоб попытался отползти, догнал и убил. Не потому, что считал его вором. Лоб отвечал за ближайший сектор и позволил уникальному оружию исчезнуть в момент, когда Смерть не мог контролировать людей сам. После этого начался поиск.

Беты подняли свои части группы. Людей обыскивали, вытряхивали сумки, заставляли показывать тайники, били тех, кто слишком медленно выполнял требование. Старые ссоры мгновенно ожили. Одна женщина указала на мужчину, который раньше отнял у её сына пищу. Тот в ответ потащил бета к её лежанке и показал спрятанные там каменные отщепы, хотя к мечу они отношения не имели. Несколько человек пытались уйти подальше и получили больше всех просто за попытку.

Вора нашли к вечеру. Он спрятал меч под камнями в сухой промоине и, вероятно, собирался забрать позже, когда группа уйдёт. Бета притащил его за волосы. Меч Смерть сначала осмотрел, проверил кромку и только потом занялся человеком. Практическая задача была решена. Можно было убить вора одним ударом. Смерть выбрал другой способ.

Он заставил нескольких мужчин удерживать пленника на земле, сделал длинный разрез по животу и остановился. Человек сначала не понял, что произошло. Потом попытался согнуться, заорал и начал вырываться так сильно, что один державший едва не потерял хватку. Смерть расширил разрез, добрался до внутренностей и медленно вытянул наружу первую петлю кишки. Крики изменили всю стоянку.

Дети жались к женщинам. Некоторые взрослые ушли настолько далеко, насколько позволяли беты, но звук всё равно доставал. Мужчина хрипел, захлёбывался, снова кричал, а Смерть не торопился. Он мог закончить в любую секунду и намеренно не заканчивал.

Даже люди, которые без особенных сомнений разделывали трупы Homo, смотрели иначе. Живой человек перед ними ещё оставался членом знакомого социального мира. Его запах, голос и попытки вырваться продолжались. Один из бет несколько раз отворачивался. Тихая прижимала младшего ребёнка другой женщины к себе, хотя тот был не её, и держала ладонь у его лица, мешая смотреть. Я лежал связанным в нескольких метрах и понимал, зачем Смерть это делает.

Больше всего меня раздражало то, что я понимал расчёт Смерти. Завтра любой взрослый, который увидит оставленный меч, вспомнит не абстрактное правило и не наказание Лоба. Он вспомнит эти крики. Такое наказание действительно будет работать.

Когда вор наконец умер, тело оставили лежать ещё некоторое время, а затем разделали вместе с другой пищей. Смерть использовал долгую смерть для устрашения, но после неё не видел причины выбрасывать мясо. Он вымыл руки, вернул меч в ножны, подошёл ко мне и сел напротив, прежде чем показать знакомый знак внимания.

Следом Смерть показал вопрос, знак личности и тот жест, которым мы со Счастьем обозначали человека, способного понимать сложную мысль. Я перестал обращать внимание на головную боль и сосредоточился на его руках.

9

Я сделал вид, что не понял, поэтому Смерть повторил медленнее и добавил прошлое, другие жизни и несколько личных обозначений, которых обычный Homo здесь знать не мог. Я продолжал смотреть на него с максимально подходящей молодому гамме растерянностью. Тогда он показал Счастье.

Не её имя словами, конечно. Личный знак, который она сама когда-то выбрала и который невозможно было случайно восстановить по моему поведению. После него Смерть добавил мой собственный знак Радости и вопросительно посмотрел на меня. Продолжать отрицание означало только оскорблять собеседника. Я медленно сел удобнее, насколько позволяли связанные руки, и показал, что понимаю язык.

Смерть несколько секунд смотрел на меня, затем рассмеялся вполне по-человечески: он давно проверял эту догадку и наконец получил подтверждение. После этого спросил, кто я. К этому вопросу я готовился давно. Я показал личное имя: Удача.

Смерть повторил знак, проверяя, правильно ли понял. Я подтвердил и сразу добавил историю, которую придумал ещё ребёнком на случай разоблачения. Радость встречался мне дважды. Он научил меня языку Счастья, рассказал о Смерти и предупредил, что если когда-нибудь увижу огромного психа, который пытается уничтожить всех гоминин вокруг, разумнее скрывать своё происхождение как можно дольше.

На слове «псих» Смерть прищурился и заставил повторить характеристику точнее. Я добросовестно передал смысл: Радость считал его человеком, настолько одержимым прекращением собственных перерождений, что тот готов истреблять целые линии гоминин ради попытки закончить этот процесс.

Смерть выслушал без видимой обиды и показал вопрос о реке. Я признал, что падение устроил специально, а когда он вытащил меня из воды, я пытался вырваться и уйти. Намерение утопить его вместе с собой я отрицал. Смерть посмотрел на меня так, что стало ясно: поверил примерно наполовину. Доказать остальное он всё равно не мог. Следующий вопрос оказался неприятнее: почему никто из известных ему людей никогда не говорил об Удаче?

Я пожал плечами и объяснил единственное непроверяемое: мои встречи с Радостью могли произойти после последней встречи Радости со Смертью. Без общей хронологии невозможно было проверить, в каком порядке разные реинкарнаторы встречались друг с другом. Смерть признал возможность, но подозрение никуда не делось.

По его дальнейшим вопросам было понятно, что он не отбросил ни одну из двух версий: перед ним мог быть действительно неизвестный реинкарнатор, а мог оказаться Радость под другим именем. Доказательств у него не было, и меня это устраивало.

Смерть развязал руки не сразу. Сначала мы поговорили о том, что изменилось после нашей прошлой встречи — точнее, после встречи Смерти с тем Радостью, которым я якобы не являлся.

После смерти в теле парантропа он отказался от прежней идеи. Убивать все линии гоминин каменными топорами он больше не собирался. Не потому, что внезапно полюбил человечество. Само существование Homo, по его словам, не имело для него моральной ценности. Если вид проживёт ещё сто миллионов лет, прекрасно. Если исчезнет завтра, тоже не трагедия. Важна была только одна задача: перестать существовать самому.

После разговора в предыдущей жизни он признал очевидное. С нынешними средствами невозможно гарантированно уничтожить всех гоминин. Пока он убивает одну группу, на другом краю материка рождаются новые. Зато развитое человечество способно создавать средства, которые сейчас даже невозможно произвести. Поэтому теперь он собирался не уничтожать Homo, а как можно быстрее развивать их технологии и способности. Я слушал внимательно и заметил пропуск.

Про оружие огромной разрушительной силы Смерть не сказал ничего. В предыдущей жизни именно я объяснял ему идею ядерной бомбы, после чего его интерес к будущему изменился окончательно. Сейчас он рассказывал Удаче о технологическом развитии, но эту часть конечного плана оставлял при себе. Я в ответ продолжал скрывать настоящее имя, поэтому оба сознательно сообщали друг другу только ту часть правды, которую считали безопасной.

На вопрос о перерезанном горле Смерть отреагировал почти весело. Радость, по его словам, правильно сделал для собственной цели. Смерть собирался убить ребёнка, Радость хотел сохранить именно этого ребёнка и выбрал рабочее средство. Потерянная жизнь раздражала, но никакой личной трагедии он из неё не делал. После неё он окончательно отказался от прежней стратегии, потому что признал её бесполезной.

Я не знал, что раздражало сильнее — отсутствие обиды или то, что в этой логике он действительно оставался последовательным. Потом Смерть начал рассказывать о других.

Счастье он встретил трижды, причём третья встреча произошла уже после тех двух, о которых раньше рассказывал Радости. Отзывался о ней с редким уважением: очень умная, терпеливая, способная годами добиваться одной цели и при этом не терять интерес к конкретным людям. Я задавал слишком много вопросов и несколько раз ловил себя на том, что забываю легенду Удачи. Приходилось изображать интерес человека, который знает Счастье только по рассказам Радости.

Про самого Радость Смерть говорил без ненависти. Назвал полезным интеллектуальным противником и отдельно отметил склонность вмешиваться там, где рациональнее было бы пройти мимо. Я решил не уточнять, считается ли спасение ребёнка одним из таких случаев.

Другую женщину он называл Дурой и встречал её четырежды. Каждый раз, когда она понимала, кто перед ней, почти сразу убивала себя. Один раз прыгнула со скалы, другой раз вскрыла себе шею острым камнем, ещё два способа Смерть объяснил хуже. Почему она так реагирует именно на него, он не понимал и, судя по выражению лица, действительно хотел узнать.

С Наркошей Смерть встречался дважды; того интересовали растения и животные яды, которые меняли сознание. Вместо попыток двигать культуру он находил очередной способ опьянеть и проводил большую часть жизни в поиске следующего. Смерть относился к нему с раздражённым презрением, но одновременно признавал, что человек по крайней мере последователен. Больше всего уважения доставалось Вождю.

Этот мужчина почти в каждой известной жизни становился альфой, собирал огромные группы, быстро чувствовал социальные связи и не испытывал серьёзных моральных затруднений. В первую встречу он убил Смерть как соперника. Во вторую Смерть уже пришёл с собственной большой группой, разгромил людей Вождя и взял его живым. Примерно за два года пленник сумел приобрести настолько большой авторитет внутри чужой системы, что организовал переворот и снова убил Смерть.

Смерть рассказывал это без обиды. Наоборот, именно после второй смерти начал внимательнее строить нынешнюю систему бет, разделять силовую власть и родственные связи и не позволять одному талантливому пленнику слишком быстро объединить недовольных вокруг себя.

Кроме них существовало ещё несколько людей, о которых Смерть слышал от Радости, Счастья, Вождя и Наркоши, но сам не встречал. Их истории противоречили друг другу, поэтому мы не стали превращать разговор в каталог неизвестных.

В какой-то момент я заметил, что сижу на мокром берегу напротив человека, которого несколько часов назад собирался утопить, и уже почти забыл о связанных руках. После миллионов лет разговор с полноценным человеческим сознанием всё ещё действовал на меня сильнее, чем хотелось признавать. Смерть тоже не спешил заканчивать. Когда он наконец разрезал ремень на запястьях, первым делом предложил мне место погибшего Лба.

10

Предложение выглядело странно только первые несколько секунд. Обычного умного Homo Смерть специально не сделал бы бетой. Хороший ремесленник или человек с редкой способностью решать новые задачи слишком ценен, чтобы регулярно рисковать головой в статусных поединках. Реинкарнатор был другой категорией. Я умел драться, понимал устройство системы и не нуждался в годах обучения простейшему управлению людьми. Кроме того, свободное бронзовое копьё всё равно существовало. В итоге я принял его предложение.

Оставаться рядом со Смертью было опасно, но уйти сразу после раскрытия означало добровольно отказаться от лучшего источника информации, который появился после смерти Счастья. Я хотел знать его тайники, планы, методы, историю других реинкарнаторов и то, куда именно он собирается двигать Homo. Если удастся ещё и удержать от нескольких лишних убийств, тем лучше.

Статус беты пришлось защищать почти сразу. Один тяжёлый гамма решил, что новый молодой начальник получил бронзовое копьё только из-за родства со Смертью. Вызов не требовал сложного языка. Он два дня занимал моё место возле огня, на третий оттолкнул от пищи человека из моего сектора и после моего вмешательства ударил первым.

Я не хотел убивать его. Поэтому бой получился дольше и болезненнее, чем мог бы. Несколько раз пришлось позволить ему думать, что я отступаю, чтобы вытянуть подальше от камня, которым он пытался разбить голову. В конце я сломал ему два пальца, сбил на землю и прижал древком за шею. Смерть наблюдал, но не потребовал добивания. Для него правило с проигравшим бетой касалось прежде всего претендента, который занял официальный силовой пост и затем его потерял. Я ещё не проиграл, а гамма после поражения снова остался гаммой. Через год попытка повторилась с другим мужчиной, после чего желающих проверять моё право на бронзовое копьё почти не осталось.

Почти в то же время Смерть перестал обращаться со мной у печи как с особенно способным гаммой и впервые начал работать как с равным мастером. До раскрытия я только смотрел, иногда выполняя простые операции хуже, чем умел на самом деле; теперь можно было обсуждать состав сплава, форму изделия и причину неудачи без необходимости изображать непонимание. Смерть оказался сильнее меня в нескольких практических мелочах, накопленных за собственные жизни. Он не делал один универсальный бронзовый сплав на всё подряд, а менял содержание олова и последующую доводку под конкретное изделие. Для копейного наконечника оставлял больше вязкости, чем я привык, потому что боковой удар по кости или камню ломал слишком твёрдую втулку. На топоре иначе распределял толщину возле кромки и проушины. Формы делал с более продуманным запасом металла там, где после отливки предстояла правка.

Однажды он специально отлил два почти одинаковых наконечника с немного разным составом и заставил меня бить ими по сухой кости под неудобным углом. Мой привычный вариант дольше держал острую кромку, но после нескольких боковых ударов дал трещину возле втулки. Его помялся сильнее и остался цел. Смерть показал на трещину, затем на меня и изобразил настолько довольное выражение, что никакого перевода не требовалось. Я ответил напоминанием о его плавке, которую он несколькими месяцами раньше загубил слишком сильным поддувом. После этого мы ещё долго спорили о том, что считать более позорной ошибкой.

Он не скрывал от меня ни одного приёма. Напротив, если видел, что я делаю что-то хуже, останавливал и показывал свой вариант столько раз, сколько требовалось. Я отвечал тем же. За несколько лет совместной работы наши бронзовые изделия стали ровнее, крепления экономнее, а доля откровенного брака уменьшилась. Для окружающих это по-прежнему оставалось набором отдельных действий вокруг огня и камней. Для нас впервые после Счастья снова существовала возможность не только принести технологию из будущего, но и развивать её вдвоём.

К этому времени у меня уже было две постоянные женщины. Первую я назвал Острой. Она вспыхивала быстрее большинства, мгновенно вмешивалась, если считала положение своим, и однажды прокусила ухо женщине, которая слишком настойчиво пыталась занять место возле меня. При этом опасность действовала на неё не парализующе, а наоборот: Острая первой бросалась туда, откуда остальные ещё только начинали отходить.

Вторая, Мягкая, была почти противоположной. Драки не любила, зато замечала их раньше. Если две женщины начинали слишком долго смотреть друг на друга возле пищи, Мягкая могла заранее увести ребёнка, бросить кусок в сторону или сесть между ними так, что конфликт терял смысл. Чужих детей терпела рядом с собой значительно лучше Острой, и уже через несколько месяцев половина малышей нашего сектора считала её подходящим местом, чтобы спрятаться от взрослого крика.

Сначала Острая пыталась вытеснить её. Мягкая не отвечала прямой борьбой и всё равно возвращалась. После рождения второго моего ребёнка отношения наконец устоялись: Острая получила более высокий статус возле меня, Мягкая — собственное место и такую сеть связей среди женщин, что трогать её стало невыгодно.

Детей к моменту моего отделения будет трое. Старшего сына я называл Задирой ещё до того, как он научился нормально держать длинную палку: любое новое действие он пытался повторить раньше, чем досматривал до конца. Второй ребёнок, девочка с более светлой полосой шерсти на плече, получила имя Светлая; она могла несколько минут сидеть рядом с работой взрослого, не лезть руками и только потом пробовать. Младший сын родился позже и первые годы почти не отходил от Мягкой. Ни один из них не был для меня «генетическим материалом». Смерть оценивал их совершенно иначе.

Он не относился к моим детям плохо. Наоборот, следил за ними внимательнее, чем за большинством, потому что считал потомство реинкарнатора особенно перспективным. Именно эта доброжелательность временами раздражала сильнее открытой угрозы.

На набегах я начал использовать новый статус для спасения людей. Поначалу я действовал довольно осторожно. Если Смерть собирался убить пленника, я показывал реальное достоинство: этот раньше других заметил обход, эта быстро копирует действия, тот хорошо держит ударник. Позже стал растягивать критерии. Спокойного человека я называл «надёжным», нервного — «внимательным», а мужчина, который просто удачно попал камнем, получал перспективу хорошего метателя.

Смерть обычно соглашался проверить. Ему не стоило ничего оставить человека на несколько месяцев, если другой реинкарнатор видел потенциальную пользу. Одним из спасённых стал Шрам.

Он получил кличку за глубокую старую полосу на груди. Во время захвата не показал ничего выдающегося: дрался нормально, бежал нормально, камень обрабатывал посредственно. Зато был молод, здоров и достаточно быстро понимал короткие указания. Смерть уже собирался отдать его на мясо после тяжёлого перехода, когда я заявил, что хочу проверить способность к обучению. Поэтому Шрам тогда остался жив.

Первые недели держался возле меня чаще, чем требовалось, уступал место и несколько раз приносил пищу. Потом привык, поднялся среди гамм и перестал изображать благодарность. Я был этому даже рад. Вечная преданность человеку, который однажды спас тебе жизнь, слишком хорошо работает в сказках и значительно хуже среди реальных людей. Проблему я увидел после следующего набега.

Я сохранил ещё двух, и группа снова выросла. Вечером Смерть прошёл среди своего сектора, остановился возле пожилого мужчины, который давно плохо ходил после травмы, и приказал его убить. Мужчина не сделал ничего нового. Просто теперь рядом существовали два молодых пленника, которые, по оценке Смерти, могли приносить больше пользы за ту же пищу.

Я вмешался, но аргумент оказался слабым. Старик действительно мало добывал, плохо переносил переходы и уже не размножался. Смерть показал на новых людей, затем на пищу и спросил, кого именно я предлагаю не кормить вместо него. Убедительного ответа у меня не оказалось. Пожилого мужчину в тот вечер убили.

В тот вечер я впервые понял, что мои спасения могут только переносить смерть с одного человека на другого. После этого спорить с ним только о жестокости уже не имело смысла; нужно было найти ошибку в самом расчёте.

11

Разговор начался после того, как Смерть приказал убить молодую женщину, которая несколько раз плохо справилась с переноской тяжёлых вещей и на охоте дважды испугалась раньше остальных. Она была здорова, нормально растила ребёнка и прекрасно запоминала места, но по основной шкале Смерти оставалась посредственной. Я остановил исполнителя и потребовал женщину себе.

Смерть согласился, но спросил, зачем. Я показал не её достоинства, а ошибку самого вопроса, а затем сформулировал то, к чему пришёл за последние месяцы: «Ты считаешь ртом того, кого я могу превратить в руки». Он оценивал людей по одному и тому же набору привычных задач, хотя слабый охотник не обязательно бесполезен в другой работе. Человека, который раньше остальных пугается прямой угрозы, можно поставить туда, где эта тревожность поможет раньше заметить опасность; тому, кто медленно осваивает новое, но способен часами точно повторять знакомое действие, выгоднее поручать повторяющуюся работу.

Смерть выслушал и спросил, собираюсь ли я изобретать отдельную работу для каждого плохого Homo только для того, чтобы не признавать его плохим. Это было хорошее возражение.

Я ответил, что хочу проверить практический результат, а не добиться от него согласия с моей моралью. Пусть отдаст мне несколько людей, которых уже собирается убрать. Если через разумный срок от них действительно будет меньше пользы, чем затрат на их содержание, его вывод останется в силе; если нет, придётся признать, что исходная оценка была слишком грубой.

Тогда я впервые показал ему мысль, которая позже станет главным принципом этой жизни: он считает ртом того, кого я могу превратить в руки.

Смерть рассмеялся и, если переводить его жесты нормальным русским, спросил: «Что, кастрировать тупых? Какой же ты ужасный человек. Лучше сразу убить, чем годами мучить. Я же не маньяк». Он ещё добавил, что живой мужчина всё равно будет хотеть самок, конфликтовать и тратить пищу, а запрет на размножение придётся постоянно поддерживать силой. Смерть сопровождал эту шутку настолько довольным выражением, что мне пришлось несколько секунд смотреть на него, прежде чем продолжить спор. Сам он явно считал ответ удачным, но проверку всё-таки разрешил.

Так возле меня появились люди, которых раньше я почти не замечал. Тревожного молодого мужчину я назвал Оглядышем. Он действительно постоянно оглядывался, первым отходил от незнакомого шума и хуже многих держал место, если впереди находилось крупное животное. Зато именно он раньше всех замечал движение в кустах. Второго, Широкого, Смерть не любил за медлительность. Самец был очень сильным, но каждую новую задачу приходилось показывать несколько раз. После этого он мог повторять её часами почти без ошибок. Тонкая, небольшая женщина с узкими кистями, плохо переносила тяжёлые вещи и избегала драки, зато замечала следы и мелкие изменения в растениях лучше большинства.

Никаких профессий я из них не делал. Оглядыш по-прежнему таскал воду, участвовал в сборе и держал копьё, если приходилось. Просто на стоянке его чаще ставили там, откуда нужно раньше заметить чужих. Широкий тоже охотился, но если требовалось долго таскать камень или держать тяжёлую деталь печи, выбирать более сообразительного человека было глупо. Тонкая вместе с женщинами собирала обычную пищу и иногда дралась, однако на следах я начал доверять ей больше.

Результат появился не сразу. Через несколько месяцев Смерть сам перестал считать Оглядыша бесполезным: тот поднял тревогу до подхода крупной кошки и дал детям время собраться возле вооружённых взрослых. Широкий оказался лучшим человеком для подноса руды по неудобному склону. Тонкая однажды нашла свежий след раненого копытного там, где двое мужчин прошли мимо.

Смерть не спорил с очевидным. Просто изменил оценку троих. Для него это вообще не было моральным спором: он просто увидел, что этих троих раньше оценил слишком грубо.

Именно поэтому следующий шаг предложил сам: если Удача настолько уверен в своём подходе, пусть возьмёт собственную группу и проверит систему без постоянной помощи отцовского общества. Я согласился быстрее, чем следовало бы осторожному человеку. Смерть это заметил и усмехнулся.

12

Людей я выбирал в основном из тех, кого Смерть ставил ниже среднего. Но «плохой» в его обществе уже означало совсем не то, что в случайной соседней группе. Безнадёжно больных и тяжело искалеченных он давно не кормил годами, а многие исправимые проблемы лечил. Поэтому среди моих будущих людей оказалось много молодых, здоровых взрослых, просто не лучших бойцов, не самых быстрых учеников или неудачных по одной конкретной шкале.

Всего вышло тридцать два взрослых и около десятка детей. Острая пошла со мной без колебаний. Мягкая сначала держалась возле общего женского участка, затем взяла младшего за руку, позвала Светлую и тоже присоединилась. Задира к этому времени уже считал переход новым приключением и несколько раз пытался утащить деревянное копьё, которое было длиннее его самого.

Шрам тоже вошёл в группу. Оглядыш, Широкий и Тонкая — разумеется. Перед уходом Смерть заставил меня ждать почти весь день. Я решил, что он передумал или собирается поставить последнее условие. Вместо этого несколько мужчин принесли свёртки из кожи.

Внутри лежало около десяти бронзовых наконечников, короткий меч, топор и полный комплект защиты: шлем, нагрудные пластины, часть плечевых элементов. Некоторые вещи я узнавал. Мы делали их вместе, и я был уверен, что очередной комплект уйдёт в тайник.

Смерть объяснил смысл без всякой сентиментальности. Если он хочет сравнить две системы, бессмысленно намеренно давать моей группе худшее оружие. Часть изделий изначально предназначалась для эксперимента.

Я почти поблагодарил его как отец сына. Вовремя вспомнил, что Удача не должен относиться к Смерти как к отцу больше, чем позволяет нынешняя биология. Поэтому просто принял оружие.

В первую ночь мы остановились у небольшого ручья на территории, которую я знал по одной прежней жизни. Поблизости хватало корней, сезонных плодов и мелкой добычи; дальше начинались влажные участки, способные поддержать группу хотя бы первое время. Люди устали после перехода и быстро занялись едой. Я сел у огня, выбрал подходящее древко и начал крепить первый бронзовый наконечник.

Крепление получилось достаточно надёжным. Я несколько раз проверил его, поднял копьё и уже собирался отдать Широкому — он был одним из сильнейших взрослых, — когда посмотрел на остальные девять наконечников.

Получалось ровно десять металлических копий. Десять людей, которые привыкли к системе Смерти. Если закрепить оружие за сильнейшими, через несколько месяцев у меня будут собственные беты, даже если я назову их как-нибудь красивее. Я снял готовый наконечник.

Окружающие смотрели с непониманием. Пришлось показать правило многократно: бронза не принадлежит конкретному человеку. На охоту или опасный переход наконечники получат те, кому они нужны именно сейчас. После возвращения металл сдаётся обратно. Деревянные копья остаются личными настолько, насколько вообще личными бывают вещи в такой группе. Бронзовые наконечники должны были оставаться общими.

Меч и доспех я оставил у себя. Противоречие было очевидным, и мне оно не нравилось. Но только я умел нормально работать коротким клинком против копья, знал слабые места защиты и пока оставался единственным человеком, без которого вся новая система могла исчезнуть за один день. Демонстративно раздать броню ради красивой последовательности означало бы устроить самоубийство группы. Топор стал рабочим инструментом. Я держал его возле себя, но выдавал на конкретную работу. Первое испытание нового порядка пришло той же ночью. Проснулся я не от Шрама, а от Острой.

Она издала короткий резкий крик и всем телом ударила человека, который уже стоял возле моей головы с поднятым камнем. Удар пришёлся ему в бок, руки ушли в сторону, камень грохнул рядом с плечом. Я успел перекатиться, схватить Шрама за запястье и вместе с подскочившими мужчинами прижать к земле. Полгода назад я спас ему жизнь.

Теперь старого хозяина рядом не было, новый лидер спал, а убийство могло освободить место наверху. С точки зрения Шрама попытка не была безумной.

Острая продолжала кричать и пыталась добраться до его лица даже после того, как опасность закончилась. Двум женщинам пришлось удерживать уже её. Мягкая тем временем собрала детей подальше и стояла между ними и дракой, не сводя с Шрама глаз. Я мог убить его. Система Смерти именно так и поступила бы: человек доказал опасность и ненадёжность.

Но тогда первое правило моей группы прозвучало бы ровно как старое правило Смерти: хозяина нельзя трогать, потому что хозяин убьёт. Мне требовалось установить другое правило.

На следующий день я заставил всех взрослых смотреть. Несколько мужчин удерживали Шрама, пока я бил его связкой длинных гибких прутьев. Не по голове, не по суставам и не так, чтобы оставить человека инвалидом. По спине, ягодицам, бёдрам. Каждый удар был достаточно сильным, чтобы он кричал и дёргался, но я сознательно следил за тем, куда приходится следующий.

Мне было мерзко не от крови — крови почти не было. Мерзко было от знакомой логики. Вор Смерти кричал ради памяти группы. Шрам сейчас тоже кричал ради памяти группы. Я лишь ограничил цену так, чтобы человек после наказания снова мог жить среди остальных.

Когда закончил, показал правило ещё раз: никто не решает сам, кого из своих можно убить. Нападение на человека группы касается всей группы.

Шрам неделю ходил медленно и спал на животе. Ему дали таскать длинные древки и другую работу, которую можно выполнять без резких движений. Острая ещё долго оскаливалась при каждом его приближении. Мягкая первой через несколько дней села рядом, когда он ел, и не ушла. Шрам не стал моим другом, но после наказания остался жив и снова включился в жизнь группы.

13

Первую чужую группу мы встретили через несколько дней после наказания Шрама. Их было около десяти взрослых плюс несколько детей, которых я заметил позже. Они кормились у заросшего берега, когда нас увидели. Мужчины подняли палки и камни, женщины сразу начали собирать малышей ближе к кустам. По набору вещей эти люди выглядели ровно так, как должен был выглядеть мир вокруг нас: несколько хороших отщепов, простые ядрища, деревянные древки, никакой брони, никакого постоянного огня, который нужно было бы переносить с собой.

Моя группа отреагировала раньше, чем я успел решить, что делать. Тринадцать или четырнадцать молодых мужчин и подростков пошли вперёд. Не все одновременно, но достаточно согласованно, чтобы чужаки поняли угрозу. Несколько наших начали собирать камни. Один человек поднял длинное деревянное копьё. Никто не ждал приказа. Смерть хорошо их учил.

Для людей, выросших в его обществе, маленькая чужая группа означала добычу, новых пленников и мясо. Моё решение уйти в сторону просто не входило в привычный набор вариантов.

Я надел шлем и нагрудные пластины ещё до того, как начались первые броски. Не ради впечатления, а потому что останавливать придётся собственных людей между двумя возбуждёнными сторонами.

Чужаки сначала кричали и демонстрировали силу. Когда это не сработало, один бросил камень. Наш молодой мужчина ответил, остальные ускорились. Я вошёл между ними и получил первый удар в плечо почти сразу. Камень звякнул о бронзу и ушёл в сторону. Второй попал ниже пластины и больно ударил по ребру.

Для чужаков зрелище оказалось достаточно убедительным. Они никогда не видели человека, по которому камни ударяют с металлическим звуком и не оставляют ожидаемой раны, поэтому несколько отступили. Один, наоборот, бросился вперёд с такой решимостью, что я сначала решил: сейчас получу копьё в живот. Он попытался меня укусить.

Самец был широкоплечим, тяжёлым и странно ставил левую стопу наружу, за что позже я назвал его Косолапым. Он вцепился зубами в край нагрудной пластины, вероятно, рассчитывая добраться до кожи или оттащить защиту, и я услышал сухой хруст. Косолапый сразу отшатнулся, открыл рот и заревел. Два верхних клыка обломились почти у основания, кровь потекла по подбородку. Я успел подумать, что это, пожалуй, худший способ познакомиться с металлургией, и тут пришлось развернуться к своим.

Молодой гамма уже шёл мимо меня на чужую женщину. Я ударил его древком в грудь и отбросил. Другой попытался обойти, получил по плечу. Третий оскалился на меня вместо чужаков. Ему пришлось ударить сильнее, по бедру, так что он упал и несколько секунд не мог подняться.

Я кричал, показывал запрет и оттеснял своих назад, пока чужаки наконец не поняли, что появилась возможность уйти. Женщины скрылись первыми, а мужчины отступали, продолжая бросать камни. Косолапый держал ладонь у кровавого рта и всё равно ушёл последним, дважды обернувшись на меня.

После их исчезновения моя группа не выглядела благодарной. Молодой, которого я ударил по бедру, хромал и сердито держался подальше. Несколько женщин продолжали смотреть туда, где скрылись чужаки, а Острая подошла ко мне, ткнула пальцем в их сторону, затем указала на рот и живот. Она не понимала, зачем я отпустил людей, которых группа уже считала доступной пищей.

Она не обвиняла меня в нарушении гуманистических принципов. Она обвиняла меня в том, что я испортил охоту. На следующий день еды оказалось мало. Ещё через день — тоже.

Знакомый участок корней был выкопан другой группой или животными. Плоды на нескольких деревьях закончились. Небольшую тушу, найденную утром, уже успели открыть гиены, и спорить с ними за остатки я не стал. Разделить людей на далёкие маленькие отряды пока было опасно: дети, хищники, чужие группы, невозможность удержать найденный большой ресурс. Сорок с лишним человек двигались вместе и выедали подходящее место быстрее, чем успевали найти следующее.

На третий голодный день двое подростков решили проблему самостоятельно. Шрам сидел в стороне и правил длинное древко. После побоев он уже почти восстановился, но двигался медленнее обычного. Подростки подошли с двух сторон, оба с обожжёнными копьями. Первый удар вошёл в спину. Шрам развернулся, успел схватить древко, второй ткнул в живот. Через несколько минут он лежал неподвижно. Я прибежал на крик слишком поздно.

Один из убийц стоял над телом, тяжело дышал и был совершенно счастлив. Он показал пищевой сигнал, ткнул в Шрама и снова повторил его; если переводить смысл на нормальный русский, подростки почти кричали друг другу: «Мясо, мы нашли мясо!» Для них это действительно было удачным решением сегодняшней хозяйственной проблемы.

И ведь, с их точки зрения, действительно нашли. Поэтому я наказал обоих подростков. Не за то, что после смерти Шрам станет едой. Даже собственное отвращение к каннибализму давно перестало быть тем, чем было в XXI веке. За миллионы лет человеческое тело слишком часто оказывалось просто ещё одной тушей после того, как человек уже умер. Сейчас группа была голодна, мясо свежее, выбрасывать его ради моральной идеи, которой окружающие не понимали и которую я сам уже не считал абсолютной, было бессмысленно. Нарушение состояло в другом. Два подростка самостоятельно решили, что живой член нашей группы должен перестать быть живым.

Их держали так же, как Шрама. Я бил прутьями меньше, но достаточно, чтобы связь запомнилась. Потом заставил обоих участвовать в разделке тела, хотя один неожиданно отказался от мяса и ушёл к воде. Второй подросток ел вместе с остальными.

Острая долго не подходила к Шраму. Она его не любила, особенно после покушения на меня, но всё время поглядывала на тело и резко отгоняла детей, если они подходили слишком близко. Мягкая посадила младших рядом с собой и не позволила им участвовать в разделке. Широкий, который часто работал со Шрамом после наказания, долго сидел в стороне, затем взял кусок бедра и ел, не глядя на остальных. На следующий день мы пришли к хорошему кормовому месту, и там уже жили чужие.

Их было меньше, но достаточно, чтобы драка получилась настоящей. Если бы я отступил, мои дети снова легли бы спать голодными. Задира уже второй день пытался жевать кору, которую раньше выплёвывал. Светлая почти перестала играть и держалась возле Мягкой. Я посмотрел на чужих детей, потом на своих и впервые за эту жизнь сознательно приказал вытеснить группу.

Мы не убивали тех, кто уходил. Не гнались ради мяса. Но бронза, численность и длинные копья сделали угрозу понятной. После короткой драки чужаки отступили от воды и ушли вдоль склона. Теперь голодать предстояло им.

Вечером я представил довольную усмешку Смерти и почти без усилий восстановил его возражение. Я отпустил одну группу, потому что не хотел убивать её ради еды, а через несколько дней силой отнял кормовой участок у другой, потому что голодали мои дети. Разница для меня существовала, но удобным моральным объяснением последствия для изгнанных не менялись.

14

Следующие месяцы не принесли красивого решения. Мы несколько раз уходили от чужих без боя, дважды отгоняли маленькие группы от воды, один раз потеряли молодого мужчину в драке за тушу. Убитых врагов после таких столкновений ели, а погибшего своего тоже разделали после того, как его женщина несколько часов не подпускала остальных и наконец сама ушла к детям. К нам начали присоединяться чужие.

Первым остался подросток, которого никто специально не приглашал. Несколько дней он держался на расстоянии, подбирал остатки возле места кормления и уходил, когда взрослые подходили. Потом Мягкая дала ему часть корня. На следующую ночь он спал на краю нашей стоянки. Через неделю уже таскал воду вместе с остальными.

Потом пришла молодая женщина с ребёнком. Она несколько раз появлялась возле наших участков, наблюдала, как люди едят, и каждый раз отступала, если Острая подходила слишком близко. Мягкая постепенно позволила ей сидеть среди женщин. В один из дней чужая просто не ушла. За год таких стало около десяти.

Они не выбирали общественную модель и не сравнивали мои правила с системой соседей. Они видели простые вещи: здесь чаще есть еда, дети выживают, огонь не исчезает после первой же ошибки, раненого не обязательно добьют, а человек, которого вчера могли считать чужим, сегодня ест рядом со всеми. Этого хватало, чтобы оставаться, и вслед за новыми людьми снова возникла старая проблема нехватки пищи.

Численность нашей группы продолжала расти. Старшие дети постепенно становились взрослыми. Одновременно в группе рождались новые дети. Хороший участок, которого хватало на сорок человек, не превращался автоматически в участок на шестьдесят только потому, что мы стали дружелюбнее. В один особенно плохой период я впервые поймал себя на расчёте, который раньше считал главным признаком Смерти.

У нас оставалось немного пищи. Широкий мог работать ещё весь день и действительно расходовал больше, Мягкая кормила младшего, а Оглядыш был худым, но именно он первым замечал опасность. Пожилая женщина почти не ходила далеко, зато удерживала возле себя пятерых детей, пока остальные собирали пищу. Молодой мужчина недавно повредил ногу и временно ничего не приносил. Я начал мысленно распределять, кому дать больше и кого группа переживёт легче. Потом дошёл до следующего вопроса: если положение не изменится, чья смерть нанесёт наименьший вред?

Я ушёл от костра и долго смотрел на людей, которых только что мысленно начал оценивать почти теми же критериями, что Смерть; никакой новой еды от этого, разумеется, не появилось.

Смерть был прав в одной части спора. Если пищи физически не хватает, добрые намерения не превращают десять порций в двадцать. Если ничего не решать, от голода будут умирать те, кому случайно досталось меньше пищи, кто заболел в неподходящий момент или оказался слабее именно сейчас; среди них с той же вероятностью может оказаться хороший мастер, способный ребёнок или человек, которого группа могла бы сохранить меньшими потерями. Искусственный отбор Смерти был чудовищным, но естественный отбор действительно ничего не планировал.

Я мог составить список почти так же, как он. Тогда впервые всерьёз возникла мысль разделить группу. Она казалась очевидной: несколько меньших отрядов выедают разные территории и меньше давят на один ресурс. Я отказался не из-за невозможности самой идеи, а потому что порядок пока существовал главным образом во мне.

Оставалось решить, кому доверить бронзовое оружие. Если вооружить сильного лидера дочерней группы, не получу ли через год собственного Лоба? Кто будет решать споры? Кто остановит подростков, решивших, что сосед — удобное мясо? Кто будет лечить, распределять общие наконечники, удерживать правила и заставлять людей вернуться позже? Окружающие понимали отдельные привычки. Но всей системы целиком они не понимали.

Отправить двадцать человек самостоятельно означало через несколько лет получить обычную группу Homo с несколькими странными воспоминаниями о моих правилах. Или группу Смерти, если он встретит их раньше. Поэтому я снова вернулся к вопросу еды.

До сих пор мы со Смертью оба исходили из неизменного количества доступной пищи. Он предлагал уменьшать число потребителей, а я пытался лучше использовать каждого человека. Но при постоянном объёме ресурса даже самые полезные дополнительные работники рано или поздно увеличивают потребность группы в еде. Следовательно, нужно было попытаться увеличить сам объём доступной пищи.

Я уже однажды делал нечто похожее очень давно, в теле обезьяны, возле зарослей болотных растений. Тогда сородичи научились возвращать часть корневищ в грязь почти как механическую привычку. Они не понимали хозяйства, не планировали сезон и не выбирали лучшие растения в человеческом смысле. Просто несколько действий повторялись достаточно часто, чтобы некоторые стали копировать их сами. Нынешние Homo были другими.

Они могли удерживать более длинную связь между действием и результатом. Меня интересовала не абстрактная теория на годы вперёд, а проверяемая связь: здесь раньше делали так, а теперь здесь еды больше. Эту связь я и решил проверить.

15

Первым подходящим растением оказался рогоз в заболоченной низине. Точный вид я, разумеется, не определял по листьям, но подземные части были съедобны после простой обработки и главное — растение разрасталось корневищами. Рядом росла осока с небольшими клубневидными утолщениями. Некоторые из них уже ели местные люди, обычно выкапывая всё, до чего могли добраться.

Я начал с самого простого ограничения: не забирать участок подчистую. Тонкая поняла движение быстрее остальных. Когда я вытащил длинное корневище, отломил съедобную часть и вернул остаток с живыми почками во влажную землю, она внимательно смотрела на руки. Потом выкопала соседнее растение и повторила почти правильно. Широкий в тот же день попытался помочь, потянул слишком сильно и вырвал половину заросли. Пришлось отправить его носить уже собранное.

Оглядыш в посадке не проявил особенного таланта, зато постоянно прерывал работу, вскидывал голову и смотрел на кусты. Раньше это раздражало бы человека, который хочет закончить быстрее. Теперь я специально оставлял его на краю.

Мы переносили части корневищ в другие влажные места; несколько посадок погибли, одну раскопали свиньи, другую смыло после дождя. На третьем участке растения прижились. К осени разница была уже заметна.

Я привёл туда Тонкую, Широкого, несколько женщин и детей. Сначала никто не связал густую полосу листьев с нашими действиями месяцы назад, но Тонкая вспомнила быстрее остальных. Она нашла старый участок, где сама прижимала корневище в грязь, раскопала рядом и несколько раз возбуждённо позвала остальных.

Задира быстро связал результат с тем, что мы делали раньше, хотя объяснял это по-своему. Он решил, что если посадить один кусок полезно, то закапывать вообще всё найденное ещё полезнее. Через день я обнаружил в грязи кость, два несъедобных плода и камень, который сын тщательно присыпал землёй. Пришлось объяснять различия на практике.

Светлая училась немного иначе, чем остальные. Она долго наблюдала за Тонкой, потом начала оставлять часть клубней в яме без моих напоминаний. Первый раз я решил, что случайность. Через несколько дней она сделала то же самое на другом участке.

С этого момента я перестал считать посадку только собственной идеей. Мы не создавали поля. Не расчищали огромные площади, не пахали, не сеяли зерно рядами и не жили возле одного участка круглый год. Большая часть пищи по-прежнему приходила из собирательства, охоты, падали, рыбы и любых удачных находок. Я лишь постепенно увеличивал число мест, где съедобное растение росло потому, что мы помогли ему там оказаться или не уничтожили при прошлой добыче. Но даже такая мелочь изменила работу группы.

Широкий теперь таскал влажные корневища и землю, переносил камни для защиты края участка, помогал тащить тяжёлую добычу. Тонкая стала незаменима при аккуратном сборе: она лучше других чувствовала, где можно подкопать, не уничтожив всё растение. Пожилая женщина, которая раньше почти не приносила пищу, запоминала детей и участки; пока взрослые работали, рядом с ней оставалось по пять-шесть малышей. Несколько ловких мужчин делали древки и чинили сумки лучше, чем охотились. Люди с хорошей памятью запоминали расположение удалённых влажных мест.

После случая, когда Оглядыш первым заметил чужих возле одной из посадок, его тревожность перестали считать только недостатком. Он не пошёл к ним проверять намерения и не стал изображать храбрость. Прибежал к нам раньше, чем чужаки успели добраться до корневищ. Именно его страх дал время собрать взрослых. Я перестал пытаться сделать его смелее.

В этом не было смысла. Человек, который слишком рано боится, может оказаться плохим бойцом первой линии и отличным наблюдателем. Широкий плохо решал новые задачи, зато после показа выполнял знакомую работу дольше любого умника. Тонкая физически уступала многим женщинам, но её аккуратность давала больше еды, чем чужая сила.

Смерть сравнивал людей по нескольким качествам и уже поэтому замечал больше, чем дал бы один грубый признак силы. Но полезность одной и той же черты зависела ещё и от того, какую работу группа вообще умеет организовать. Вторая охота на панду позволила проверить это без долгих рассуждений.

16

Следы нашли Тонкая и Оглядыш. Панда кормилась в зарослях на склоне, где несколько узких проходов выводили к открытому месту. Я вспомнил охоту Смерти настолько отчётливо, что сначала почти автоматически начал считать, сколько людей понадобится перекрыть все направления, а затем отказался от этой схемы. Все направления перекрывать не требовалось. Я оставил одно удобным специально.

Тонкая прошла по краю зарослей и показала, где животное ходило чаще. Оглядыша поставил выше, откуда он мог видеть движение кустов и не обязан был находиться на пути зверя. Широкого с двумя сильными мужчинами отправил к узкому проходу, где заранее положили тяжёлый ствол. Они не должны были нападать, только быстро закрыть направление после сигнала. Терпеливого взрослого, который мог полчаса сидеть почти неподвижно, оставил с копьём возле нужного выхода. Задиру, уже почти взрослого, я категорически не поставил ждать в засаде. Сын обиделся настолько явно, что Острая засмеялась. Ему досталась роль загонщика после сигнала, где лишняя энергия хотя бы работала в нужную сторону.

Всего участвовало четырнадцать человек. Бронзовых наконечников я выдал три. Сначала всё шло правильно. Панда заметила шум слева, ушла правее, наткнулась на движение и выбрала оставленный проход, но затем ветер поменялся, и зверь остановился, поднял морду и начал разворачиваться к тому месту, где сидел терпеливый мужчина. Он этого ещё не видел. Оглядыш заметил изменение раньше меня.

Оглядыш закричал сразу, как только панда начала разворачиваться. Мужчина у выхода успел отойти за дерево, Широкий с остальными сдвинул ствол, закрывая обратный проход, а Задира после моего сигнала выскочил вперёд и начал бить палкой по кустам, не приближаясь к зверю. Панда снова выбрала оставшийся свободным проход.

Она всё равно почти прорвалась. Один молодой мужчина бросил камень слишком близко, зверь развернулся на него, и мне пришлось войти вперёд с бронзовым копьём. Первый укол скользнул по плечу. Панда ударила древко, заставила меня отступить и тут же получила другое копьё сбоку. Широкий не колол первым, зато удержал тяжёлое заграждение, когда зверь попытался продавить его назад. Оглядыш уже кричал о движении с другой стороны, хотя непосредственной опасности для него не было.

Через несколько минут панда лежала. Один мужчина получил неглубокий укус в кисть, ещё у двоих были ушибы. Никого не пришлось тащить с разорванным бедром, как после охоты Смерти.

Я не решил, что стал лучшим охотником. Смерть руководил гораздо большей системой, часто не знал заранее, кто окажется в конкретном секторе, и умел исправлять хаос лучше меня. Но сейчас решающими оказались именно люди, которых он когда-то оценивал ниже.

Тонкая первой нашла подходящий путь. Оглядыш раньше всех заметил срыв. Широкий удержал то, что другим было тяжело. Нетерпеливый Задира получил задачу, где его неспособность долго ждать перестала быть проблемой. Если бы я собрал просто четырнадцать «лучших», охота могла пройти хуже.

Вечером мясо делили на всех. Оглядыш не получил больше остальных только потому, что спас ситуацию, и Широкий тоже не получил особой доли за свою работу. Я сознательно не превращал полезность в право на большую постоянную долю, иначе специализация снова быстро стала бы статусной иерархией. Большому телу Широкого требовалось больше еды, кормящей женщине — тоже, ребёнку меньше. Равенство не означало одинаковый кусок на весах, которых у нас всё равно не было. Оно означало, что лучший охотник не становился владельцем добычи.

Внутри себя я однажды сформулировал это слишком знакомыми словами: от каждого по способностям — каждому поровну. Потом посмотрел на Широкого, который весил почти вдвое больше Светлой, и мысленно внёс необходимую поправку. Поровну в моём обществе всё-таки означало не умереть с голоду из-за низкого статуса, а не одинаковое количество мяса до последнего грамма. Если вспоминать знакомую мне формулу двадцатого века, слово «поровну» здесь всё равно приходилось понимать с поправкой на реальные потребности.

17

Почти десять лет мы расширяли и восстанавливали кормовые участки, но ни один сезон не давал основания считать новый способ надёжным раз и навсегда.

Часть участков погибла в первый же сезон. Другие пережили несколько лет и исчезли после паводка; клубни выкапывали свиньи, корневища уничтожали чужие Homo. Один особенно хороший участок мы потеряли из-за собственной ошибки: люди решили, что раз растений много, можно вытащить почти всё. Через год там осталось в несколько раз меньше пищи.

После этого правило «не брать всё» закреплялось значительно легче. Появились и драки за будущую еду. В первые годы защищать место, где сейчас почти нечего есть, большинству казалось странным. Потом чужая группа однажды выкопала корневища на участке, который должен был дать пищу через несколько месяцев. Когда мы вернулись, люди долго искали знакомые растения и почти ничего не нашли. Следующим летом Оглядыш заметил чужих возле другой посадки, и наши взрослые пошли туда быстрее, чем если бы речь шла о случайном кормовом месте. Мы дрались за еду, которой в тот день ещё не существовало.

Никто не формулировал право собственности и не обсуждал вложенный труд. Люди помнили, что работали здесь раньше, и уже знали по прошлым потерям: если чужие сейчас вытащат все корневища, позже на этом месте почти нечего будет выкапывать. Поэтому они начали защищать участки ещё до появления зрелой пищи. Внутренние конфликты при этом никуда не исчезли.

Один сильный мужчина несколько месяцев пытался собрать вокруг себя молодых и однажды отказался вернуть бронзовый наконечник после охоты, поэтому я забрал его силой. Через неделю он снова проверил границу и получил публичное наказание. Другой начал оттеснять слабых от общей пищи, пока несколько женщин не пожаловались, и мне пришлось вмешаться. Иногда хватало угрозы, иногда драки, один раз человека действительно пришлось убить: он ночью зарезал соперника, а потом попытался напасть на тех, кто пришёл его удерживать. Я не строил общество без насилия. Для нынешних людей такой задачи у меня не было.

Главное правило оставалось простым: недостаточная полезность не является причиной смерти. Опасное действие могло стать причиной наказания, самовольное убийство своего уже считалось нарушением общего порядка, а попытку присвоить бронзу остальные всё чаще пресекали сами. Сам факт, что ты хуже другого охотишься или медленнее учишься, не превращает тебя в мясо.

Каннибализм при этом спокойно существовал рядом с новыми нормами. В засушливый год умерла пожилая женщина, много лет помогавшая с детьми. Светлая просидела возле тела почти час, перебирая ей волосы, и плакала теми короткими звуками, которыми нынешнее тело выражало потерю. Потом взрослые разделали умершую. Светлая в первый день мясо не ела, на второй взяла небольшой кусок. Никто не видел здесь логического противоречия.

Я не пытался вводить запрет на человеческое мясо только потому, что такой запрет был привычен мне в XXI веке. Для нынешней группы гораздо важнее было различие между живым человеком, которого нельзя самовольно убить, и уже умершим телом во время нехватки пищи. Постепенно это правило начало соблюдаться и тогда, когда меня рядом не было.

Первый раз я убедился случайно. Ушёл с несколькими мужчинами проверить дальний участок и вернулся только вечером. Возле огня сидел молодой сильный самец с разбитой губой. Рядом лежал бронзовый наконечник, который он пытался присвоить после охоты. Мне не пришлось даже спрашивать долго. Мягкая показала, что мужчина отказался вернуть оружие, Широкий попытался забрать, началась драка, после чего ещё трое взрослых помогли прижать нарушителя. Наконечник вернули в общий запас до моего прихода. Никто не ждал судью.

Они не умели объяснить принцип словами и не обсуждали верховенство закона. Просто уже знали, что бронзу после охоты возвращают, а тот, кто пытается оставить, нарушает порядок всей группы. Следующий шаг оказался ещё важнее. Вскоре начался особенно засушливый год.

Ручьи ослабли, несколько влажных участков почти высохли, обычная дикая пища закончилась быстрее. Посадки помогали, но не спасали полностью. Около восьмидесяти человек вместе снова стали слишком тяжёлыми для одной территории. На этот раз я решился разделить группу.

Сначала на три части, позже на четыре. Каждая получила людей, которые хорошо знали разные кормовые районы, несколько хороших деревянных копий и ограниченное количество бронзы под ответственность взрослых, уже привыкших возвращать её. Я не мог находиться со всеми. Именно этого раньше боялся. Через несколько недель отряды начали возвращаться.

Не по моему личному приказу. Их тянули родственники, дети, привычные участки, огонь, оружие и память о том, что большая группа после плохого периода снова становится выгоднее. Один отряд пришёл на два дня позже, чем я ожидал, и я уже решил, что получил собственного независимого альфу. Потом показались люди, нагруженные корнями и мясом. Бронзовый наконечник они вернули первым делом, потому что тот взрослый, которому я его выдавал, боялся потерять вещь сильнее собственной руки. Следующая засуха повторила процесс. Люди разошлись и снова собрались. Тогда я впервые получил доказательство, что основные правила сохраняются и без моего постоянного контроля.

Дети, выросшие после отделения, принимали многое как данность. Задира помнил Смерть смутно, Светлая — ещё меньше, а для младшего было нормально, что бронзовое копьё получают на охоту и возвращают, что часть корневища надо оставить, что людей отправляют на разные задачи не только по силе и что после временного ухода отряд может снова прийти к общим участкам.

Через несколько лет у Задиры родился первый ребёнок. Я стал дедом в теле раннего Homo и обнаружил, что это не делает меня мудрее, зато очень хорошо напоминает о возрасте.

Окончательно традицию посадки я увидел в другом внуке, ребёнке Светлой. Мы были на небольшом участке после неудачного сезона. Еды мало, взрослые раздражены, хороший клубень сейчас стоил значительно больше, чем абстрактное будущее. Мальчишка выкопал растение сам, отломил съедобную часть, несколько секунд смотрел на остаток и вдавил его обратно во влажную землю. Ни я, ни Тонкая рядом не стояли. Он просто делал так, как видел всю жизнь, и именно самостоятельность действия была для меня достаточным результатом.

18

Смерть пришёл примерно через десять лет после нашего отделения. Оглядыш заметил чужих раньше остальных и поднял тревогу. Я вышел к краю участка в доспехе, ожидая обычную группу, и увидел бронзовый блеск между кустами. Впереди шёл знакомый огромный мужчина. За эти годы на шлеме появилась новая вмятина, правая нагрудная пластина была заменена, а вокруг двигались люди, которых я не знал. Смерть увидел меня, остановился и спокойно показал знакомое приветствие, не проявив ни удивления, ни напряжения. Я ответил и заставил своих опустить копья.

Первые часы он почти не разговаривал со мной. Осматривал влажные участки, смотрел, как люди выкапывают корни, несколько раз останавливался возле детей и проверил крепления сохранившихся бронзовых наконечников. Дольше всего простоял возле Тонкой, которая показывала двум подросткам, какую часть корневища можно забрать, а какую лучше вернуть в землю. После этого Смерть потребовал объяснить, что именно мы делаем. Наш разговор занял несколько дней. Жестами каждая сложная мысль требовала больше времени, чем словами, поэтому дальше я передаю смысл нормальным русским языком, а не последовательность движений рук.

Я рассказал о первых посадках, неудачах, переносе корневищ, выборе более продуктивных растений и возвращении на старые места. Объяснил, что лучшие клубни мы иногда сознательно не съедаем целиком, если еды хватает, а используем для новых участков. Смерть выслушал, попросил показать несколько примеров и только потом сформулировал первое возражение.

— Ты десять лет спорил с тем, что я отбираю людей, а теперь сам решаешь, какие растения оставить для размножения и какие не тратить на еду. Выбираешь крупные клубни, сохраняешь удобные корневища, переносишь их туда, где они лучше растут. Получается, сам принцип направленного отбора тебя всё-таки устраивает. Тебе не нравится, что я применяю его к Homo.

— В этом и есть разница. Я никогда не считал выбор удачного варианта плохим сам по себе. Когда я не размножаю растение с мелким горьким клубнем, у него нет детей, родственников, памяти и собственного желания жить в нашей группе. Когда ты убиваешь человека после нескольких наблюдений, ты не только освобождаешь его долю пищи. Ты прекращаешь все его будущие действия и заранее решаешь, что ничего ценнее уже не появится. За эти годы я несколько раз увидел, насколько плохо мы умеем предсказывать такую полезность.

Смерть не стал спорить о ценности человеческой жизни и сразу перевёл разговор на результат. Он показал на группу, которая была заметно больше той, что ушла от него, затем спросил о засухах и временных разделениях. Я рассказал, сколько раз еды снова не хватало и как люди расходились на три или четыре отряда.

— Тогда основная проблема осталась, — продолжил он. — Ты увеличил количество доступной пищи, после чего выжило больше людей и родилось больше детей. Теперь в плохие годы тебе опять не хватает еды. Если увеличить посадки ещё вдвое, численность через некоторое время снова вырастет. Ты не отменил ограниченность ресурсов; ты только позволил большей группе дойти до следующего ограничения.

— С этим я не спорю и никогда не собирался отменять ограниченность воды, земли и времени. Ошибка была в другом: мы оба раньше считали количество пищи внешней величиной, которую человек почти не может менять. Ты подбирал численность под готовый ресурс, а я сначала попытался сделать сам ресурс больше. Новый предел тоже существует. Когда мы его достигаем, приходится искать следующий способ: разделяться, менять растения, лучше хранить, уходить на другую территорию или производить больше с того же участка. Иногда решения может не оказаться вовремя, и тогда люди всё равно умрут. Но из этого не следует, что первым действием должна быть сознательная выбраковка людей.

Смерть несколько раз уточнил связь между ростом группы и трудом на посадках, потом перешёл к тому, что считал моим следующим противоречием.

— Ты всё равно отбираешь людей для разных задач. Оглядышу доверяешь наблюдение, Широкому тяжёлую работу, Тонкой растения. Бронзу выдаёшь не каждому. Во время голода решаешь, кому дать больше. Ты публично наказываешь, а одного мужчину за убийство своего вообще убил. Значит, людей ты тоже сравниваешь и сортируешь. Где здесь принципиальная разница?

На этот вопрос короткий ответ действительно был бы ложным, поэтому я несколько раз переделывал последовательность жестов, прежде чем закончил мысль.

— Я не отказался от оценки людей. Любая группа делает это хотя бы потому, что ребёнка нельзя послать удерживать крупного зверя, а человека с повреждённой ногой бессмысленно ставить на дальнюю погоню. Я пытаюсь оценивать конкретную способность и конкретное действие, а не выводить из суммы этих оценок право человека на дальнейшую жизнь. Если кто-то плохо охотится, я сначала ищу работу, где его качества полезнее. Если кто-то нападает на своих и продолжает делать это после наказаний, тогда возникает другая задача — защита остальных. Я уже убивал такого человека и не собираюсь притворяться, что этого не было. Но я убил его за действие, которое прямо продолжало угрожать группе, а не за недостаточно высокий результат по моей шкале интеллекта, силы или обучаемости.

Смерть напомнил, что и его оценки менялись после новых данных, а затем потребовал не объяснений, а примеров. Пока мы проходили между людьми на стоянке, Оглядыш рассказал доступными ему жестами о нескольких тревогах и дважды прервался, потому что услышал движение в кустах. Широкий вместе с молодыми переносил тяжёлый ствол, но уже не пытался решать, куда его класть, пока не показали место. Тонкая обучала двух девочек работе с корнями. Пожилая женщина сидела с детьми, освобождая несколько взрослых для дальнего сбора. Я показал людей, которые пришли к нам из чужих групп и теперь растили собственных детей.

Ни один пример сам по себе ничего не доказывал, и Смерть это несколько раз подчёркивал. Но десять лет были достаточно длинным сроком, чтобы сравнить результат. Люди, которых он когда-то считал слишком посредственными для дальнейшего содержания, выжили, помогли выращивать пищу, участвовали в охоте, защищали группу и воспитали детей. Смерть признал, что его прежняя оценка части таких людей была слишком ранней, а мой способ распределять задачи повышал их полезность. Морального согласия из этого не следовало, зато практический вывод он принял сразу, и именно поэтому я продолжал относиться к его визиту настороженно.

19

На третий день Смерть собрался уходить. За время проверки он успел поговорить с несколькими взрослыми, дважды исправил чужую работу с копьём и один раз чуть не поссорился с Острой, когда без спроса взял бронзовый наконечник из общего запаса. Острая не знала, кто перед ней в человеческом смысле, зато прекрасно знала местное правило. Она встала между Смертью и остальным металлом, оскалилась и позвала меня таким тоном, что несколько мужчин сразу подошли ближе. Смерть посмотрел на неё, вернул наконечник и после моего объяснения долго смеялся: женщина, которая весила заметно меньше него и не имела металлического оружия, совершенно серьёзно собиралась не дать огромному вооружённому чужаку присвоить общую вещь.

Перед уходом он объяснил, что собирается делать с увиденным. Я сначала предположил, что посадки позволят ему ещё сильнее увеличить собственную группу и довести искусственный отбор до размеров маленькой армии. Смерть отрицал это сразу.

— Мне не нужна тысяча людей возле одного костра, — передал он после нескольких уточнений. — Я уже достаточно раз строил большие группы и видел, как быстро они теряют сложные навыки после моей смерти, болезни, плохого климата или переворота. Если один способ умеют только сто человек в одном месте, гибель этих ста может уничтожить его полностью. Мне выгоднее, чтобы десять независимых групп знали хотя бы часть полезного и не зависели друг от друга.

Он собирался переносить удачные приёмы дальше, не копируя моё общество целиком. Где-то достаточно научить людей не выкапывать корневища подчистую и возвращаться на прежние участки. В другой группе можно закрепить распределение работы по индивидуальным качествам. В третьей — добиться, чтобы дети копировали сложное действие не только у него самого, но и у других взрослых. После этого группу можно оставить и заняться следующей; миграции, захваты, переходы молодых и смешение коллективов будут переносить часть привычек дальше без его постоянного участия.

Мне очень хотелось возразить именно потому, что такой способ совпадал с одной из моих собственных целей. Я десятки жизней пытался добиться, чтобы полезное действие переживало конкретного учителя и уходило в соседние группы. Теперь Смерть предлагал сознательно ускорить то же распространение, и отказаться от результата только из-за личности распространителя было бы глупо. Но один вопрос оставался для меня важнее всего, и я задал его прежде, чем Смерть ушёл.

— Ты возьмёшь посадки и специализацию, а людей всё равно продолжишь отбирать генетически. Если я показал, что посредственный по твоей старой оценке Homo может стать очень полезным в другой работе, зачем вообще продолжать убивать тех, кто кажется хуже остальных?

— Потому что организация и наследуемые качества решают разные задачи. Если я научился лучше использовать человека со средней памятью, хорошая память от этого не стала бесполезной. Если тревожный мужчина оказался хорошим наблюдателем, способность быстро разбираться в новой ситуации всё равно остаётся преимуществом. Ты доказал, что я слишком рано убивал часть людей и слишком узко оценивал пользу. Значит, проверять надо дольше и учитывать больше качеств. Но из этого не следует, что различия между людьми исчезли или что мне нужно отказаться от отбора совсем.

Я ещё долго пытался показать ему риск ошибок, которые невозможно заметить после смерти выбранного человека. Смерть с этим уже не спорил. Именно поэтому собирался сохранять больше людей на испытательный срок и пользоваться специализацией. Но признание ошибки привело его не к моему запрету на выбраковку, а к более осторожной версии собственного метода. Заставить его сделать следующий моральный вывод я не мог.

Перед самым уходом Смерть снова спросил, действительно ли меня зовут Удачей. Я повторил прежнюю историю и добавил, что если ему хочется считать меня Радостью, проверить это всё равно невозможно. Он несколько секунд смотрел на меня, затем показал, что для нынешних дел имя несущественно: если я Радость, старый спор просто продолжается; если Удача, он встретил ещё одного человека, у которого можно чему-то научиться. В обоих случаях полученные знания остаются теми же.

Я смотрел, пока бронзовый шлем не исчез между деревьями, и снова испытывал раздражение от того, насколько трудно было свести Смерть к простой ненависти. Он умел учиться, признавал работающий чужой способ, рисковал собой и оставался единственным человеком рядом, с которым можно было без упрощений обсуждать металлургию, отбор и будущее Homo. Через несколько дней после такого разговора он мог столь же спокойно решить, что чей-то дальнейший расход пищи не оправдан. Наличие первых качеств никак не ограничивало последнее.

20

После его ухода жизнь не стала проще. Растения продолжали зависеть от воды и погоды, дети заболевали, сильные мужчины проверяли положение, а засухи приходили независимо от наших выводов о ресурсах. Зато годы начали показывать то, чего нельзя проверить за один удачный сезон.

Острая постепенно старела вместе со мной, но характер не смягчился. В одной драке за участок чужой мужчина ударил Задиру камнем, и Острая добежала до него раньше меня, хотя к тому времени уже прихрамывала после старой травмы. Человека пришлось спасать от неё после того, как он перестал представлять опасность. Через час она сидела возле взрослого сына и перебирала волосы на его голове, сердито отталкивая руку, когда Задира пытался показать, что всё в порядке.

К старости к Мягкой всё чаще обращались женщины из разных семей, особенно когда начинался спор. Она не была самой сильной и не имела формальной власти, зато помнила детей, родственные связи и старые обиды лучше меня. В молодости я просто считал её удобным человеком рядом с детьми; позже стало видно, что её память о связях помогает временным отрядам после засухи снова соединяться без немедленной серии драк.

Широкий первым из важных мне людей начал заметно сдавать физически. Человек, которого я когда-то ценил именно за силу, получил повреждение спины и больше не мог таскать прежние грузы. В системе Смерти его полезность резко упала бы. У нас он переключился на работу, где не требовалось носить: выбирал подходящие древки, держал заготовки для молодых, показывал повторяющиеся операции. Учителем в человеческом смысле Широкий не стал. Он плохо объяснял новое. Зато то, что сам делал тысячи раз, мог заставить подростка повторять до правильного результата с упрямством, которое раньше раздражало меня в нём самом.

Оглядыш пережил несколько людей, которых боялся. Он так и не стал храбрым. При каждом неизвестном шуме первым напрягался, всё ещё не любил подходить к крупной добыче и в старости начал слышать хуже, из-за чего тревожился ещё сильнее. Молодые уже сами ставили рядом с ним другого дозорного, потому что знали: старик заметит движение, но может не услышать сигнал с другой стороны.

Тонкая до позднего возраста сохраняла аккуратность. Её дочери и несколько чужих молодых женщин копировали способы работы с растениями лучше, чем мои прямые ученики. В какой-то момент я заметил, что на одном влажном участке они оставляют корневища немного иначе, чем учил я: не в самой глубокой грязи, а выше, где весенний подъём воды реже смывает молодые побеги. Сначала я собирался исправить их, но потом вспомнил собственные первые гнёзда и решил посмотреть на результат. Новая посадка действительно пережила воду лучше.

Я давно перестал раздражаться, когда люди меняли приём без моего участия. Если новая версия работала лучше и её перенимали другие, значит передача уже не зависела от моих личных указаний.

Каннибализм при этом никуда не исчезал. Один молодой мужчина погиб под обвалившимся берегом. Его мать несколько часов кричала и не позволяла никому приближаться. Потом сама ушла за водой, а вечером вернулась к разделанному телу и села рядом. На следующий день ела вместе с остальными. Никто не считал это предательством умершего.

Периодически нам всё равно приходилось воевать. Иногда чужие приходили на посадки и уходили после угрозы. Иногда чужаки отказывались уходить добровольно. У меня появились шрамы от камней, деревянного копья и одного особенно неудачного укуса. Бронзовый доспех несколько раз спасал жизнь, но я всё реже носил его постоянно: собственные люди уже не пытались убить меня каждую неделю, а тяжесть в старом теле начала ощущаться сильнее.

Бронзовые наконечники постепенно терялись. Один ушёл вместе с отрядом, который не вернулся после дальней засухи. Второй сломали при попытке исправить крепление. Третий украл молодой мужчина и исчез ночью. Я не нашёл его и не стал отправлять половину группы в погоню. Возможно, через несколько лет где-то появится чужой альфа с бронзовым копьём. Возможно, наконечник потеряется в первом же переходе. Такие вещи давно перестали зависеть от моего желания.

Меч я сохранил дольше остальных предметов. К старости использовал редко, больше как гарантию в особенно опасной встрече. Топор несколько раз переливали после повреждений. Без полноценной металлургии запас постепенно уменьшался.

Я мог бы восстановить производство: знал руды, помнил несколько мест, а совместная работа со Смертью ещё улучшила мои прежние приёмы. Но для этого пришлось бы на месяцы отвлечь десятки людей от пищи, воды, детей и переходов.

Теперь рядом не было второго человека, способного удерживать весь цикл. Можно было снова потратить месяцы, отвлечь десятки людей и получить ограниченный запас бронзы, но хозяйство, дети, вода и постоянные переходы были важнее. Я не хотел превращать свою группу в обслуживающий персонал металлургии только потому, что мне приятно носить хороший меч. Я по-прежнему знал весь металлургический цикл, но наша группа не могла поддерживать его постоянно без слишком больших затрат труда и времени.

21

Глубокая старость в этой жизни пришла значительно позже, чем я ожидал. Возможно, регулярная еда и лечение помогали. Возможно, просто повезло с телом и инфекциями. В какой-то момент я понял, что большинство взрослых, ушедших со мной от Смерти, уже умерли, а люди вокруг родились после отделения или присоединились позже.

Они знали меня как старого лидера, мастера, лекаря и человека с металлическими вещами. Для них не существовало истории о реинкарнаторах, споре со Смертью и миллионах предыдущих лет. Даже развитый жестовый язык Счастья я не мог передать полностью: обычные Homo осваивали отдельные полезные конструкции, но длинный абстрактный разговор всё ещё оставался слишком сложным. Я продолжал повторять язык для себя, как делал после смерти Счастья во множестве жизней, чтобы не потерять его к следующей встрече. Зато простые традиции не требовали полного языка.

Дети знали, что часть клубней оставляют. Молодые знали, что бронзовый наконечник, если он ещё есть, возвращают после общей задачи. Временные отряды знали несколько мест, где группа обычно собирается снова. Сильные не получали автоматически всю лучшую пищу. Людей всё чаще ставили на работу по тому, что у них получалось, даже если меня рядом не было.

Я дожил до момента, когда собственное присутствие стало скорее помехой в некоторых задачах: ноги быстро уставали, а после длинного перехода начинала болеть поясница. Два зуба сломались, остальные стёрлись. Острая умерла раньше меня после воспаления в старой ране на ноге. За день до смерти она всё ещё попыталась ударить молодую женщину, которая слишком близко подошла к моей пище, и промахнулась только потому, что рука уже плохо слушалась.

Мягкая пережила её на несколько лет. Последние месяцы почти не ходила далеко и сидела с детьми, как когда-то делала пожилая женщина в первые годы хозяйства. Когда Мягкая умерла во сне, я долго держал её руку и не позволял разделывать тело до вечера, а затем сам ушёл. Вернувшись на следующий день, увидел кости и несколько аккуратно сложенных рядом вещей, которые принадлежали ей. Кто именно решил их не забирать сразу, я не знал. Я не ел её мясо не из принципа и не из-за нового запрета; просто в тот раз не смог заставить себя. Окружающие не требовали объяснения.

Первые плохие годы после этого ничем не отличались от прежних засух. Дождей меньше, ручьи тоньше, некоторые посадки дают хуже. Люди расходятся на три группы, потом возвращаются. На следующем году условия улучшаются, и жизнь продолжается. Потом плохие годы стали повторяться чаще.

Пыль висела в воздухе дольше. Ветер приносил её даже тогда, когда поблизости ничего не горело и не разрушалось. На открытых склонах верхний слой становился суше, влажные низины уменьшались. Рогоз отступал вслед за водой. Осока, которая раньше переживала плохой сезон, на некоторых участках не возвращалась весной. Мы переносили корневища ниже, ближе к остаткам влаги, и иногда это помогало, пока вода уходила ещё дальше.

Я не знал слова для конкретной климатической фазы и не мог увидеть будущую стратиграфию собственными глазами, но прекрасно понимал процесс. Среда менялась на масштабе, который наши маленькие улучшения не компенсировали. Я научил людей увеличивать продуктивность участка; я не умел создавать дождь. Разделение снова стало основным способом пережить нехватку.

Один отряд ушёл на север и вернулся без трёх взрослых. Другой не вернулся вовсе. Мы ждали несколько недель, затем ещё дольше. Светлая хотела идти искать родственников, но у неё уже были собственные дети и внуки, а я физически не мог вести дальний поход. В конце она ушла с несколькими молодыми сама. Вернулась через двенадцать дней и привела двух человек из пропавшей группы. Остальные либо погибли, либо продолжили движение дальше, и мы не знали, какой вариант оказался правдой. Через год разделение повторилось. На этот раз обратно пришло меньше половины.

После сильного ветра в углублениях всё чаще оставался новый слой светлой пыли. Я знал, что подобное накопление когда-нибудь окажется частью лёссовой толщи, но для нас важнее было другое: влажные места сокращались быстрее, чем восстанавливались растения, и посадки одна за другой переставали давать прежнюю пищу.

Первыми погибли посадки на высоких участках. Потом те, что держались возле мелких ручьёв. Один старый участок пережил почти всё благодаря роднику, но и там вода стала слабее. Люди выкапывали меньше, оставляли меньше и всё чаще нарушали правило не брать всё, потому что голод сегодня был реальнее урожая через несколько месяцев. Я не собирался осуждать их за это: когда ребёнок не ел два дня, сохранённая на будущий сезон посадка действительно становилась менее важной, чем еда сегодня. И всё же однажды произошло то, что я запомнил лучше последних смертей.

Мальчишка из поколения моих правнуков работал возле почти высохшей низины. Я сидел неподалёку, потому что идти дальше уже не мог. Он нашёл крупный клубень. На стоянке еды оставалось мало, и я был уверен, что растение исчезнет целиком.

Ребёнок вытащил его, очистил грязь, отломил большую съедобную часть, а остаток с живой почкой несколько секунд держал в руке. Потом раскопал влажное место чуть глубже и посадил обратно. Никто ему не напоминал.

Я почти не учил этого ребёнка лично. Возможно, он вообще не помнил ни одного моего объяснения. Он научился этому у родителей и других взрослых.

Растение, скорее всего, погибло в следующем сухом сезоне. Мне было важно другое: ребёнок посадил его без моего приказа и почти без моего личного обучения.

22

Последняя группа вокруг меня была маленькой. Рядом оставались несколько взрослых, дети, Светлая с уже седой шерстью на лице, Задира, который после старой травмы заметно хромал, и люди, чьи имена я когда-то знал лучше, но теперь иногда вспоминал только после долгого взгляда. Большинство тех, кто уходил со мной от Смерти, давно умерло или исчезло вместе с отделившимися отрядами.

Я прожил эту жизнь дольше многих. В молодости мог весь день идти по каменистому склону, а вечером ещё работать возле печи; теперь короткий подъём заставлял останавливаться, два сломанных зуба мешали жевать твёрдые корни, а холодная ночь усиливала боль во всех старых повреждениях. Однажды Задира протянул руку, помогая перейти мелкий ручей. Я по привычке оттолкнул её, сделал два самостоятельных шага и едва не упал. Сын поймал меня за плечо и после этого уже не спрашивал разрешения, пока мы не добрались до другого берега. Спорить с человеком, который только что не дал тебе упасть лицом в воду, оказалось бессмысленно.

С каждым следующим сезоном еды и воды становилось меньше. Один старик умер ночью, женщина с ребёнком осталась в другом отряде, двоих молодых мы потеряли после столкновения с чужими. Иногда люди, ушедшие искать пищу, возвращались через недели и приводили новых. Иногда не возвращались вообще. Я уже не мог сказать, существует ли прежняя большая группа где-то ещё частями или каждая отделившаяся компания окончательно стала самостоятельной. Возможно, кто-то нашёл влажную долину и продолжал сажать корневища; возможно, последние привычки исчезли после первой же тяжёлой зимы. Проверить это мне было нечем.

Последние недели запомнились холодом и постоянным голодом. Светлая приносила мне мягкие корни, потому что твёрдую пищу зубы почти не брали; иногда доставалось мясо. Один раз я узнал человеческий вкус и не стал спрашивать, кто умер. В маленькой группе каждый погибший давал пищу живым, и менять эту практику в самом конце жизни я не собирался. Гораздо чаще меня занимало другое: взрослые всё ещё отгоняли детей от слишком раннего сбора на последних влажных участках, хотя еды не хватало уже сейчас.

Постепенно даже дыхание стало требовать усилия: грудь болела при глубоком вдохе, а слабость после короткого перехода не проходила до следующего утра. Причин хватало — возраст, холод, голод, инфекция, — и ни одна не требовала точного диагноза. Светлая несколько дней держалась возле меня, хотя сама уже была старой женщиной. Задира уходил за пищей и возвращался вечером. Правнуки спорили возле воды, получали от взрослых за попытку вытащить оставленные корни раньше времени и на следующий день снова лезли туда же.

Я вспоминал мальчишку, который в почти высохшей низине отломил большую часть клубня, а остаток с живой почкой посадил обратно без моего приказа. Растение, скорее всего, погибло, но действие уже было не моим личным приёмом. Его передали ребёнку люди, которых когда-то учил я, а часть из них научилась ещё у других. Этого нельзя было гарантировать на следующую тысячу лет, зато я видел передачу собственными глазами.

Я дожил ту жизнь до глубокой старости. Воды становилось меньше, после ветра на земле оставалось всё больше пыли, последние посадки переставали давать прежнюю пищу, а ушедшие отряды возвращались всё реже. Под конец я почти не покидал стоянку: грудь болела при каждом глубоком вдохе, пальцы плохо слушались от холода, а сил не хватало даже на короткий переход к воде. В один из таких дней дыхание стало редким, затем я перестал чувствовать холод и больше уже не смог вдохнуть. Зато теперь я знал, что делать дальше.

Научная основа главы

Шанчэнь и возраст древнейшего заселения

Шанчэнь расположен в уезде Ланьтянь провинции Шэньси, на южной окраине Китайского Лёссового плато. В опубликованной в Nature в 2018 году последовательности описаны семнадцать горизонтов с каменными артефактами в лёссово-палеопочвенной толще. Древнейшие находки происходят из L28 и зоны S27-L28 и датируются приблизительно 2,12-2,09 миллиона лет назад по магнитостратиграфии. В этих горизонтах найдены кварцитовые ядрища, отщепы и отщеповые орудия. Вместе с артефактами в раскопе обнаружены фрагменты костей и зубов оленевых, полорогих и свиней. Ископаемых останков самого изготовителя древнейших орудий в Шанчэне не найдено, поэтому его точная видовая принадлежность неизвестна.

Лёсс, палеопочвы и среда

Шанчэньская последовательность состоит из чередующихся лёссовых и палеопочвенных горизонтов. Для Китайского Лёссового плато лёссовые интервалы в целом связаны с более холодными и сухими условиями и усиленным поступлением эоловой пыли, тогда как развитые палеопочвы соответствуют более тёплым и влажным фазам. Само чередование показывает, что ранние гоминины региона существовали в условиях выраженных климатических колебаний, при которых доступность воды и растительных ресурсов могла существенно меняться.

Рельеф и Циньлин

Ланьтянь находится у северных склонов Циньлина. Регион сочетает лёссовые холмы, овраги, речные долины и более расчленённый горный рельеф к югу. Циньлинский орогенный пояс является крупной полиметаллической минерагенической областью. В нём известны многочисленные медные и другие рудные системы; в восточной части Циньлина также документирована касситеритовая оловянная минерализация. Такое геологическое разнообразие делает принципиально возможным доступ к медь- и оловосодержащему минеральному сырью в более широком регионе Циньлина.

Каменные технологии

Древнейшие артефакты Шанчэня представлены простой раннепалеолитической индустрией: ядрищами, отщепами и орудиями на отщепах. Находки S27-L28 не дают оснований переносить в это время комплексы технологий, характерные для намного более позднего палеолита и тем более мезолита или неолита. Археологический материал этих горизонтов не свидетельствует о сложных производственных комплексах, характерных для значительно более поздних эпох.

Гигантские панды

Ранняя линия гигантских панд Ailuropoda существовала в Китае уже около 2,0-2,4 миллиона лет назад. Ailuropoda microta известна из позднеплиоценовых и раннеплейстоценовых местонахождений Китая; строение её черепа и зубов уже демонстрирует специализацию к переработке жёсткой растительной пищи, связанную с питанием бамбуком. Ископаемые Ailuropoda известны в Китае на протяжении значительной части плейстоцена. Находка панды непосредственно в древнейшем горизонте L28 Шанчэня в публикации 2018 года не указана.

Крупные страусоподобные птицы

В раннем плейстоцене Евразии существовали очень крупные страусовые. Из нижнеплейстоценовой формации Нихэвань в Северном Китае описана массивная бедренная кость страуса возрастом около 1,8 миллиона лет, отнесённая к Pachystruthio indet.; расчётная масса птицы составляет около 300 килограммов. Эта находка подтверждает присутствие очень крупных страусовых в раннеплейстоценовой фауне Северного Китая. Прямая находка Pachystruthio в слое L28 Шанчэня не опубликована.

Хищники раннего плейстоцена

В раннеплейстоценовых фаунах Северного Китая известны крупные хищные млекопитающие, включая саблезубых кошек Homotherium и крупных гиен Pachycrocuta. Более молодые плейстоценовые комплексы района Ланьтяня также содержат разнообразных крупных хищников. Непосредственный состав хищной фауны древнейшего горизонта L28 Шанчэня опубликован неполно, поэтому в главе крупные кошки и гиены не определяются до вида.