Глава 2. Крики

Вид: Afropithecus turkanensis

Время: около 17,7 миллионов лет назад, ранний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной северной Кении, район Калодирр, формация Лотидок

1.

Нет, это не следующая жизнь. Между той, первой, когда я внезапно осознал себя в теле доисторической обезьянки и этой, лежит прорва других.

Я сначала считал, но потом сбился и бросил. Ну никак не меньше нескольких десятков тысяч. А может и сотни тысяч жизней. Правда, большинство из них совсем коротенькие. Раньше я только слышал термин «детская смертность», а теперь полностью почувствовал его на своей шкуре… Шкурах.

От чего я только не умирал или не погибал!

Меня роняли с ветвей, я падал сам, меня сбрасывали нарочно или тупо забывали куда положили. Меня кусали змеи, насекомые и больные на всю голову грызуны. Я умирал от болезней, голода, холода, жары, дождя, засухи и разгильдяйства доисторических яжематей.

Но иногда я выживал. И с упорством достойным лучшего применения продолжал свое, по большей части никому не нужное, прогрессорство.

Когда меня в очередной раз начали выдавливать на свет, я не сразу проснулся окончательно, зато почти сразу понял, что происходит. Давление шло волнами, тело стискивало со всех сторон, грудь требовала воздуха, которого пока не полагалось, а голова была повернута под таким углом, что в прежней жизни я наверняка потребовал бы врача, обезболивание и объяснений, почему персонал допускает подобное безобразие. Здесь требовать было не с кого, поэтому оставалось не мешать организму выполнять работу, с которой он, в отличие от меня, был знаком от рождения.

В самую первую памятную жизнь я решил, что меня убивают. Потом оказалось, что рождение и смерть в моем случае каким-то образом перестали быть противоположными событиями и превратились в две обязательные части одного процесса. Я умирал, некоторое время не существовало ничего, что я мог бы запомнить, а затем снова появлялись теснота, давление, первый мучительный вдох и чужая шерстяная морда, рассматривающая меня с тем выражением, которое я давно научился узнавать даже у совершенно разных видов.

Очередная схватка протащила тело вперед, голову наконец выпустило наружу, затем последовали плечи, и через несколько секунд холодный воздух ударил по мокрой коже. Я вдохнул слишком резко, закашлялся и услышал над собой тревожное урчание матери. Попытался мысленно успокоить ее чем-нибудь вроде «живой я, не суетись», открыл рот и получил тонкий хриплый писк, после чего мать немедленно перевернула меня, облизала морду и тем самым временно прекратила мои эксперименты с речью.

Сопротивляться я не стал. За прошедшее время мне доводилось быть младенцем достаточно часто, чтобы окончательно признать: взрослое человеческое достоинство плохо сочетается с телом, которое не умеет самостоятельно передвигаться, зависит от материнского молока и в ближайшие месяцы не будет распоряжаться даже направлением собственного движения. Когда меня прижали к животу, я нашел сосок, поел и только после этого занялся вопросом, который в прежние времена показался бы безумным: кем именно я теперь являюсь.

Определить это сразу, разумеется, не удалось. Я мог помнить устройство ядерного реактора лучше собственного имени, понимать принципы работы двигателя внутреннего сгорания и при этом не знать, какой именно древней обезьяной стал в очередной раз. Иногда выручали школьные названия, иногда знакомая местность, иногда особенности тела, но чаще первые месяцы проходили под рабочей классификацией вроде «большая волосатая тварь без хвоста, опять где-то в Африке».

Впрочем, торопиться я давно перестал. Бывали жизни, в которых я не доживал до возраста, когда вообще мог нормально отойти от матери; бывало, что погибал молодым, а несколько раз снова успевал состариться. От одних воплощений оставались десятилетия памяти, от других — только жар, запах шерсти и мелькание листьев над головой. Когда-то я пытался считать их, затем бросил, потому что число ничего не объясняло. Мир продолжал меняться независимо от того, вел я учет или нет.

2.

Первое действительно приятное открытие новой жизни я сделал еще до того, как начал самостоятельно лазать.

Мать принесла меня к месту ночевки, забралась в широкую развилку дерева и улеглась на конструкции из согнутых ветвей. Сначала я не обратил внимания: за множество жизней подобные площадки успели стать настолько привычной частью мира, что я воспринимал их почти как естественные наросты на деревьях. Потом одна из ветвей прогнулась под нашим весом, соседняя удержала ее, и я вдруг присмотрелся.

Основание было сделано хорошо. Несколько толстых побегов образовывали опору, поверх них лежали более тонкие, причем часть была заведена под естественные развилки так, чтобы меньше разъезжаться. Край со стороны открытого пространства получился чуть выше, поэтому мать, перевернувшись на бок, не скатывалась наружу, а слой листвы сверху неплохо распределял давление.

Когда-то я был невероятно горд тем, что догадался согнуть несколько веток и устроить себе место, на котором можно спать, не рискуя ночью свалиться вниз. Первые мои конструкции кололи бока, расползались, проваливались и выглядели так, словно дерево пытались избить растительностью. Под конец той жизни некоторые сородичи уже делали площадки лучше меня, а в следующих воплощениях я видел самые разные продолжения этой идеи: где-то она исчезала, где-то сохранялась в примитивном виде, где-то появлялись приемы, которых я сам никогда не использовал.

Здесь было особенно интересно потому, что прежде я в этой группе не рождался. Место не вызывало никакого узнавания, взрослые были чужими, маршруты тоже, а устройство гнезд заметно отличалось от тех вариантов, которые я когда-либо пытался внедрять лично. Через несколько недель я убедился, что хорошая ночевка не случайность: некоторые площадки ремонтировали, удобные развилки использовали снова, а отдельные конструкции были настолько удачными, что я сам с удовольствием устраивался на них, когда подрос.

У меня оставалось два объяснения, и ни одно нельзя было проверить. Возможно, когда-то согнутые мною ветви действительно отправились путешествовать от группы к группе, пережили множество поколений и по дороге улучшились. С тем же успехом другие обезьяны могли независимо обнаружить потрясающий инженерный принцип, согласно которому на ветке спать удобнее, если предварительно положить на нее еще несколько веток.

Раньше второе объяснение задело бы мое самолюбие. Теперь наоборот: я слишком долго пытался лично тащить мир вперед и успел понять, насколько хороша новость, что мир иногда способен двигаться без меня.

Когда позже я нашел особенно удачный способ завести боковую ветвь под развилку и повторил его на собственной площадке, получилось лучше, чем обычно. Несколько миллионов лет назад я учил обезьян строить кровати, а теперь сам воровал их усовершенствования. Ситуация мне нравилась.

3.

Новое тело начало предъявлять собственные требования, когда я перестал постоянно держаться за мать и стал передвигаться сам. Накопленный опыт помогал значительно больше, чем в первой жизни: я уже не пытался заставить каждую конечность вести себя по-человечески, сначала проверял, какие движения она выполняет естественно, а потом подстраивал намерения под имеющуюся конструкцию.

И все же однажды я полез за плодом по ветви, которая по старой привычке показалась достаточно надежной. Перенес вперед руку, поставил стопу, добавил вес корпуса, и опора ушла вниз сильнее ожидаемого. Я мгновенно прижался к ней всем телом, перенес вес назад и только после этого медленно вернулся к основанию.

Мать сидела неподалеку и продолжала есть, не выказывая ни малейшего намерения спасать взрослевшего идиота от результатов его расчетов.

С тех пор я осторожнее относился к периферии кроны. Тело было заметно крупнее многих прежних, поэтому тонкие ветви приходилось оценивать иначе; при этом по деревьям оно двигалось вполне уверенно, стопы участвовали в хвате и опоре, руки прекрасно цеплялись, а привычное человеческое разделение на «руки для работы» и «ноги для передвижения» снова оказывалось скорее вредной установкой.

С возрастом стали заметны массивные челюсти и общая крепость жевательного аппарата. Жесткая растительная пища не вызывала особых проблем, но делать из этого точный таксономический вывод я не собирался. За прожитые эпохи я окончательно убедился, что школьная память — плохая замена специалисту, особенно если специалисту пришлось бы определять вид, глядя изнутри собственной морды.

Группа постепенно перестала быть набором безымянных фигур. Крупного взрослого самца я назвал Хозяином, потому что он вел себя так, словно лично зарегистрировал права собственности на каждый плод, каждую самку и половину деревьев в округе. Молодой самец примерно моего возраста был тощим, быстрым и обладал болезненной потребностью вмешиваться во все чужие занятия, поэтому стал Шустрым. Еще была молодая самка, которую я окрестил Тихой: в отличие от большинства родственников она не считала каждую перебранку достаточным основанием для собственного участия.

А потом я снова столкнулся с проблемой, которая раздражала меня уже множество жизней.

4.

Мы кормились сравнительно невысоко, несколько особей спустились на землю, когда справа раздался резкий тревожный вопль. Ближайшая самка прижала детеныша к животу, молодые задергались между ветвями, Хозяин вытянул шею и уставился в кусты, а я автоматически начал одновременно искать угрозу и смотреть, куда движутся остальные.

Смысл крика оставался старым и до боли знакомым: произошло что-то плохое.

Через несколько секунд растительность разошлась, и внизу показался крупный четвероногий хищник с тяжелым корпусом и вытянутой мордой, в котором человеческая память пыталась одновременно увидеть собаку и медведя. Я не стал выяснять, насколько удачно это сравнение, а вместе с остальными полез выше.

Когда зверь прошел под деревьями и исчез, я еще некоторое время сидел наверху, слушая возбужденные переклички группы. Именно такие случаи когда-то и заставили меня впервые задуматься о разных тревожных сигналах.

Идея была настолько очевидной, что первые неудачи казались почти оскорбительными. Если снизу идет крупный хищник, нужен один звук; если опасность появляется сверху — другой; если среди ветвей лежит змея — третий. В человеческой голове я мог назначить хоть три буквы алфавита и расписать инструкции на отдельном листе.

Речевой аппарат имел свое мнение.

В одних прежних телах мне удавалось произвести несколько вариантов тревожных вокализаций, но при попытке сознательно разделить их два звука получались почти одинаковыми, а третий отличался главным образом громкостью. В других телах различия были заметнее, зато окружающие относились ко всем вариантам одинаково: кто-то испугался, значит, нужно насторожиться, а подробности выясним сами.

Случались особенно обидные провалы. Я месяцами использовал один и тот же крик при появлении наземных хищников, после чего молодой самец воспроизводил его при виде крупной птицы, а через несколько дней другая особь применяла тот же звук во время драки. К концу таких экспериментов получалось, что я создал не систему сигналов, а еще один способ шуметь.

Поэтому сейчас мне не пришло в голову торжественно «изобрести язык». Вместо этого я решил сначала выяснить, какие различимые звуки вообще способен стабильно выдавать новый рот.

5.

Следующие дни со стороны наверняка выглядели странно. Я уходил чуть в сторону от группы, садился на ветке и перебирал естественные вокализации, которые уже слышал у себя и окружающих: короткие резкие выкрики, более протяжные варианты, хриплые серии, высокий тревожный звук.

Шустрый обнаружил меня почти сразу. Сел напротив и стал наблюдать.

Я коротко крикнул, он наклонил голову. Попробовал другой звук — Шустрый приблизился. Третью вокализацию он воспринял как приглашение к контакту и протянул руку, после чего я оттолкнул ее. Он обиделся, закричал сам, и некоторое время мы по очереди орали друг на друга, пока проходившая взрослая самка не посмотрела на нас таким образом, что даже без языка ее мнение было совершенно понятно.

Несмотря на участие коллеги, эксперимент оказался полезным. В этом теле несколько естественных звуков различались заметнее, чем во многих прежних воплощениях. Свободно создавать новые я по-прежнему не мог, зато способен был сознательно выбирать между несколькими готовыми вариантами.

Мне оставалось только дождаться настоящей угрозы и перестать радоваться возможности, что рядом скоро появится кто-нибудь желающий меня съесть.

Первым мне попался наземный хищник. Его темный корпус мелькнул между деревьями, тело мгновенно приготовило привычный тревожный вопль, но я подавил автоматическую реакцию и выдал заранее выбранный короткий резкий звук, после чего сразу полез вверх.

Никакого мгновенного понимания не возникло. Ближайшие особи подняли головы, Шустрый посмотрел на меня и двинулся следом, мать с детенышем сначала увидела хищника сама и лишь потом рванула к стволу. Хозяин задержался дольше всех, словно окружающая пищевая цепочка обязана была учитывать его социальный статус.

С точки зрения создания системы результат был почти нулевым, зато теперь появилась первая точка, которую можно было повторять.

6.

Следующие месяцы я использовал один и тот же сигнал всякий раз, когда возникала настоящая угроза снизу, и каждый раз сам немедленно уходил выше. Постепенно появились изменения, слишком мелкие, чтобы радоваться им после первого случая, но достаточно устойчивые, чтобы продолжать.

Однажды Шустрый полез к стволу сразу после звука, не успев разглядеть хищника. Молодая самка сначала прижала детеныша, затем быстро поднялась на несколько ветвей и только оттуда стала искать причину тревоги. Хозяин по-прежнему предпочитал лично удостовериться, что событие достойно его внимания.

Я не спешил считать задачу решенной. Раньше бывало, что группа просто запоминала конкретную особь как надежного наблюдателя: когда орет этот странный самец, вероятно, имеет смысл посмотреть, куда он сейчас побежит. Стоило ему исчезнуть — вместе с ним исчезала и связь.

Настоящим успехом был бы момент, когда нужный звук использует кто-то другой.

До него было далеко, зато появилась возможность начать второй эксперимент.

Однажды днем мы кормились в довольно открытой верхней части крон. Тихая внезапно замерла с недожеванным куском во рту и подняла голову. Я проследил за ее взглядом и увидел большую птицу, проходившую достаточно низко.

Выдал второй сигнал — более высокий и протяжный — и сразу двинулся внутрь кроны.

Шустрый услышал тревогу и сделал именно то, чему я так старательно учил его последние месяцы: полез вверх.

Пришлось вернуться, дернуть его за бок и самому уйти ниже под густые ветви. Шустрый заверещал, попытался вырваться, но в этот момент тень птицы прошла над верхушками, несколько взрослых тоже спрятались, и ученик наконец последовал за ними.

Когда опасность миновала, он спокойно уселся рядом и начал вычесывать плечо, словно ничего особенного не произошло.

Тогда я впервые ясно увидел промежуточный результат. Шустрый пока не усвоил, что первый сигнал связан с наземным хищником. Он усвоил более простое правило: если я кричу определенным образом, обычно полезно двигаться вверх. Для одного типа угроз этого хватало; для другого могло оказаться опасно.

7.

Воздушный сигнал закреплялся медленнее. Птицы появлялись реже, а одинаковых ситуаций почти не было: одна проходила высоко и не вызывала особой реакции, другая приближалась слишком близко, третью замечал кто-нибудь раньше меня. Приходилось выбирать случаи осторожно, потому что за прежние жизни я научился еще одной неприятной вещи: если использовать условный сигнал слишком часто и без достаточной причины, он быстро превращается в обычный шум.

Поэтому я перестал кричать при любом подозрительном движении наверху. Настоящая угроза — сигнал. Что-то далеко в небе — молчание. Шорох в листве — сначала убедиться.

Шустрый долго не понимал такой избирательности, зато спустя несколько месяцев число ошибок стало уменьшаться.

Третью ситуацию предоставила змея.

Она лежала на толстой ветви почти неподвижно, и заметил я ее лишь потому, что на чешуе странно блеснул свет. Молодая самка находилась всего в нескольких шагах. Я резко отступил, выдал выбранную короткую хриплую серию и продолжил смотреть на опасное место.

Самка повернула голову на звук, проследила направление моего взгляда и мгновенно отшатнулась, подтягивая детеныша к себе. Еще несколько особей заметили ее движение, затем саму змею, и через несколько мгновений вокруг ветви образовалось свободное пространство.

В памяти всплыла ночь первой памятной жизни, когда питон уже обвил детеныша прежде, чем группа поняла, что происходит. Здесь опасность еще никого не коснулась, а несколько особей уже знали, от какого места следует держаться подальше.

Именно это было нужно.

Третий сигнал оказался сложнее первых двух, потому что за ним не следовало одного простого движения. Наземный хищник толкал группу выше, птица — глубже под прикрытие, а змея требовала одновременно увеличить дистанцию и понять, где именно она находится. Однако даже частичная связь была полезнее общего панического вопля.

8.

Через некоторое время три сигнала начали существовать достаточно устойчиво, чтобы окружающие смогли испортить их без моей помощи.

Шустрый оказался главным специалистом.

Однажды он увидел крупную, но совершенно безобидную птицу, сидевшую неподалеку, и выдал воздушный сигнал. Группа отреагировала превосходно: Тихая ушла под листья, две матери потащили детенышей внутрь кроны, а я сам спрятался раньше, чем успел рассмотреть предполагаемую угрозу.

Когда выглянул, птица по-прежнему спокойно сидела на ветке и не проявляла интереса к приматам.

Я посмотрел на Шустрого. Он смотрел на птицу. Птица смотрела на нас.

Подойти к ученику и объяснить, что объект классифицирован неверно, было невозможно. Если ударить его, он поймет только, что меня почему-то разозлил эпизод с птицей, но не обязательно свяжет наказание с ошибочным сигналом.

Через несколько недель он выдал змеиный крик при виде длинной свисающей лианы. На этот раз я не выдержал и швырнул в него кусок плода, однако Шустрый увернулся, а воспитательная ценность эксперимента осталась сомнительной.

И все же именно эти ошибки впервые дали мне то, чего раньше не хватало. В обоих случаях остальные реагировали на звук, который издавал не я. Они не смотрели, куда я двигаюсь, не ждали моей реакции и не требовали моего участия.

Шустрый применял сигнал неправильно, но сам факт применения означал, что он перестал быть исключительно моей привычкой.

Теперь возникла более сложная задача: добиться не только распространения звука, но и сохранения его значения.

Словами исправить ошибки нельзя было, а наказание легко связывалось не с тем действием. Оставалось то, что работало с самого начала: самому использовать каждый сигнал максимально последовательно и позволить реальным последствиям постепенно отсортировать удачные реакции от неудачных.

Это было мучительно медленно, зато впервые казалось возможным.

9.

Настоящий успех случился утром у неглубокого русла, когда я был занят мягкими плодами и почти не следил за окружающими.

Справа раздался крик Шустрого — тот самый короткий наземный сигнал. Я выпустил плод, развернулся к стволу и начал подниматься вместе с несколькими другими особями. Только оказавшись на толстой ветви выше, оглянулся вниз и увидел темного хищника, который шел вдоль русла, обнюхивая землю.

До этого момента я его не замечал.

Шустрый сидел на соседнем дереве и смотрел не на меня, а именно на зверя.

Получалось, он увидел угрозу сам, подал нужный сигнал, а я выполнил правильное действие раньше, чем собственными глазами получил подтверждение.

Я еще несколько секунд смотрел на хищника, затем перевел взгляд на Шустрого, который уже вернулся к кормлению и совершенно не интересовался историческим значением собственного поступка.

Для меня же разница была огромной. Раньше передача навыка в конечном счете опиралась на наблюдение: другой видел, как я сгибаю ветку, и повторял; видел, куда я смотрю, и тоже находил опасность; замечал мое бегство и двигался следом. Сейчас между событием и моим действием впервые встало сообщение другого существа.

Я полез наверх раньше, чем увидел причину, потому что поверил его крику, и, естественно, почти сразу решил, что теперь способен изобрести язык.

10.

Если три значения начали работать, человеческая логика требовала продолжения. Почему бы не добавить пищу, воду, направление движения, «иди сюда», «уходи», «дай» и еще десяток полезных вещей?

Я даже распределил их по предполагаемой важности и начал с еды.

Нашел хорошие плоды, выбрал четвертый звук и несколько раз воспроизвел его перед кормлением. Шустрый пришел первым, затем появились еще две особи, и некоторое время мне казалось, что все идет прекрасно.

Проблема обнаружилась, когда я повторил сигнал без еды рядом. Шустрый подошел, проверил мои руки, убедился в отсутствии интересного и ушел. Во второй раз вообще не отреагировал.

Тогда стало очевидно, что раньше он приходил не потому, что звук означал «пища». Он видел мое возбуждение, направление движения, плод в руке, замечал действия остальных и прекрасно понимал ситуацию без всякого словаря.

С водой получилось еще хуже: знакомый маршрут, запах и шум источника давали группе гораздо больше информации, чем мои вокальные эксперименты. Попытка создать «иди сюда» провалилась окончательно. Пока я сам двигался к другой особи, она реагировала на приближение; когда оставался на месте и просто воспроизводил выбранный звук, значение растворялось.

Кроме того, снова проявилось физиологическое ограничение. В спокойном состоянии я мог воспроизводить несколько дополнительных вариантов, но стоило возбудиться, испугаться или торопиться, как гортань возвращалась к привычным шаблонам, а два придуманных мною «слова» становились настолько похожими, что я сам не всегда был уверен, какое собирался произнести.

Человеческий мозг без труда составлял словарь, однако обеспечить его подходящим речевым аппаратом не мог.

Три тревожных сигнала имели преимущество, которого не было у моих новых изобретений: каждый из них постоянно подкреплялся событием с очевидными последствиями. Крик, хищник, правильное движение, сохраненная шкура. Связь повторялась сама собой и не требовала объяснения.

Между таким сигналом и человеческой речью лежала пропасть, которую не удавалось перепрыгнуть одной хорошей идеей.

Через несколько недель я снова оставил язык будущему.

11.

Жизнь тем временем продолжалась независимо от моих экспериментов. Я вырос, Хозяин перестал относиться ко мне как к безобидному молодняку и периодически напоминал о собственном положении. Несколько столкновений закончились для меня сравнительно удачно, если считать удачей содранную шерсть, болезненное плечо и своевременное решение отступить до того, как спор станет принципиальным.

Человеческому самолюбию за прошедшие жизни пришлось научиться уживаться с простой мыслью: иногда убежать от более сильной обезьяны разумнее, чем погибнуть, защищая абстрактное достоинство.

Тихая постепенно стала проводить рядом больше времени. Мы кормились неподалеку, ночевали на соседних площадках, вычесывали друг друга, а потом отношения перешли в ту стадию, к которой новое тело стремилось значительно раньше сознания. За предыдущие воплощения я уже перестал устраивать внутренний моральный суд по каждому такому поводу.

Через некоторое время у Тихой появился детеныш. Доказать собственное отцовство я не мог и не пытался, но малыш постоянно вертелся рядом, я защищал его, ловил прежде, чем он успевал свалиться, и терпел его присутствие даже ночью. За привычку подавать голос по любому поводу он получил имя Писклявый.

Особенно интересно было наблюдать, как он осваивает тревожные сигналы. Никто не проводил с ним уроков. Когда Шустрый подавал воздушный крик, Тихая уходила под плотные ветви, и детеныш отправлялся вместе с ней. После наземного сигнала взрослые двигались вверх, а он видел это с самого рождения. Змеиный заставлял мать отступить от определенного места и внимательно туда смотреть.

Для Писклявого система не была чьим-то изобретением, она просто существовала.

Тогда я впервые понял, насколько важной оказалась эта разница. В первых попытках мне приходилось переучивать взрослых, уже имевших собственные реакции. Детеныши росли внутри новой связи между звуком и действием и накапливали ее вместе со всем остальным опытом.

Писклявый сначала путал сигналы, иногда пытался повторять их в совершенно неподходящие моменты, но год за годом ошибок становилось меньше.

12.

Однажды он заметил змею раньше меня.

Мы двигались по относительно плотной кроне, когда Писклявый резко остановился, отступил на несколько шагов и выдал звук, достаточно похожий на третий сигнал, чтобы я автоматически начал искать место, от которого он отходит.

На ветви действительно лежала небольшая змея. Для взрослого она, возможно, не представляла серьезной опасности, однако детеныш держал дистанцию и следил за ней ровно так, как видел у старших.

Я приблизился осторожно и поймал себя на том, что никогда специально не обучал его этому сигналу. Да, он слышал меня, но значительно чаще к тому времени слышал Шустрого, Тихую и других взрослых, которые уже пользовались собственными вариантами.

Передача перестала быть прямой цепочкой от меня к ученику. Теперь ученик мог научить следующего.

Через несколько сезонов стало трудно понять, кто у кого перенял конкретную форму. У Шустрого наземный сигнал постепенно сократился, Тихая иногда добавляла второй элемент, а один молодой самец произносил воздушный крик заметно выше моего. Сначала меня раздражало отклонение от первоначального варианта, затем я понял очевидное: если окружающие правильно реагируют, точное копирование звука не требуется.

Более того, сокращенный наземный сигнал Шустрого оказался удобнее при внезапной угрозе, и несколько молодых переняли именно его. Через некоторое время я и сам стал использовать похожий вариант.

Получалось забавно: я придумал стандарт, пользователи начали менять его без разрешения, после чего автор обнаружил, что одна из новых версий лучше исходной.

Несколько миллионов лет в обезьяньем теле не избавили меня от бюрократических наклонностей, но хотя бы научили иногда признавать чужие улучшения.

13.

Особенно любопытный случай произошел при встрече с соседней группой.

Мы периодически пересекались возле воды и кормовых участков. Обычно дело ограничивалось демонстрациями, криками и перемещениями по ветвям, поскольку настоящая драка была слишком опасным способом выяснять отношения. Молодые самцы иногда уходили к чужим, иногда появлялись новые, и границы между группами оказывались менее неподвижными, чем казалось в детстве.

В тот день две группы подошли к воде почти одновременно. Хозяин, который еще сохранял достаточно сил, выдвинулся вперед вместе с несколькими взрослыми самцами, чужие ответили тем же, и некоторое время все громко объясняли друг другу, кому именно принадлежит окрестность.

Потом в кустах появился хищник. Первым его заметил кто-то из чужих, и раздался короткий крик, не совпадавший с нашим наземным сигналом полностью, но подозрительно похожий по структуре. Часть наших сразу двинулась выше, чужие сделали то же, и я последовал за ними, увидев самого зверя уже потом.

Когда опасность ушла, меня интересовала не территориальная перепалка, а чужой сигнал. Раньше в этой группе я, насколько помнил, не рождался. Зато несколько сезонов назад один молодой самец ушел от нас примерно в том направлении и вполне мог принести привычку с собой.

Могла существовать и независимая местная система. Я уже слишком хорошо усвоил урок гнезд, чтобы автоматически объявлять каждое полезное поведение результатом собственной деятельности. Однако позже с чужой стороны прозвучал еще один тревожный крик, после которого несколько особей ушли из открытой верхней части кроны.

Это ничего не доказывало, но допускало приятную возможность: сигналы могли путешествовать между группами так же, как, возможно, когда-то путешествовали способы устраивать ночевки.

Мне было достаточно и этого.

14.

Огонь в этой жизни появился поздно, после сухого периода и грозы. Когда группа ушла от дыма, я вернулся к выгоревшему участку, нашел тлеющую древесину и устроил небольшой очаг значительно быстрее, чем смог бы в первой памятной жизни.

За промежуточные воплощения я научился выбирать материал, который долго держит тление, искать сухую внутреннюю древесину даже после влажной ночи, защищать уголь от ветра и не превращать каждую попытку в локальный пожар. На этот раз огонь прожил почти неделю.

Именно тогда стало особенно хорошо видно различие между удачными и неудачными культурными новшествами. Крики находились во множестве голов: я мог спать, кормиться или вообще находиться на другом дереве, а кто-то другой замечал опасность и подавал сигнал. Огонь же существовал только пока им занимался я.

Группа уходила дальше, приходилось выбирать между ней и тлеющими углями. Я догонял родственников, затем возвращался, подкладывал топливо и снова отставал. Через несколько дней это превратилось в работу, которая пожирала почти все время.

На седьмой день группа неожиданно сменила направление, и где-то впереди прозвучал наземный сигнал. Я самого хищника не видел, однако поднялся на дерево, переждал тревогу, после чего посмотрел на дымящийся кусок древесины и пошел за остальными.

На следующий день вернулся к холодной золе. Когда-то такая потеря привела бы меня в ярость. Теперь я только посидел рядом несколько минут и признал очевидное: технология, существующая в одном мозгу, умирает каждый раз, когда этот мозг занят чем-то другим.

Крики уже перестали быть моими, а огонь пока оставался моим полностью, поэтому снова погиб.

15.

Годы превратили молодых во взрослых, взрослых в стариков, а некоторых просто убрали из группы.

Хозяин однажды проиграл серьезное столкновение более молодому самцу. После этого еще долго держался поблизости, но уже не мог безнаказанно присваивать любое удобное место и любую пищу. Шустрый превратился в крупного взрослого самца и перестал постоянно таскаться за мной; иногда мы несколько дней почти не пересекались, а потом я слышал его тревожный крик с другого конца группы и автоматически выполнял нужное действие.

Тихая старела вместе со мной, Писклявый вырос и давно перестал соответствовать своему имени, но менять его в мыслях я не собирался.

Молодые уходили, чужие приходили, и вместе с ними менялись сигналы. Наземный оставался наиболее устойчивым, вероятно потому, что связь между звуком и движением вверх была особенно очевидной. Воздушный варьировался сильнее. Со змеиным существовало несколько вариантов, однако общий принцип сохранялся: после характерного крика ближайшие особи не метались куда попало, а прежде увеличивали дистанцию и пытались определить источник угрозы.

До языка по-прежнему было невероятно далеко. Мы не могли рассказать о вчерашнем хищнике, сообщить, что утром здесь лежала змея, или предупредить группу о воде за следующим возвышением. Никто не передавал сведения о событии, которое отсутствовало здесь и сейчас, но если одна особь замечала опасность, несколько других могли начать правильное действие до того, как увидят причину сами.

Для человеческой речи это был жалкий фрагмент, но для существа, которому хищник иногда оставлял несколько секунд на решение, фрагмент оказывался весьма полезным.

Гнезда за это время тоже продолжали меняться. На одном из новых участков я обнаружил конструкцию с двумя мощными основными ветвями и системой тонких поперечных побегов, которой раньше не пользовался. Осмотрел, потом повторил на собственной ночевке и убедился, что вариант действительно удобнее.

Когда-то я хотел учить древних обезьян цивилизации, а теперь регулярно перенимал их решения. Это нравилось мне куда больше первоначального плана.

16.

Старость я распознал раньше, чем она успела стать серьезной проблемой. Сначала начал чуть медленнее подниматься после наземных сигналов; молодые уже оказывались выше, пока я еще выбирал опору. Затем стали хуже зубы, некоторые жесткие плоды приходилось оставлять другим, а после долгого лазания временами болела кисть.

Самым неприятным оказалось замедление реакции. В молодости я мог услышать тревогу, найти источник и решить, что делать. Теперь лишние секунды стали слишком дорогими.

И именно тогда крики окончательно перестали быть моей экспериментальной системой и превратились в мою защиту.

Однажды я сидел на относительно открытой ветке и ковырял мягкую кору, когда молодой самец, которого я никогда ничему лично не учил, подал воздушный сигнал. Он звучал немного иначе моего — короче и выше, — но значение я узнал сразу и, не тратя время на поиски птицы, двинулся внутрь густой кроны.

Только оказавшись под прикрытием, увидел прошедшую над верхушками тень. Молодые прижались ближе к стволам, одна мать подтянула детеныша, а большая птица сделала круг и ушла.

Я выглянул наружу и нашел глазами самца, подавшего предупреждение. Он сидел далеко на другом дереве; кажется, я даже не знал, чей он сын.

Когда-то мне приходилось самому замечать угрозу, орать и собственным примером показывать направление бегства. Теперь незнакомый молодой самец увидел опасность, сообщил о ней, а старый я послушно спрятался, даже не проверив его сначала.

Настоящее внедрение, как выяснилось, выглядело именно так: однажды ты перестаешь воспринимать собственное новшество как изобретение и просто пользуешься им.

17.

Последний сезон оказался тяжелым. Я хуже переносил дальние переходы, все чаще оставался в хвосте, а однажды утром поднялся, перенес вес на руки и почувствовал такую слабость, что снова лег.

Группа постепенно двинулась дальше. Тихая задержалась, подошла, перебрала шерсть на моем плече и некоторое время сидела рядом. Затем услышала остальных, посмотрела в их сторону и ушла следом. Я не пытался удерживать ее: в этом мире никто не мог позволить себе долго оставаться возле старика только потому, что старик хотел компании.

День я провел почти целиком в гнезде, которое сам не строил и даже не ремонтировал. Оно было старым, но удобным: толстая ветвь держала середину, боковые побеги были удачно заведены под развилку, края слегка приподняты. В первой памятной жизни подобная конструкция сэкономила бы мне годы проб, падений и ночей, проведенных с веткой, впившейся в бок.

К вечеру группа вернулась ближе. Молодые перемещались среди крон, кто-то кормился неподалеку, слышались обычные социальные звуки, и я ненадолго задремал.

Разбудил меня наземный сигнал. По голосу я не смог определить, кто именно его издал, но значение понял сразу. Вокруг зашелестели ветви: молодые ушли выше, мать подтянула детеныша, несколько особей переместились к стволам. Я попытался подняться, но тело ответило слабостью, и пришлось остаться лежать.

Самого хищника я так и не увидел. Через некоторое время движение стихло, затем несколько особей начали возвращаться, будто ничего особенного не произошло.

Я лежал на чужом удобном гнезде и слушал их, вспоминая первую жизнь, когда почти любой тревожный вопль означал лишь то, что где-то рядом случилась неизвестная неприятность. За прошедшие миллионы лет мне так и не удалось добывать огонь по желанию, сделать настоящее копье или заставить древнее горло произнести хотя бы мое собственное человеческое имя. Зато ночевочные площадки стали удобнее даже там, где я никогда не жил, а один общий крик постепенно разделился хотя бы на несколько предупреждений, позволявших иногда заранее понять, откуда именно приходит опасность.

Это было немного по человеческим меркам, но уже достаточно, чтобы молодой самец, которого я никогда не учил, мог однажды спасти старого меня от угрозы, которую я сам даже не заметил.

Где-то справа через некоторое время прозвучал змеиный сигнал. Ветки зашелестели, несколько особей отступили от одного места, а затем лес снова вернулся к обычному шуму.

Я слушал его, пока отдельные голоса постепенно не начали сливаться, а через какое-то время перестал различать и их.

Научная основа художественной реконструкции

Afropithecus turkanensis — крупный раннемиоценовый гоминоид, известный прежде всего из местонахождений Калодирр и Моруорот в хребте Лотидок, к западу от современного озера Туркана в северной Кении. Ископаемые горизонты Kalodirr Member формации Lothidok заключены между вулканическими туфами и датируются примерно 17,5–16,8 млн лет назад. В той же области существовало несколько линий ранних гоминоидов, в том числе Turkanapithecus kalakolensis и Simiolus enjiessi, поэтому Afropithecus был частью разнообразного сообщества миоценовых приматов, а не единственной крупной древесной обезьяной региона.

Материал Afropithecus включает части черепа и лицевого скелета, нижние челюсти, зубы и отдельные посткраниальные элементы. Лицо было заметно выступающим вперед и сохраняло ряд примитивных для ранних гоминоидов признаков. По сравнению с зубами и челюстями кости туловища и конечностей представлены намного хуже, поэтому точную локомоторную модель этого вида восстановить труднее, чем для Proconsul или Nacholapithecus. Наиболее осторожная реконструкция предполагает преимущественно древесный образ жизни без оснований приписывать Afropithecus специализированную брахиацию современных гиббонов или полный комплекс движений крупных человекообразных.

Одна из наиболее характерных особенностей Afropithecus turkanensis — относительно толстая зубная эмаль. Микроскопические исследования моляров подтвердили, что она была толще, чем у современных африканских человекообразных, хотя ранние оценки ее исключительной массивности впоследствии были уточнены. Толстая эмаль повышает устойчивость зубов при значительных и повторяющихся нагрузках и обычно рассматривается в связи с употреблением механически сопротивляющейся пищи. При этом она не доказывает постоянного питания орехами: жесткие или твердые ресурсы могли играть особую роль лишь в отдельные сезоны, когда более предпочтительная пища становилась менее доступной.

Изотопное исследование моляров из Калодирра позволило восстановить изменения среды почти по неделям на протяжении примерно двух с половиной лет жизни животных. Полученная картина указывает на выраженную сезонность, включая чередование влажных периодов и сухих сезонов разной продолжительности. Изотопные значения Afropithecus отличались от показателей одновременно живших наземных млекопитающих и согласуются с преимущественным кормлением в древесном ярусе. В сочетании с мощной зубной системой это поддерживает модель, при которой в неблагоприятные сезоны животные могли переходить на менее привлекательные, но более стойкие резервные ресурсы.

Калодирр представлял собой не сплошной современный дождевой лес, а мозаичную среду с древесной растительностью, более открытыми участками и небольшими извилистыми речными руслами. Растительные остатки указывают на сезонно влажные условия, а среди позвоночных известны рыбы, крокодилы и водные черепахи. Такое сочетание соответствует ландшафту, где доступность воды и кормовых деревьев менялась в течение года, а древесные приматы перемещались между участками с различной плотностью полога.

Млекопитающая фауна Лотидока была разнообразной. Здесь известны ранние жирафообразные и другие крупные растительноядные, а среди хищников — мелкий ранний кошачий Katifelis nightingalei, виверровый Kichechia savagei, неопределенные мустелоиды и более крупный амфиционид Cynelos macrodon. Эти формы не следует представлять как простые копии современных кошек, гиен или собак: многие миоценовые хищные принадлежали к ныне исчезнувшим ветвям и сочетали признаки, не имеющие точного современного аналога. Для древесного примата угрозу могли представлять как наземные хищники, так и змеи и крупные хищные птицы, хотя конкретный набор их нападений на Afropithecus ископаемая летопись не фиксирует.

Важные сведения о темпе жизни получены по детской нижней челюсти KNM-MO 26 из Моруорота. По развитию зубов первый постоянный моляр должен был прорезаться примерно в возрасте 28–44 месяцев. Этот диапазон заметно выше показателей многих мартышкообразных и перекрывается с современными шимпанзе. Afropithecus, следовательно, мог обладать сравнительно медленным жизненным циклом с длительным периодом роста и зависимости молодых. Такая продолжительность детства создает больше времени для социального обучения, хотя конкретные способы обучения у самого вида неизвестны.

Ископаемые остатки не позволяют восстановить размер группы Afropithecus, структуру родства, число взрослых самцов и самок, характер брачных отношений, систему доминирования или конкретные формы заботы о детенышах. Сравнительная приматология показывает, что даже близкие современные виды способны резко различаться по социальной организации, поэтому переносить на Afropithecus устройство группы шимпанзе, горилл или какой-либо мартышки напрямую нельзя. Можно лишь учитывать общую для многих приматов роль длительного контакта с матерью и сородичами, наблюдения за их действиями и постепенного приобретения навыков в молодом возрасте.

Тревожная коммуникация современных приматов дает особенно полезный сравнительный материал. У верветок акустически различимые сигналы связаны с разными категориями опасности, в том числе с наземными хищниками, змеями и угрозой сверху, а получатели выбирают различные реакции в зависимости от услышанного сигнала. Подобные системы не являются человеческим языком: они не позволяют свободно сообщать о произвольных предметах и событиях, но способны передавать информацию, влияющую на немедленное поведение получателя.

Исследования других обезьян показывают, что связь между тревожным сигналом и конкретной угрозой может включать обучение. Молодые особи способны уточнять область применения сигналов по реакции старших, а у некоторых видов экспериментально показано социальное усвоение отношения к незнакомому потенциальному хищнику после наблюдения за реакцией сородича. Разные популяции одного вида могут также различаться в использовании и сочетании тревожных звуков в зависимости от местного набора хищников. При этом голосовое обучение нечеловеческих приматов значительно ограниченнее человеческой речи: гибкость чаще относится к контексту применения уже существующих типов сигналов, чем к свободному созданию принципиально новых звуковых форм.

Древесные места отдыха относятся к той области поведения, которая почти не сохраняется в ископаемой летописи. Современные большие человекообразные строят гнезда или постели из ветвей и листьев; у орангутанов и шимпанзе молодые начинают практиковаться задолго до полной независимости и постепенно совершенствуют приемы, наблюдая за взрослыми. Выбор ветвей, последовательность действий и устройство несущей основы могут требовать длительного освоения. Когда именно подобное гнездостроение возникло в эволюции гоминоидов, неизвестно, поэтому наличие конкретной традиции у Afropithecus остается открытым вопросом.

Калодиррские данные фиксируют ежегодные сухие периоды, во время которых часть растительности высыхала, а доступность пищи и воды менялась. Такие условия допускают природные возгорания, однако никаких свидетельств контролируемого использования или получения огня Afropithecus не существует. Надежные археологические данные об обращении гоминин с огнем относятся к эпохам на многие миллионы лет более поздним, чем Лотидок раннего миоцена.

В целом Afropithecus turkanensis лучше всего характеризуется сочетанием крупного раннемиоценового гоминоида, преимущественно древесной экологии, относительно толстой эмали, выраженной сезонности среды и сравнительно медленного развития молодых. Значительно хуже известны его точная локомоция, социальная организация, голосовой репертуар и способы устройства ночлега. В этих областях современные приматы позволяют определить диапазон биологически возможных вариантов, но не восстановить конкретное поведение исчезнувшего вида.

Основные научные опоры: Kelley & Smith (2003) — развитие зубов и темпы роста Afropithecus из Моруорота; исследования микроструктуры и толщины эмали Afropithecus; изотопная реконструкция сезонности и древесного кормления из Калодирра (PNAS, 2022); Adrian, Werdelin & Grossman (2018) — хищные млекопитающие и палеосреда Лотидока; Grossman & Solounias (2014) — жирафообразные Лотидока; сравнительные исследования тревожных сигналов, социального обучения и гнездостроения у современных приматов.