Глава 16. «Следы»

Вид: Australopithecus afarensis

Время: около 3,66 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Восточная Африка, Северная Танзания, район Лаэтоли, плато Эяси

1

Пальцы снова распустила крепление, хотя на этот раз оно уже держалось. Молодая самка поскребла ногтем волокно возле узла, потянула ремень в разные стороны, заметила, что один из концов начинает вылезать из-под витка, и принялась переделывать всё сначала. Я не вмешивался: несколько месяцев назад она просто повторяла движения моих рук, а теперь всё чаще проверяла результат сама, и лишняя подсказка могла только помешать.

Рядом с ней лежала моя сумка, рядом со мной — составное копьё с каменным наконечником, а за спиной Тяжёлый возился с собственным длинным древком. Подходящую ветвь для него выбрал я и сам показал, как обработать конец, но после нескольких сезонов Тяжёлый хотя бы перестал бросать оружие в первом удобном кусте. Самец учился медленно, зато однажды усвоенное удерживал надолго. Сейчас он соскребал зубами обуглившийся наружный слой с острия и время от времени проверял его пальцем, почти не реагируя на Клеща, который уже несколько минут пытался утащить древко за другой конец.

Такие копья были не только у него. Нескольким взрослым я время от времени подбирал прямые ветви, показывал, как обрабатывать конец и зачем сохранять длинное древко на открытом переходе; некоторые после этого действительно носили копьё дальше одного перехода, хотя пользовались им каждый по-своему. С каменными наконечниками было хуже, потому что для них требовалось подобрать и обработать камень, подготовить соединение, разогреть смолу, правильно наложить обмотку, а потом ещё следить за ремонтом. Без моего постоянного участия родня всю эту последовательность не повторяла. Поэтому составное копьё оставалось только у меня.

Клещ был ещё слишком мал, чтобы справиться с тяжёлой палкой, но всё равно упёрся ногами в землю и тянул до тех пор, пока Тяжёлый не придержал копьё одной рукой. Детёныш попробовал ещё раз, сердито пискнул и тут же оказался у Рваноухой на животе. Самка подтянула сына к себе прежде, чем тот успел проверить чужое оружие зубами, и продолжила кормиться, удерживая его одной рукой.

Почти одновременно с другой стороны группы раздался пронзительный крик Писка. Упрямая нашла под сухими листьями несколько съедобных клубней и не дала младшему детёнышу отнять тот, который уже очищала для себя. Писк кричал так громко, что ближайшие взрослые начали отходить в сторону, однако мать продолжала есть в прежнем темпе. Если Упрямая выбирала еду, место или направление, чужое недовольство редко заставляло её менять решение.

Выше по склону Толкач оттеснял молодого самца от плодов. Его внутреннее имя появилось не из-за особой изобретательности: крупный взрослый предпочитал решать кормовые споры массой тела и обычно начинал с сильного толчка плечом. Молодой попробовал вернуться с другой стороны, получил второй толчок и ушёл искать еду дальше, после чего Толкач спокойно вернулся к плодам.

Над ними по ветвям двигался Крюк, чью руку даже издали выдавал криво сросшийся палец, хотя лазал молодой самец лучше большинства взрослых. Он прошёл по тонкой ветви почти до конца, перенёс часть веса на соседнюю, сорвал плод и без лишних усилий вернулся к стволу. Внизу Косматая сидела с двумя чужими детёнышами. Один перебирал её длинную старую шерсть, второй пытался отнять кусок мякоти изо рта, а она терпеливо отодвигала слишком настойчивые руки и продолжала кормиться.

Так проходила большая часть нынешней жизни. В группе держалось несколько десятков особей, обычно от тридцати до сорока, но весь состав редко находился в одном месте. Часть взрослых уходила к воде, молодые самцы могли несколько часов кормиться отдельно, матери выбирали более удобные участки для детёнышей. За годы я настолько привык к тем, кого видел чаще всего, что узнавал характер ещё до того, как сородич успевал довести привычное действие до конца.

Пальцы закончила новую попытку и протянула ремень мне. Я потянул соединение сначала вдоль, потом поперёк, проверил выступающий конец и вернул ей работу без исправлений. Самка повторила проверку, удовлетворённо оставила ремень возле сумки и сразу потянулась к запасному волокну. Ей нравился не готовый предмет, а сама последовательность действий, и именно поэтому я позволял ей сидеть рядом даже тогда, когда занимался вещами, которые остальные быстро превращали в игрушки.

Сумку пришлось отодвинуть от Клеща, который снова освободился от материнских рук. При движении из боковой складки выпал маленький красный кристалл. Детёныш заметил его одновременно со мной, но я оказался ближе и успел поднять камень прежде, чем он добрался до находки.

Кристалл был немного крупнее ногтя, тёмно-красный в толстой части и более прозрачный по краям, поэтому про себя я называл такие камни рубинами. Я прекрасно понимал, что геммологом никогда не был и по одному цвету минералы не определяют, но другого привычного названия для этих находок у меня не появилось. За несколько сезонов я нашёл здесь с десяток похожих кристаллов в осыпях и разрушавшейся породе и собирал только их. Кварца, необычных галек и блестящих обломков за предыдущие эпохи я натаскался достаточно, чтобы больше не носить всякий красивый камень только из-за его вида.

Красный камень я положил в сумку к остальным, среди запасных волокон, смолы, сухого материала для ремонта креплений и нескольких небольших каменных заготовок. Нож я носил отдельно, чтобы не перебирать всё содержимое, когда требовалось срезать ветвь или очистить древесину. По меркам нынешней родни имущества было много, поэтому я давно перестал носить вещи, которыми почти не пользовался и которые приходилось беречь на каждом переходе.

Когда группа двинулась к следующему кормовому участку, я пошёл вместе со всеми. По земле нынешнее тело передвигалось уверенно: ноги спокойно несли вес, руки оставались свободными для сумки и копья, а после длинного перехода мешали прежде всего усталость и жара. Деревья при этом оставались обычной частью жизни. В кронах находилась еда, там было удобнее отдыхать и ночевать, а от некоторых наземных опасностей проще всего было уходить наверх. Руки, плечи и пальцы позволяли лазать достаточно хорошо, чтобы после долгого перехода по земле без труда подняться по стволу и продолжить движение среди ветвей.

До взрослого состояния я дошёл без событий, которые выделяли бы это детство среди множества других. Я рос рядом с матерью, постепенно всё чаще передвигался самостоятельно, а когда руки окрепли, снова занялся привычной работой и сделал первую сумку нынешнего воплощения. За последние примерно сто тридцать тысяч лет я успел родиться и умереть огромное количество раз. Некоторые жизни длились десятилетиями, другие заканчивались ещё в детстве; большая часть давно смешалась в памяти с тысячами обычных переходов, кормёжек, болезней, драк и новых рождений.

Во всех этих жизнях я продолжал повторять наш со Счастьем язык. Когда точности движений уже хватало для сложных жестов, сначала восстанавливал простые вопросы и ответы, отрицание, имена и основные указания времени. Затем переходил к прошлому и будущему, причинам, сомнениям, прежним жизням и тем значениям, для которых естественных сигналов очередной родни было недостаточно. Некоторые жесты приходилось немного менять под новые кисти и пальцы, но я следил, чтобы изменение формы не уничтожало различие смыслов. Мы создавали этот язык вместе много лет, и позволить ему постепенно исчезнуть из памяти я не хотел.

Иногда отдельные элементы перенимали окружающие: упрощённый жест становился просьбой отойти, предупреждением или указанием на конкретный предмет и мог сохраняться в группе после моей смерти. Полной системой без Счастья больше никто не владел, поэтому я повторял её самому себе, задавал вопросы, отвечал, специально строил фразы с редкими значениями и время от времени обнаруживал, что какой-нибудь жест приходится восстанавливать по соседним словам. За сто с лишним тысяч лет я уже не раз замечал, что редко используемый жест вспоминается неточно, если специально к нему не возвращаться.

Одновременно я продолжал искать Счастье и давно не рассчитывал встретить её в какой-то определённой жизни. Я проверял чужие группы, следил за необычными предметами, присматривался к жестам и возвращался к старым способам оставлять знаки. За всё прошедшее время мы так и не встретились снова, но дважды я нашёл то, чего не мог объяснить собственной работой.

2

Первая каменная пирамидка попалась мне за много жизней до нынешней, в Восточной Африке, на территории, которую человек XXI века назвал бы Кенией. Я тогда двигался с небольшой группой вдоль каменистого участка и заглянул под сухой навес, потому что место подходило для старого знака. Несколько камней у задней стены сначала выглядели обычным обвалом, однако после расчистки обнаружилось знакомое расположение: широкое основание и меньшие элементы выше. Случайная осыпь могла дать похожее расположение, но здесь слишком хорошо совпадали и основание, и уменьшение камней кверху.

Конструкция была настолько старой, что камни частично ушли в наносы, щели между ними забило мелким материалом, верхняя часть развалилась, а черепа рядом не было. Я разобрал окружающий грунт руками, проверил ниши, обошёл навес снаружи и несколько раз вернулся туда в следующие дни, но других признаков не нашёл. Эту пирамидку в той местности и в той жизни я точно не строил.

Вторая находка появилась значительно позже и намного севернее, уже в пределах нынешней Эфиопии. Там форма сохранилась хуже, зато возле основания лежали несколько старых костных обломков. Они могли остаться от черепа, когда-то находившегося сверху или рядом, могли попасть под навес после работы хищника или вообще не иметь отношения к камням. По состоянию обломков определить их происхождение я не мог.

Вывода о третьем человеке из двух разрушенных пирамидок я не делал. Счастье жила так же, как я: рождалась в разных группах, могла за одну жизнь уйти далеко от места рождения, а за тысячи лет оказаться в совершенно другой части Восточной Африки. Если она продолжала оставлять наши знаки, обе находки проще всего было объяснить её прежними жизнями.

После второй пирамидки я начал проверять почти каждый сухой грот, каменный навес или защищённую нишу, где старый знак мог сохраниться. В большинстве мест находились помёт, кости животных, нанесённые ветром листья и случайные камни. Иногда осмотр занимал несколько минут, иногда заставлял отстать от родни и потом долго догонять, но пройти мимо подходящего места, не заглянув внутрь, я уже не мог.

В нынешней жизни подходящие скалы встречались не каждый день, поэтому привычка не слишком мешала. Тогда группа держалась на территории, откуда в ясную погоду была видна дальняя возвышенность, а до её ближайшей части по моей приблизительной оценке оставалось около пятнадцати километров. Человеческого названия для неё я не знал и не мог установить, какой именно вулканический центр находится передо мной, но за последние несколько дней всё чаще обращал внимание в ту сторону.

За несколько дней произошло два слабых землетрясения. Одно я почти не заметил на ходу, другое заставило воду в мелкой лужице дрогнуть и сбросило с осыпи несколько камней. Потом несколько раз доносился низкий гул, слишком протяжный для обычного удара или крика крупного животного. Над возвышенностью всё чаще держалась мутная полоса, которую ветер то растягивал, то уносил в сторону. Утром появился непривычный запах, слабый настолько, что родня почти не реагировала, однако мне он напоминал вулканические районы из прежних жизней.

После толчков птицы поднимались с деревьев, стада реагировали на гул, непривычный запах и движение соседних животных, молодняк чаще держался возле взрослых. Ни одна такая реакция сама по себе ничего не означала, зато повторяющиеся толчки, низкий гул, изменившийся воздух и всё более заметная муть над возвышенностью вместе уже не позволяли считать происходящее обычным.

Когда ночью земля дрогнула снова, я решил уводить группу дальше. Сроков извержения я не знал и даже не был уверен, что оно вообще начнётся в ближайшие дни. Опыт только подсказывал, что оставаться так близко при таком наборе признаков неразумно.

У родни не было причины уходить. Здесь все знали воду, плодоносящие деревья и безопасные места для ночёвок, тогда как за пределами привычной территории ничего полезного пока не было видно. Утром Упрямая направилась к кормовому участку вместе с остальными, Толкач немедленно занял хорошее место возле плодов, а Косматая устроилась там, где ей не приходилось много ходить. Ни один естественный сигнал группы не мог передать фразу о возможном извержении через несколько дней.

Утром я первым направился прочь от привычного кормового участка, и через несколько десятков шагов за мной потянулись Пальцы и Тяжёлый, затем двое молодых, привыкших следовать за теми, кто уже двигался. На краю знакомого участка они остановились и стали оглядываться на большинство. Я вернулся, покормился недолго вместе со всеми, дождался, пока несколько взрослых поднимутся, и снова пошёл в выбранную сторону.

За утро я повторил это несколько раз: не задерживался надолго возле еды, возвращался за отставшими и снова уходил, как только рядом набиралось достаточно родственников. Постепенно всё больше сородичей пересекало границу привычного участка вместе со мной. Упрямая дважды возвращалась к особенно богатому кустарнику, и оба раза приходилось ждать, пока за мной потянутся другие и она наконец последует за большинством. Толкач задерживал возле хорошей пищи молодых, а Косматая шла настолько медленно, что несколько взрослых оставались рядом с ней и растягивали группу ещё сильнее.

Крюк неожиданно сэкономил нам много времени у глубокой промоины. Первые сородичи уже начали спускаться по рыхлому краю, когда молодой самец прошёл по деревьям вдоль склона, нашёл два наклонённых ствола и оказался на другой стороне без спуска. За ним сразу полезли молодые, потом несколько самок, и через несколько минут почти вся группа воспользовалась тем же путём. Я только дождался Косматую и последних матерей с детёнышами, после чего продолжил движение вместе со всеми.

Днём случился новый толчок, заметно сильнее прежних. После него родню уже не приходилось так часто возвращать: гул стал громче, птицы неоднократно срывались с деревьев, а за спиной над возвышенностью поднималось больше серого материала. За тяжёлый день мы прошли около пятнадцати километров. Если утром до возвышенности было примерно столько же, теперь расстояние между нами и предполагаемым источником выросло примерно до тридцати километров.

Ближе к вечеру справа показался скальный выступ с широким неглубоким навесом. Родня прошла мимо, потому что возле него не было ничего особенно привлекательного, а я всё же свернул к скале: после двух найденных пирамидок пройти мимо такого сухого места уже не мог.

Под навесом сохранялась сухая полоса земли; каменный потолок выступал достаточно далеко, задняя стенка имела несколько ниш, а сбоку лежали старые кости. Я проверил их, разгреб рыхлый материал возле двух подозрительно расположенных камней, прошёл вдоль стены и осмотрел небольшое углубление. Никакой пирамидки, остатков кладки или черепа не оказалось. Через несколько минут пришлось догонять группу, и после пустого осмотра место перестало меня занимать.

Ещё примерно через три километра родня нашла более удобную низину с водой и сохранившейся пищей. Продолжать тяжёлый переход перед ночью было бессмысленно, поэтому все быстро разошлись по кормовому участку. Я успел напиться и отдать Пальцам кусок волокна, который она выпрашивала ещё утром, когда земля начала дрожать настолько сильно, что стоявшая рядом вода пошла широкими кругами.

3

Грохот пришёл почти одновременно с толчками. Над дальней возвышенностью быстро росла тёмная колонна, расширявшаяся по мере подъёма. Нижняя часть была плотнее, верхнюю ветер уводил в сторону, и уже через несколько минут стало ясно, что прежний слабый выброс несравним с происходящим сейчас. Несколько взрослых полезли на деревья, другие сбились вместе; детёныши прижались к матерям и кричали каждый раз, когда под ногами проходила новая дрожь.

Я не знал мощности извержения и не мог заранее определить, куда пойдёт основной выброс, поэтому снова двинулся прочь от возвышенности. На этот раз почти вся родня пошла следом без прежних задержек: шум, дрожь и огромная тёмная колонна были понятнее любого сигнала, которым я пытался увести их утром.

Первые частицы пепла появились не сразу. Сначала воздух стал мутнее, запах усилился, затем на шерсти осели отдельные серые крупинки. Через некоторое время их стало достаточно, чтобы приходилось постоянно моргать и слизывать сухую пыль с губ. Пепел забивался в ноздри, прилипал к влажным уголкам глаз, скрипел на зубах. Детёныши кашляли чаще взрослых, потому что при каждом испуге начинали кричать и хватали ртом ещё больше пыли.

Потом по листьям застучали более крупные частицы. Возле меня упал лёгкий пористый обломок, следующий ударил Тяжёлого в плечо и заставил самца резко пригнуться. Вскоре мелкие лапилли, отдельные фрагменты пемзы и грубый пепел сыпались уже постоянно, больно били по открытой коже и ломали тонкие веточки. Падавшие куски оставались сравнительно небольшими, но воздух быстро мутнел, а каждый новый удар сверху заставлял животных дёргаться и менять направление.

Вулканическое облако несколько раз осветилось изнутри. Один из разрядов дошёл до земли, и резкий гром пришёл почти сразу. Через некоторое время справа от нашего движения поднялся дым. Сухая растительность загорелась в нескольких местах, причём очаги развивались по-разному: один быстро прошёл по траве и затих возле влажной низины, второй добрался до кустарника и начал расширяться, третий долго тлел среди сухих ветвей, пока ветер не усилил пламя. Между выгоревшими полосами оставались участки, которых огонь ещё не коснулся, поэтому его направление всё время менялось вместе с ветром и состоянием растительности. Нам приходилось всё чаще сворачивать, а дым иногда закрывал место, куда минуту назад ещё можно было идти.

Сначала через низину побежали мелкие звери. Несколько грызунов пересекли пространство почти под ногами, за ними появились животные, похожие на небольших зайцев. Птицы поднимались огромными беспорядочными группами, снова садились там, где воздух казался чище, и тут же взлетали после очередного грохота. Потом из дыма вышли трёхпалые лошадеподобные животные, за ними полорогие, свиньи и несколько жирафовых. Молодые иногда отставали, взрослые меняли направление из-за огня и бегущих соседей, отдельные животные падали на рыхлом пепле и поднимались почти сразу.

Носорог появился слева и заставил ближайших сородичей броситься в стороны. Он тяжело дышал, шёл быстрым шагом и несколько раз резко менял направление, обходя дым, но к нам не повернул. Позже вдали прошли хоботные, а возле одного из стад я заметил крупного хищника, который двигался почти в ту же сторону, что и возможная добыча. В нормальной обстановке расстояние между ними выглядело бы странно, но сейчас и хищник, и травоядные прежде всего уходили от огня.

Одно стадо выскочило из дыма сбоку, другое начало поворачивать ему навстречу, и родня оказалась между двумя бегущими группами. Кто-то побежал вправо, несколько особей рванулись следом, другие попытались вернуться. Я закричал, указывая направление, однако даже собственный голос плохо различал среди топота, грохота и криков.

Толкача я видел в последний раз возле двух крупных травоядных. Он пытался пробиться поперёк их движения, оттолкнул молодого родственника плечом, а затем дым скрыл его. Крюк метнулся к дереву, но верхние ветви уже горели, поэтому сразу спустился. Косматая осталась где-то позади вместе с несколькими самками и детьми. Через несколько секунд дым закрыл и их.

Копьё зацепилось за куст, когда в меня сбоку ударило небольшое испуганное животное. Я удержался на ногах, вырвал древко и увидел, что родня уже бежит в разные стороны. В дыме на несколько мгновений появлялись знакомые тела и тут же исчезали; крики доносились справа, сзади и оттуда, где огонь уже подходил к кустарнику. Одни возвращались по нашему прежнему пути, другие уходили поперёк него, остальные просто держались за ближайших бегущих сородичей.

Собрать несколько десятков особей в такой обстановке было невозможно. Пока я пытался понять, кого ещё можно удержать рядом, вспомнился пустой каменный навес, который я проверял несколько часов назад. Теперь важными оказались широкий потолок, почти голая площадка перед входом и положение скалы относительно нашего маршрута: всё то, на что при поиске пирамидки я почти не обращал внимания.

Рядом оставались Рваноухая с Клещом и Упрямая с Писком. Обе пытались двигаться, но детёныши в панике висели на них не так, как при обычном переходе: Клещ цеплялся за грудь и руку матери одновременно, Писк постоянно соскальзывал и снова хватался. Если просто увлечь самок за собой, они могли потерять меня в следующем облаке дыма.

Составное копьё осталось в пепле, потому что обе руки были нужны для детей. Клеща пришлось буквально оторвать от матери; Рваноухая сразу закричала и рванулась следом, пока детёныш кусал меня за предплечье и пытался вернуться. Писка я выдернул у Упрямой почти тем же способом и побежал, держа по ребёнку каждой рукой. Жалеть оружие можно было потом, если это «потом» вообще наступит.

Обе матери последовали за собственными детьми без всяких дополнительных сигналов. Через несколько десятков шагов рядом появился Тяжёлый; копья у него уже не было, а одна рука кровоточила после царапины. На переходах он много раз шёл за мной, когда я резко менял направление, и сейчас без задержки пристроился сбоку. Пальцы возникла позже, на мгновение остановилась, оглядываясь в сторону исчезнувшей родни, и затем побежала за нами. В руке у неё оставался обломок какой-то палки, но на следующем трудном участке она бросила его, чтобы хвататься за ветви.

Когда дым ненадолго поредел, рядом держались только Тяжёлый, Пальцы, обе матери и двое детей — вместе со мной семеро. Я нёс Клеща и Писка, матери бежали почти вплотную, Тяжёлый держался сбоку, а Пальцы несколько раз исчезала в серой взвеси и снова догоняла. Упрямая потеряла длинное древко раньше, когда Писк сорвался с живота; Рваноухая, насколько я успел заметить, бросила своё при перелезании через упавший ствол. К тому времени, когда впереди показалась знакомая скала, ни у одного взрослого не осталось оружия.

4

Под навес мы ввалились вместе с новой волной пепла. Детёнышей я не отпускал, пока все пятеро взрослых не добрались под каменный выступ. Клещ немедленно вцепился в Рваноухую и спрятал морду в её шерсти. Упрямая подтянула Писка к животу, несколько раз быстро обнюхала его и лишь затем перестала удерживать обеими руками.

По каменному потолку непрерывно стучали пепел и мелкие обломки, которые на открытом месте падали бы прямо на нас. Перед скалой почти не осталось травы и кустарника, поэтому огонь подходил сбоку, но не добирался до самого входа. Ветер заносил дым под выступ порывами; в глубине от него становилось только хуже, зато через широкий открытый край густой дым постепенно уходил наружу.

Тяжёлый несколько раз пытался выйти на крики снаружи. Первый раз я удержал его за руку, второй он сам остановился у края после того, как в лицо ударили пепел и дым. Где-то совсем рядом пробежало крупное животное; по площадке перед навесом простучали копыта, затем звук исчез. Через некоторое время над выступом начали чаще ударять более крупные фрагменты, и каждый стук заставлял Писка снова кричать.

Жар усилился, когда загорелся кустарник сбоку от скалы. Рваноухая повернулась к огню спиной и прижала Клеща к животу, а Упрямая так же закрыла собой Писка. Пальцы сначала забилась вместе с ними к задней стене, но там закашлялась сильнее, отползла ближе к открытому краю и через несколько вдохов позвала нас. Мы сместились к ней: здесь дым тоже щипал глаза и горло, однако его хотя бы уносило наружу.

Пепел прилипал к влажной шерсти на морде и груди. Кашель становился болезненным, глаза слезились, во рту оставалась сухая грязь, которую нечем было нормально смыть. Клещ почти перестал отрываться от матери, а Писк после очередного крика закашлялся так долго, что Упрямая прижала его мордой к шерсти на груди и удерживала, пока дыхание не выровнялось.

В один из более тихих промежутков я узнал участок задней стены, где несколько часов назад разгребал наносы и проверял старые кости. Навес запомнился мне не из-за размера и не потому, что я заранее считал его убежищем: я задержался здесь только в надежде найти ещё одну пирамидку. Без двух старых находок этот скальный выступ ничем не отличался бы в памяти от множества других, мимо которых мы прошли за день. Счастья под навесом я не нашёл, пирамидки тоже; место удалось вспомнить лишь потому, что во время пустого осмотра я запомнил его положение относительно маршрута.

Огонь уходил из района постепенно: один очаг выгорел слева, позже другой приблизился справа; иногда ветер уносил дым, иногда заставлял всех снова кашлять и прижиматься ниже. Пепел тоже выпадал неравномерно: после почти спокойного промежутка по потолку снова начинали часто стучать мелкие каменистые частицы. Со временем этот стук стал реже, а воздух у открытого края дольше оставался пригодным для дыхания.

Когда Тяжёлый очередной раз вышел к самому краю и смог простоять там без кашля, я присоединился к нему. Перед навесом лежал толстый слой серого материала, кусты почернели, на отдельных стволах ещё сохранялось открытое пламя. Дальше видимость оставалась плохой, но рядом со скалой открытого огня уже не было. Мы переждали ещё некоторое время и только потом решились выйти всемером.

Едва стало возможно отходить от скалы, мы начали искать родню. Я подавал знакомые сигналы, Тяжёлый кричал по-своему, Рваноухая несколько раз отвечала на далёкие звуки, которые оказывались птицами или другими животными. К вечеру голоса стали хриплыми, но ни одного знакомого ответа мы так и не услышали.

Толкача нашли первым, уже на следующий день. Он лежал возле выгоревшей полосы кустарника, сильно обгоревший со спины и сбоку. Тяжёлый подошёл вплотную, обнюхал морду и толкнул плечо; когда Толкач не шевельнулся, толкнул ещё раз, сильнее, затем сел рядом и несколько раз издал короткий знакомый зов, которым взрослые обычно привлекали отставших родственников. Остальные уже начали смещаться дальше, а Тяжёлый всё ещё ждал реакции и ушёл только после того, как я вернулся за ним.

Косматая лежала значительно дальше от самых обгоревших участков. Огонь почти не повредил её тело, зато шерсть и морда были покрыты плотной смесью пепла и копоти. Возле носа и губ засохла тёмная грязь, дыхания не было. Клещ узнал старую самку и полез к ней так же, как делал во время обычного отдыха: потянул за шерсть на руке, попытался устроиться ближе к животу и начал возмущаться, когда тело не реагировало. Рваноухая забрала сына, прижала к себе и не позволила вернуться.

Крюка обнаружили под упавшим обгоревшим деревом. Ствол прижал большую часть тела, наружу выступала рука, и криво сросшийся палец позволил узнать молодого самца ещё до того, как Тяжёлый попытался сдвинуть тяжёлую древесину. Вдвоём мы смогли поднять край лишь ненадолго и сразу опустили: Крюк погиб задолго до нашего прихода.

Больше знакомых тел мы не нашли. Кто-то мог погибнуть под огнём и пеплом, кого-то могли затоптать бегущие животные, но другие вполне могли уйти в ином направлении и находиться уже далеко. Мы продолжали подавать сигналы ещё несколько часов, пока новый треск в кустах не напомнил, что пятеро взрослых ходят по незнакомому району совершенно без оружия.

5

Оружие понадобилось ещё до того, как мы закончили поиски. В густом кустарнике справа раздался тяжёлый треск, и пятеро взрослых одновременно дёрнулись за копьями, которых у нас уже не было. Из зарослей вышло напуганное травоядное и быстро ушло в сторону, но следующего такого шума можно было дождаться уже от хищника.

Искать старые копья мы не стали. Я не смог бы указать точное место, где бросил составное оружие, даже без нового слоя пепла и изменившегося ландшафта; остальные теряли древки в разные моменты и многие вообще не заметили когда. Вокруг ещё сохранялись дым, отдельные очаги огня и беспокойные животные, поэтому безопаснее было потратить время на новые копья, чем возвращаться неизвестно куда за старыми.

С древесиной возникла другая проблема: после пожара подходящих заготовок оказалось неожиданно мало. Прямые сухие ветви часто были обуглены глубже, чем выглядело снаружи. Одна раскололась, когда я упёр конец в землю и сильно согнул её, у второй при том же движении разошлась длинная трещина, третью заметно повело от нагрева. Даже внешне целую заготовку приходилось гнуть и нагружать прежде, чем тратить время на обработку.

Тяжёлый наблюдал за отбором, затем ушёл в сторону и вернулся с веткой почти идеальной толщины. Она была твёрдой, тяжёлой и изгибалась сразу в трёх местах. Самец положил находку возле меня и ждал, пока я начну работу. Я провёл рукой вдоль кривого древка, затем взял лежавший рядом прямой обгоревший стволик и приложил их рядом, показывая разницу. Тяжёлый некоторое время переводил взгляд с одного на другое, после чего попробовал выпрямить свою ветку силой. Она упруго вернулась в прежнюю форму. Только тогда самец отбросил её и пошёл искать снова.

Пальцы уловила принцип быстрее и начала приносить ветви, которые уже сама проверяла изгибом; вскоре она отбраковывала треснувшую древесину без моей подсказки. Несколько её вариантов были слишком короткими, один оказался слишком тяжёлым, зато мне всё реже приходилось объяснять, почему очередная ветка не годится.

Лучший материал нашёлся в небольшом ручье. Поперёк воды лежало упавшее дерево; верхняя часть обгорела, зато несколько длинных ветвей оставались в потоке и избежали сильного нагрева. Я залез в воду, взялся за одну, согнул и несколько раз нагрузил её в разные стороны. Ветка возвращалась в прежнее положение без треска и не расслаивалась возле сучьев. Тяжёлый присоединился, и вдвоём мы вытащили сначала её, затем ещё несколько.

После очистки получилось пять достаточно длинных и прямых древков. Нож позволил быстро убрать сучья и сформировать острия, но древесина после воды требовала постепенной сушки. Мы задержались у ручья, где сохранялись чистая вода и участок нетронутой растительности, а рядом в старом пне ещё тлел огонь.

Концы копий я не совал глубоко в пламя. Сначала подсушивал их на расстоянии, затем позволял поверхности слегка обуглиться, соскабливал повреждённый наружный слой, снова поправлял форму и повторял нагрев. Пальцы работала рядом со мной и первое своё острие передержала, поэтому уголь начал крошиться глубже, чем нужно. Я только потянулся показать повреждение, когда самка сама провела ногтем по чёрному месту, увидела, как легко снимается рыхлый слой, и принялась счищать его. Следующую попытку она держала дальше от жара.

К утру у каждого взрослого было по длинному деревянному копью с заострённым, подсушенным и слегка обожжённым концом. Одно я оставил себе, остальные взяли Тяжёлый, Пальцы, Рваноухая и Упрямая. Заново собирать в дороге составное оружие я не собирался: для него требовались подходящий камень, смола, крепление и гораздо больше времени.

6

Мы продолжили путь, удаляясь от наиболее пострадавшего района. До тех мест, которые я помнил как район Лаэтоли, оставалось примерно шестьдесят или семьдесят километров. Идти прямо всё равно не получалось: выгоревшие участки приходилось обходить, воду искать отдельно, а детей нельзя было вести там, где взрослые сами проваливались в рыхлый пепел или цеплялись за обгоревшие заросли. В итоге на весь переход ушло около четырёх дней.

Пепел выпадал не постоянно: иногда воздух очищался на несколько часов, затем снова начинала оседать мелкая сероватая пыль, а крупных частиц почти не осталось. Одновременно слабели следы пожара: вместо сплошь обгоревших кустов всё чаще попадались зелёные участки, деревья с повреждённой только одной стороной и низины, которых огонь почти не коснулся.

Маршрут всё время зависел от еды, поэтому мы сворачивали к любому месту, где ещё можно было чем-нибудь поживиться. Подбирали мёртвых грызунов, если мясо не успело испортиться, ловили ослабевших птиц, однажды нашли небольшого зайцеобразного, погибшего под упавшей ветвью. Корни и уцелевшие плоды разбирали сразу, не оставляя то, мимо чего в обычный сезон могли бы пройти. Писк почти перестал тратить голос без причины, а Клещ подбирал с земли всё, что хотя бы отдалённо напоминало еду, и Рваноухой постоянно приходилось отнимать у него несъедобные куски.

На второй день Тяжёлый остановился так резко, что Пальцы едва не налетела на него сзади. Самец уже держал копьё перед собой и смотрел в кусты, где между ветвями стояла крупная кошка.

Зверь не приближался и следил за нами из-за кустов. У большой кошки были мощные передние конечности и тяжёлая голова; шерсть на боку местами подпалилась, возле плеча виднелась свежая повреждённая кожа, одну заднюю лапу она ставила осторожнее остальных, а живот заметно втянулся. Несколько минут животное почти не двигалось, только переводило взгляд с одного взрослого на другого.

Чаще всего кошка следила за Рваноухой и Упрямой с детьми. Клещ висел у матери на животе, Писк находился рядом с ногами Упрямой. Я сместился так, чтобы моё копьё оказалось между кошкой и этой частью группы. Тяжёлый встал рядом, Пальцы приблизилась с другой стороны, а обе матери сохранили детей позади себя.

Кошка медленно сместилась по дуге, то приближаясь, то снова увеличивая расстояние, а мы разворачивались вслед за ней, стараясь не оставлять свободного прохода к детям. При первом коротком броске она ударила лапой не по мне, а по древку, которое мешало приблизиться, и отбросила его в сторону.

Толстая древесина выдержала: когти оставили глубокие борозды, а удар едва не вырвал копьё из рук, но вместо предплечья под лапой оказался кусок дерева. Я вернул конец перед зверем и коротко уколол в плечо, пока кошка была достаточно близко. Острие вошло неглубоко, однако животное сразу отскочило и стало двигаться осторожнее.

Тяжёлый попытался повторить мой выпад при следующем сближении, но слишком широко отвёл копьё. Кошка ударила лапой, зацепила древко, прижала конец к земле и на мгновение схватила древесину зубами. Самец инстинктивно рванул оружие на себя, потерял равновесие и упал на колено. Зверь сразу пошёл в освободившийся промежуток, и мне пришлось колоть сбоку, одновременно с Пальцами, которая выставила своё копьё почти поперёк кошачьей морды. Животное отступило прежде, чем добралось до Тяжёлого.

Самец поднялся уже с другим хватом и перестал бороться с лапой за каждое движение древка. Когда кошка сместилась к Клещу, Рваноухая не стала размахивать копьём, а удержала острый конец между собой и зверем. Упрямая сразу повторила это движение, прикрывая Писка.

Мы постоянно мешали друг другу: древки несколько раз пересекались, Пальцы слишком резко отступала, а Тяжёлый один раз закрыл мне линию укола своим плечом. Стоило между нами появиться промежутку, кошка сразу двигалась туда. После нескольких ложных выпадов она резко сменила направление и почти прорвалась между Пальцами и Рваноухой, когда в бок ей попал камень.

Рваноухая на мгновение перехватила копьё одной рукой и успела бросить ещё один камень, а Упрямая швырнула обгоревший сучок, не отходя от Писка. Камни и ветки не останавливали крупного хищника, но каждый раз заставляли его отвлекаться от древков перед мордой. Во время очередного поворота я достал её копьём в бок; острие вошло глубже прежнего, и на шерсти появилась кровь.

Вскоре Тяжёлый тоже коротко уколол кошку, не отводя древко далеко от тела. Кошка отбила его древко, однако не смогла одновременно убрать моё и Рваноухой. Несколько секунд зверь продолжал искать свободный путь, отходил, снова приближался, приседал перед короткими бросками. Один раз он оказался почти возле Упрямой, и Писк закричал так близко от кошачьей морды, что мать ударила копьём скорее от паники, чем так, как я показывал. Острие всё равно попало в грудь и заставило животное отскочить.

После нескольких ран кошка отошла значительно дальше, но не ушла сразу. Она дважды меняла направление, снова приближалась на несколько шагов и после очередного укола Тяжёлого отступила ещё дальше. Зверь пятился, поворачивался и несколько раз останавливался лицом к нам, прежде чем кустарник наконец закрыл его. Преследовать раненого хищника никто не стал, а пятеро взрослых ещё некоторое время держали древки перед собой.

Тяжёлый первым начал рассматривать повреждения на копье. Глубокие борозды от когтей прошли вдоль древесины, но трещин не появилось. Самец провёл по ним пальцами, затем несколько раз выставил древко перед собой без хищника, повторяя движение. Пальцы тоже проверяла хват, и я поправил положение её нижней руки. После этой схватки Тяжёлый и Пальцы держали копья заметно увереннее, чем после прежних тренировок, когда перед ними не было настоящего хищника.

В следующие дни её следы несколько раз попадались возле воды и на мягком грунте, а однажды кошка показалась далеко между деревьями; подпалённый бок позволил узнать её сразу. Она недолго постояла и ушла в сторону. Я не считал, что зверь преследует именно нас: после пожара и мы, и другие животные всё равно сходились к тем же водоёмам и участкам, где сохранилась добыча. После нескольких переходов её следы перестали попадаться.

7

Дождь начался вечером третьего дня перехода и продолжался ночью. Он смыл пыль с листьев и смочил мелкий пепел, который больше не поднимался от каждого шага. К утру четвёртого дня открытые участки размокли настолько, что стопы и лапы легко продавливали верхний слой. Капли оставили множество небольших ямок, а каждое прошедшее животное — заметную дорожку.

Следов вокруг было гораздо больше, чем я ожидал увидеть после пожара. Птицы испещрили края луж, мелкие млекопитающие оставили узкие цепочки возле кустов, зайцеобразные прошли несколькими пересекающимися маршрутами. Дальше виднелись отпечатки копытных и глубокие следы более крупных травоядных. Попадались следы хищников, и именно их я иногда проверял внимательнее, чтобы не повторить встречу с кошкой в неудобном месте.

Наши стопы тоже печатались очень чётко. Пять взрослых шли самостоятельно, а Клеща и Писка матери в основном несли, потому что на влажной поверхности дети быстро уставали и чаще поскальзывались. Следы интересовали нас только там, где по ним можно было заметить хищника или найти возможную пищу; собственные отпечатки никто не рассматривал.

На широком открытом участке мы ненадолго разделились из-за обычной кормёжки. Слева, возле другой влажной низины, держались птицы и виднелась вода. Тяжёлый сразу сместился туда, а я пошёл следом, чтобы проверить воду и попытаться поймать ослабевшую птицу. Пальцы, Упрямая и Рваноухая продолжили прежнее направление.

Мы с Тяжёлым постепенно оказались примерно в полутора сотнях метров южнее трёх самок. На открытой местности самки всё время оставались у нас на глазах, а мы двигались почти параллельно, лишь обходя разные края низины.

Тяжёлый оставлял особенно крупные и глубокие отпечатки. Его тело заметно превосходило моё массой, а влажный пепел хорошо сохранял разницу. Я шёл рядом и немного позади, несколько раз меняя линию из-за воды и мягких мест. На другом маршруте Пальцы держалась немного в стороне от двух матерей.

Упрямая шла впереди Рваноухой и выбирала более плотные участки. В одном месте верхний слой оказался скользким, Рваноухая чуть потеряла равновесие и после этого стала чаще ставить стопу в уже продавленные углубления Упрямой. Готовая выемка была устойчивее гладкой мокрой поверхности, особенно когда на животе висел Клещ. Несколько шагов подряд её отпечатки легли прямо поверх следов впереди идущей самки.

Птиц Тяжёлый всё-таки вспугнул раньше, чем мы подошли достаточно близко. Мы напились возле низины, но дольше задерживаться там было незачем, поэтому вскоре вернулись к общему направлению и снова сошлись с самками.

8

Дальше поверхность менялась: где-то пепел был слишком мокрым и расплывался, где-то уже подсыхал, а на более плотных местах отпечатки получались особенно ясными. Мы прошли ещё несколько сотен метров, когда впереди появилась одинокая небольшая самка. Она двигалась по открытому участку в нашем направлении, но значительно правее общей линии, и сначала ничем не отличалась от множества чужих гоминин, которых я видел в прежних жизнях.

Первой я заметил длинную палку в её руке, но почти сразу перестал придавать ей значение. Приматы таскали ветви, прутья и палки без всякого человеческого сознания, поэтому один предмет ничего не доказывал. Самка шла по открытому участку одна, хотя её группа вполне могла находиться за кустарником или в низине.

Через несколько шагов она начала ставить ноги необычно: одну стопу перенесла перед другой, заходя за обычную линию движения, следующую снова поставила крест-накрест и повторила это ещё несколько раз. Она не хромала и не обходила препятствие; вокруг была свободная поверхность. Двигалась самка легко, без заметного напряжения, и по нескольким следующим шагам стало похоже, что она просто играет с постановкой ног.

Пять таких отпечатков остались подряд, после чего самка снова пошла обычно. На расстоянии я не мог подробно рассмотреть форму следов, но постановка стопы и само движение отличались от того, что я привык видеть у нынешней родни. Определять по этому вид было бессмысленно: различие я замечал, но для более точного вывода его явно не хватало.

Когда самка повернулась боком, на её теле стала видна сумка, слишком ровно закреплённая, чтобы принять её за случайно зацепившийся кусок растительности. После этого длинная палка снова привлекла внимание, и на её конце удалось различить отдельный каменный наконечник с утолщённым креплением.

Простую сумку ещё можно было представить результатом необычного местного поведения, обычную палку — тем более, но составное копьё с каменным наконечником требовало такой последовательности изготовления и ремонта, которую за миллионы лет я видел только у себя и Счастья.

Самка тоже остановилась, задержала взгляд на моей сумке, потом на ноже, и её свободная рука поднялась раньше, чем я успел закончить первый вопрос. Я показал обозначение прежней жизни и наше слово для человека в том смысле, который существовал только внутри общего языка.

Ответ пришёл сразу и оказался не отдельным знаком, который мог случайно сохраниться у чужой группы, а полной фразой нашего языка. Самка спросила, действительно ли нашла того, кого искала, и показала мой личный знак — Радость; вслед за ним появились прежняя жизнь, долгий поиск и старые сокращения, которыми никто из окружающих никогда не пользовался. Я назвал её Счастьем, подтвердил, что тоже искал, и получил торопливый ответ: много жизней, очень давно, искала. После этого мы почти одновременно закричали друг другу и двинулись навстречу.

Пока расстояние сокращалось, свободные руки почти не останавливались. Нынешнее тело Счастья было заметно меньше того, которое я помнил из нашей общей жизни; лицо, пропорции и походка тоже отличались, зато речь оставалась нашей. Она сокращала знакомые жесты ровно там, где делала это раньше, сохраняла старую форму отрицания и дважды поправила собственную фразу тем способом, который мы когда-то выработали после долгих споров о времени.

Чем ближе мы становились, тем быстрее шёл разговор. Счастье несколько раз спросила, действительно ли я помню её и наш язык, хотя уже получила ответ; я сам дважды повторил, что искал её во всех прежних жизнях, потому что одного раза почему-то не хватало. Она попыталась ответить длиннее, запуталась между копьём и жестами, сердито перехватила древко под мышку и начала фразу сначала. Манера оказалась настолько знакомой, что я рассмеялся ещё до того, как разобрал смысл. Счастье тоже засмеялась, показала моё имя, затем своё и общий знак встречи, после чего побежала быстрее. Я ответил той же последовательностью и ускорился навстречу, уже почти различая каждое движение её пальцев.

Разговор оборвал тревожный крик Пальцев, резко отличавшийся от обычного зова. Почти одновременно возле Счастья зашевелилась низкая растительность, и из неё вышла крупная кошка; по подпалённому участку шерсти и прежним ранам я узнал того же зверя, с которым мы дрались два дня назад.

Кошка не пошла к вооружённой группе. Перед ней находилась небольшая самка, одна на открытом участке и уже бежавшая, поэтому зверь сразу ускорился к Счастью, пока между нами оставалось слишком большое расстояние.

Счастье услышала предупреждение, повернулась и начала разворачивать составное копьё обеими руками, но кошка преодолела последние метры раньше, чем наконечник оказался перед ней. Удар передней лапой сбил Счастье на мокрый пепел. Копьё вылетело в сторону, а зверь сразу оказался сверху и вцепился зубами возле плеча и шеи.

Я побежал так быстро, как позволяли нынешние ноги. Счастье пыталась закрыться рукой и подтянуть колени, но второй удар когтями прошёл по груди и боку, а оставшиеся между нами метры всё ещё не позволяли помочь. Слёзы мешали видеть неровности земли, приходилось часто моргать и всё равно не сбавлять шаг.

Кошка отпустила Счастье, когда я оказался достаточно близко, и повернулась навстречу. Её составное копьё лежало сбоку от зверя; я схватил древко обеими руками и сразу ощутил то, чего не хватало простым деревянным копьям: на конце прочно сидел каменный наконечник. Своё составное оружие я бросил ещё во время катастрофы, поэтому другого такого копья поблизости не было.

9

Кошка бросилась первой и снова ударила лапой по древку, как во время прежней схватки. Лапа сбила наконечник в сторону, открывая ей путь ко мне. Я позволил копью немного уйти вместе с ударом, вернул наконечник и вогнал его в плечо зверя прежде, чем тот успел снова приблизиться к Счастью.

Каменный наконечник пробил ткани глубже деревянного острия. Кошка взревела, резко развернулась и попыталась уйти в сторону, однако к этому времени подбежал Тяжёлый. Он выставил простое копьё прямо на пути зверя и заставил его изменить направление. Пальцы появилась следом, а Рваноухая и Упрямая задержались на несколько секунд дальше: обе оставили Клеща и Писка возле небольшого углубления за плотным кустом и только затем приблизились с оружием.

Во время первой драки нам было достаточно заставить кошку уйти. Теперь за ней лежала Счастье, которая ещё шевелилась в пепле, и я шёл следом всякий раз, когда зверь пытался отступить. Тяжёлый держался с другой стороны, Пальцы старалась не выпускать кошку из пространства перед своим копьём, а Рваноухая и Упрямая уже не размахивали древками, как в начале первой схватки, а встречали ими приближение зверя.

Ровно держаться вокруг кошки всё равно не получалось. Упрямая однажды отступила дальше остальных и открыла широкий промежуток; через несколько секунд Пальцы сама оказалась слишком близко к Рваноухой, и их копья столкнулись. Кошка немедленно бросилась туда, где древки мешали друг другу, но Тяжёлый успел ткнуть её сбоку и заставил отвернуть. После этого зверь попробовал пройти между мной и Упрямой, затем резко развернулся к Пальцам, однако каждый такой рывок заканчивался новым уколом или остриём прямо перед мордой.

В отличие от остальных, я при каждом сближении старался не только закрыть проход, но и достать каменным наконечником бок или живот. Один из ударов пришёлся ниже рёбер и вошёл глубоко. Кошка дёрнулась в сторону, я удержал древко на мгновение дольше, чем следовало, и её собственное движение расширило рану. Когда копьё вышло, из разреза сразу пошла кровь.

Следующий удар пришёлся рядом с первой раной и вошёл ещё глубже; зверь резко повернулся, и наружу вместе с кровью вышла влажная петля кишечника. Кошка попыталась рвануться вперёд, отчего внутренности вытянулись дальше, упали на мокрый пепел и начали цепляться за задние ноги.

Несмотря на брюшную рану, кошка продолжала драться. Передние лапы по-прежнему били с огромной силой, пасть оставалась опасной, а короткий бросок мог закончиться смертью любого из нас. Она ударила по копью Рваноухой, повернулась к Пальцам и заставила её отскочить; Тяжёлый ткнул зверя в грудь и сразу вернул древко, а Упрямая перекрыла промежуток, куда кошка попыталась пройти после поворота.

Кровь быстро пачкала шерсть и землю, кишечник мешал задним лапам, поэтому движения становились короче и неровнее. Кошка ещё несколько раз пыталась прорваться. Она выбрала Рваноухую, затем резко сменила направление к Тяжёлому, после неудачи пошла на меня. Теперь взрослые выставляли копья быстрее, чем во время первой схватки, хотя каждый двигался по-своему и между нами по-прежнему открывались промежутки.

Последний полноценный бросок зверь сделал на меня. Раскрытая пасть оказалась настолько близко, что я видел кровь на языке и желтоватые зубы. Вместо попытки уйти я направил составное копьё прямо между челюстями и толкнул обеими руками.

Каменный наконечник вошёл в раскрытую пасть, удар отдался по древку в плечи, а внутри сразу раздался хруст. Несколько твёрдых обломков вылетели наружу; среди них я заметил крупный клык и часть другого зуба. Кошка дёрнула головой, из пасти хлынула кровь, через мгновение показавшаяся и у ноздрей, а каждый вдох сопровождался влажным хрипом.

Кошка опустилась на передние лапы, пыталась снова поднять голову и всё хуже втягивала воздух. Тяжёлый перестал делать выпады и только удерживал копьё перед собой; Пальцы, Рваноухая и Упрямая тоже больше не приближались.

Я выдернул составное копьё из пасти и вогнал наконечник в открытую рану живота, затем вытащил его и ударил снова. Кошка ещё дёргалась, но после нескольких ударов сопротивление почти исчезло; Тяжёлый перестал колоть, Пальцы отступила, а обе матери начали возвращаться к детям. Я продолжал наносить удары, хотя остальные уже отошли от зверя. Древко скользило в окровавленных руках, камень входил в живот под разными углами, и после каждого рывка назад я снова толкал копьё вперёд, не оборачиваясь к Счастью, которая лежала за моей спиной.

Очередной удар пошёл под плохим углом. Наконечник наткнулся внутри на что-то твёрдое, и при резком движении древка в сторону раздался сухой треск. Я выдернул копьё, увидел обломанный конец без большей части каменного острия и только тогда перестал бить. Обломанное копьё я бросил рядом с кошкой и вернулся к Счастью.

10

Счастье была ещё жива, но укус возле плеча и шеи разорвал ткани глубже, чем можно было закрыть рукой, а по груди и боку проходили длинные раны от когтей. Кровь продолжала выходить при каждом слабом движении тела, дыхание становилось всё реже и труднее. Я прижал ладонь к самому сильному кровотечению, хотя уже видел, что этого недостаточно.

Счастье открыла глаза и задержала взгляд на моём лице. Я держал её ближе к себе, стараясь не давить на повреждённую грудь. Она медленно подняла руку; пальцы несколько раз соскользнули по шерсти, прежде чем коснуться собственного лба, а затем моего. Я накрыл её кисть своей, и Счастье ещё несколько секунд смотрела на меня, слабо улыбнулась и перестала дышать.

После этого я прожил в том теле ещё много лет и умер в глубокой для обезьяны старости. Но то были пустые годы, абсолютно лишённые Счастья.

Научное обоснование

Australopithecus afarensis и возраст главы

Australopithecus afarensis известен из Восточной Африки по материалам возрастом приблизительно от 3,8–3,9 до 2,9 миллиона лет. В Танзании важнейшие находки этого вида происходят из Upper Laetolil Beds в Лаэтоли. Новые находки, опубликованные в 2025 году, подтвердили выраженное морфологическое сходство лаэтольской выборки с материалом из Хадара и поддержали объединение этих популяций в один вид A. afarensis.

Нижняя конечность, таз и стопа A. afarensis содержат комплекс признаков устойчивой двуногой локомоции. Лаэтольские следы дают независимое прямое свидетельство двуногой ходьбы примерно 3,66 миллиона лет назад. При этом детали походки не обязаны полностью совпадать с современной человеческой: экспериментально-биомеханические исследования следов G показывают, что постановка нижней конечности могла быть несколько более согнутой, чем у современных людей.

Одновременно верхние конечности и плечевой пояс A. afarensis сохраняли признаки, совместимые с регулярным использованием деревьев. У детского скелета DIK-1-1 из Дикики описаны относительно гориллоподобная лопатка и длинные изогнутые фаланги кисти; другие элементы посткраниального скелета также поддерживают вывод, что способность к лазанию не исчезла после становления эффективной наземной двуногости. Поэтому сочетание частых переходов по земле с использованием деревьев для кормления, отдыха, ночёвок и ухода от части опасностей соответствует известной анатомии вида.

Лаэтоли, Upper Laetolil Beds и Footprint Tuff

Лаэтоли расположен в северной Танзании на плато Эяси, южнее района Нгоронгоро. Upper Laetolil Beds представляют наземную плиоценовую толщу с многочисленными вулканогенными горизонтами, ископаемыми остатками позвоночных и следовыми поверхностями. Знаменитые дорожки гоминин находятся в нижней части Tuff 7, в подразделении, обычно называемом Footprint Tuff.

Современная стратиграфическая и геохимическая работа по Upper Laetolil tuffs даёт для Footprint Tuff интерполированный возраст около 3,66 миллиона лет. Tuff 7 неоднороден как по вертикали, так и по площади распространения. Его формирование связывается как минимум с четырьмя крупными эпизодами извержений, поэтому последовательность повторных пеплопадов, периодов покоя, увлажнения поверхности и нового выпадения вулканического материала соответствует геологической структуре самого туфа.

Источник Tuff 7

Близкий к Лаэтоли вулкан Садиман долго рассматривался как естественный кандидат на роль источника местных туфов. Современные минералогические, геохимические и изотопные данные показали, что для Upper Laetolil marker Tuffs 6–8 такое отождествление не поддерживается. В частности, отношения стронция и неодима в этих туфах отличаются от пород Садимана, поэтому его не следует считать установленным источником Tuffs 6–8.

Породы вулканических центров Эссимингор и Мосоник, расположенных примерно в ста километрах от Лаэтоли, демонстрируют более близкое минералогическое и геохимическое сходство с Upper Laetolil marker tuffs. Это сходство не устанавливает источник Footprint Tuff однозначно. Геохимические данные допускают участие разных вулканических источников, а конкретный центр, давший материал следовой поверхности, остаётся неустановленным.

Перенос тефры и вулканические молнии

При взрывном извержении размер выпадающих частиц в среднем уменьшается с удалением от источника, хотя распределение сильно зависит от мощности эруптивной колонны, ветра, плотности частиц и конкретной динамики извержения. Лапилли и пемзовые фрагменты могут переноситься на десятки километров при достаточно мощных событиях, тогда как мелкий пепел способен уходить значительно дальше. Поэтому переход от более грубой тефры в ближней зоне к преимущественно мелкому пеплу на большей дистанции физически соответствует известной аэродинамике вулканических выбросов.

Электрические разряды в вулканических облаках хорошо документированы при современных извержениях. Заряд возникает при столкновениях и фрагментации частиц, а также при взаимодействии льда, капель и пепла в высоких частях колонны. Разряды могут происходить внутри облака и между облаком и землёй. Наземная молния способна воспламенить сухую растительность при подходящих условиях, поэтому одновременное существование нескольких очагов пожара в районе пеплопада не требует единого фронта огня.

Палеосреда Upper Laetolil Beds

Совокупность данных по крупным и мелким млекопитающим, птицам, следам, растительности и осадочным условиям не поддерживает реконструкцию Лаэтоли как однообразной открытой саванны. Синтез палеоэкологических исследований описывает мозаику травянистых участков, кустарников, открытого редколесья и более плотной древесной растительности. Более густые древесные участки могли сохраняться вдоль сезонных водотоков и возле источников воды. Сезонность и повторные вулканические пеплопады также влияли на растительный покров.

Такая мозаика создаёт условия, при которых наземные двуногие переходы чередуются с использованием деревьев, а крупный пожар распространяется неодинаково: быстро по сухой траве и кустарнику, медленнее через влажные или более разреженные участки и с возможным сохранением невыгоревших островков.

Фауна Upper Laetolil Beds

В фауне Upper Laetolil Beds представлены трёхпалые лошади Eurygnathohippus, разнообразные полорогие, свиньи, жирафовые, носороги, хоботные, зайцеобразные, грызуны, приматы и многочисленные птицы. Среди крупных растительноядных известны формы, связанные как с более открытыми, так и с древесно-кустарниковыми местообитаниями, что согласуется с мозаичной реконструкцией среды.

Крупные кошачьи также были обычной частью сообщества. В опубликованных списках млекопитающих Upper Laetolil Beds присутствуют Dinofelis, Megantereon и Homotherium наряду с другими Felidae. Поэтому крупная кошка в районе следовых горизонтов соответствует реально засвидетельствованной фауне Лаэтоли.

Dinofelis

Dinofelis — род крупных вымерших кошачьих, широко представленный в плиоцене и плейстоцене Африки. Его остатки известны из Upper Laetolil Beds. По строению черепа, зубов и посткраниального скелета это был мощный хищник с увеличенными верхними клыками, хотя по специализации он отличался от крайних саблезубых форм вроде Homotherium.

Site G

Следы Site G были открыты в 1978 году. Классическая интерпретация выделяет трёх следооставителей G1, G2 и G3. Самый маленький G1 двигался по собственной линии, а G3 в значительной части дорожки наступал в уже оставленные более крупные отпечатки G2, из-за чего следы двух особей частично наложены друг на друга.

Следы G относятся к той же следовой поверхности возрастом около 3,66 миллиона лет. Они демонстрируют устойчивую двуногую походку с узкой шириной шага. Несмотря на продолжающиеся дискуссии о точной биомеханике, их принадлежность двуногим гомининам не вызывает серьёзных сомнений.

Site S

Site S расположен примерно в 150 метрах южнее Site G и находится в том же Footprint Tuff. Здесь выделены два гомининных следооставителя S1 и S2. S1 оставил особенно крупные отпечатки и по оценкам размеров тела был заметно крупнее большинства ранее известных лаэтольских следооставителей. Дорожки Site S расширили известный диапазон размеров тела гоминин, находившихся на одной следовой поверхности.

Site A

Site A был открыт ещё в 1976 году, до знаменитого Site G. Там сохранились пять последовательных двуногих следов небольшого следооставителя. Долгое время их принадлежность оставалась спорной, в том числе обсуждалась гипотеза о медведе, двигавшемся на задних конечностях. Повторное обнаружение и исследование участка в 2019 году с использованием трёхмерного сканирования и сравнительных данных показало, что следы лучше соответствуют гоминину, чем медведю.

Дорожка необычна перекрёстной постановкой ног: следооставитель несколько шагов переносил стопу через среднюю линию тела. Экспериментальное сравнение показывает, что сам cross-stepping не объясняет морфологические различия между Site A и дорожками G/S. Пропорции стопы, параметры шага и трёхмерная форма отпечатков Site A отличаются от G и S. Авторы современного исследования делают вывод о присутствии в Лаэтоли минимум двух различных гомининных морфотипов стопы и допускают существование более одного таксона. Надёжно присвоить следы Site A конкретному известному виду по имеющимся данным нельзя.

Следы животных и дождя

Лаэтольские поверхности сохраняют огромное количество следов животных. В пределах участка Site A было документировано около 18 400 отпечатков и следовых структур животных. В разных лаэтольских местонахождениях известны следы птиц, мелких и крупных млекопитающих, копытных, хищников и других животных. На поверхностях также сохраняются структуры, интерпретируемые как следы дождевых капель.

Для образования чётких следов вулканический материал должен был находиться в подходящем состоянии влажности и пластичности. Дождь мог смачивать мелкий пепел, после чего животные оставляли деформации, а последующее выпадение нового материала защищало поверхность. Именно чередование пеплопадов, увлажнения, следообразования и захоронения позволило сохранить знаменитые дорожки.

Плато Эяси и гранаты

Вулканогенные плиоценовые отложения плато Эяси залегают на значительно более древнем докембрийском кристаллическом фундаменте. Современное минералогическое исследование описывает в составе этого фундамента граниты, гнейсы, амфиболиты, гранатовые амфиболиты и зеленокаменные породы. При выветривании и разрушении таких пород устойчивые минералы могут высвобождаться и попадать в склоновые осыпи и рыхлые отложения.

Наличие гранатсодержащих метаморфических пород делает находку отдельных гранатовых кристаллов в районе плато геологически возможной. Цвет граната зависит от химического состава и может включать красные и красноватые оттенки. По одному внешнему виду определить разновидность минерала надёжно нельзя, поэтому красные кристаллы в геологическом описании корректнее называть гранатами, не приписывая им ювелирную разновидность корунда.