Глава 15. «Две линии»

Вид: Australopithecus anamensis

Время: около 3,8 миллиона лет назад, ранний плиоцен

Место: Восточная Африка, район Ворэнсо-Милле и прилегающие территории

1

Первые годы новой жизни я чаще замечал не то, чего телу не хватало, а то, что оно делало без моих подсказок. Мать спускалась с дерева, пересекала открытый промежуток между зарослями и поднималась на следующую возвышенность, а я, сначала прижавшись к её животу, затем перебираясь рядом на собственных ногах, постепенно привыкал к тому, как уверенно тело держит вес над ступнями. На земле не приходилось каждый раз договариваться с тазом, коленями и спиной, как это бывало в гораздо более древних воплощениях: обычная ходьба уже не выглядела сложным трюком, который организм терпит лишь до ближайшего ствола.

На деревьях всё становилось интереснее. Руки оставались достаточно сильными, чтобы подтягивать корпус и держаться за неровные опоры, пальцы уверенно цеплялись за кору, а привычка проверять ветвь прежде, чем отдавать ей весь вес, давно пережила слишком много падений, чтобы исчезнуть. При этом некоторые движения ощущались иначе, чем в телах, которые доставались мне за последние эпохи. Не хуже вообще, не «на ступень ниже» и уж точно не так, чтобы я мог по одной походке назвать собственный вид. Просто очередное сочетание старых и новых решений, к которому следовало привыкнуть, прежде чем начинать что-нибудь от него требовать.

Когда-то подобная разница обязательно заставила бы меня раскладывать тела по простой последовательности: это примитивнее, следующее прогрессивнее, ещё через несколько смертей я окажусь ближе к человеку. За миллионы лет я слишком часто рождался в разных боковых линиях, чтобы продолжать воспринимать эволюцию таким образом. Я рождался среди групп с навыками, которых не встречал несколькими жизнями раньше, а затем оказывался у родни, не знавшей даже их простейших вариантов. Одни тела лучше подходили для определённых действий, другие хуже; иногда я проживал несколько десятилетий, а иногда не успевал толком отцепиться от матери. Последовательность моих рождений никогда не обещала повторять историю какой-либо одной ветви.

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними — свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.

Ничего из этого не делало окружающий мир удобным. Сумка цеплялась за кусты, копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.

Проблема начиналась после того, как опасность исчезала. Один взрослый самец три дня таскал подаренное копьё и бросил его возле особенно хорошего кормового дерева, потому что обе руки понадобились для еды. Самка с подростком пользовалась своим древком почти половину сезона, затем оставила его возле ночного дерева и утром ушла вместе со всеми. Другой самец однажды потерял палку, через несколько часов увидел у меня новую заготовку и немедленно попытался отнять её, не проявив ни малейшего интереса к тому, сколько работы уже было вложено в древко.

Примерно половина взрослых всё-таки возвращалась к сохранённым древкам достаточно часто, чтобы считать результат полезным. Этого было мало для самостоятельного изготовления оружия, но достаточно, чтобы привычка сохранять удачное древко стала заметной. Несколько миллионов лет назад я мог потратить половину жизни, пытаясь добиться от одной группы того же самого.

С более сложным оружием дела шли хуже. За скрытые между показанными жизнями эпохи я успел снова и снова возвращаться и к копьеметалке, и к простейшим лукам. Принцип работал, что особенно раздражало. Дротик действительно получал дополнительную скорость, согнутая ветвь действительно могла запасать энергию, а приличная стрела действительно летела дальше брошенной рукой палки. Затем начинались подробности: ровное древко требовало времени, хорошая тетива портилась, лёгкий снаряд гулял в полёте, тяжёлый плохо разгонялся, наконечник терялся после промаха, а нынешние плечи и кисти не превращались в человеческие только потому, что я правильно помнил физику.

В одной из прошлых жизней я потратил несколько недель на комплект приличных дротиков, после чего за один неудачный день потерял два наконечника и сломал третий. Обычное копьё на следующий день всё ещё находилось в руке и по-прежнему могло держать зубы хищника дальше от тела. С тех пор я периодически проверял, не изменились ли условия, но не пытался победить арифметику энтузиазмом.

По-настоящему дорогие вещи я делал для себя. Каменный наконечник нынешнего копья несколько раз переживал замену древка; под старой обмоткой оставались следы смолы, которую я нагревал у маленького огня и вдавливал в место соединения. После очередного ремонта я подержал оружие за конец, слегка покачал и убедился, что камень не двигается. Молодой родственник наблюдал рядом и, дождавшись, когда я положу копьё, схватил его обеими руками.

Он ткнул остриём в землю, удовлетворённо заворчал и попытался уйти.

Отбирать собственное оружие у обезьяны, которая совершенно искренне считала найденное ничейным, приходилось мне далеко не впервые. Я перехватил древко ближе к середине, потянул обратно и выдержал короткую перепалку, пока молодой не переключился на сухую ветку. Через минуту он уже бил ею по кусту и был совершенно доволен заменой.

После этого делать составные копья для остальных я не стал: простое древко они хотя бы иногда сохраняли, а сложное оружие пока оставалось моей личной вещью.

3

К горам я начал вести группу не сразу. Несколько сезонов ушло на то, чтобы привычные перемещения постепенно сместились в нужную сторону: сначала к новому участку с водой, затем к зарослям выше по склону, потом вдоль русла, которое выводило к более расчленённой местности. Я не заставлял родню идти туда, где нечего было есть, только потому, что у меня имелась личная цель. Если маршрут требовал слишком долгого перехода через бедный участок, мы обходили его; если вода уходила в другую сторону, приходилось ждать следующего сезона.

Перед самым дальним переходом я несколько дней занимался вещью, которую окружающие сочли особенно интересной. Череп взрослого сородича удалось найти возле старого русла, где тело давно разобрали хищники и падальщики. Я очистил то, что ещё держалось на кости, промыл череп и закрепил его на ремне так, чтобы не приходилось занимать руку. Запах сначала привлекал всех вокруг; затем остатки ткани высохли, интерес исчез, и только мать молодого детёныша ещё некоторое время старалась держаться от меня подальше.

Я не собирался объяснять ей, что таскаю мёртвую голову ради женщины, умершей сотни тысяч лет назад. Даже с полноценным человеческим языком разговор потребовал бы времени.

Высокая местность встретила нас прохладными ночами, короткими крутыми склонами и водой, которая после дождя быстро собиралась в ложбинах. Родня охотно задерживалась там, где кустарник давал плоды и молодые побеги, а мне этого хватало, чтобы обследовать места вокруг. Я уходил от группы лишь настолько, чтобы ещё слышать её крики, проверял сухие ниши под уступами, заглядывал под навесы и возвращался прежде, чем расстояние от родни становилось опасным для одиночного примата.

Первый день не дал ничего. На втором я нашёл глубокую трещину, где сам оставил бы знак не раздумывая, но внутри лежали только старый помёт, сухие листья и мелкие камни, занесённые водой. Третий навес выглядел ещё лучше: широкий козырёк защищал стену от прямого дождя, основание уходило немного вверх, а сбоку находилась ниша, в которую можно было спрятать что-нибудь небольшое. Я провёл там столько времени, что родня начала двигаться дальше без меня и пришлось догонять.

На следующий день я проверял навесы уже быстрее и не задерживался там, где после первого осмотра не находил ничего необычного. Поэтому несколько камней под низким уступом сначала показались обычным осыпавшимся мусором. Нижние почти ушли в наносы, верхний съехал набок, между ними пророс жёсткий кустик. Я прошёл мимо на два шага и только тогда остановился.

Место оказалось знакомым не из-за формы пирамидки и не из-за какого-то особого способа укладки камней. Я помнил этот навес, узкий выход справа и трещину в стене, в которой когда-то застрял плоский камень. Помнил собственные руки другого тела, укладывавшие основание, и раздражение из-за верхнего камня, который дважды соскальзывал, пока я не развернул его более широкой стороной вниз. Память хранила далеко не каждую жизнь одинаково, но этот эпизод сохранился достаточно подробно.

Я присел возле старого знака и начал разбирать наносы пальцами. Под слоем земли обнаружился ещё один камень основания, затем второй. Черепа наверху, разумеется, не осталось. За прошедшее время его мог унести хищник, расколоть копытами крупный зверь, смыть вода или разрушить сама погода; выяснять судьбу старой кости спустя тысячи жизней было бессмысленно.

Рядом не оказалось второго знака. Я проверил стену, соседнюю нишу, площадку выше и сухую трещину в нескольких шагах, затем расширил круг и обошёл весь навес снаружи, хотя уже понимал, что ищу не потому, что плохо посмотрел. Ни другой пирамидки, ни чужого черепа я не нашёл.

Ничего, что могло бы быть ответом Счастья, рядом не сохранилось. Если она и проходила здесь после меня, время не оставило мне способа это узнать.

Некоторое время я очищал камни собственной старой конструкции от земли, хотя необходимости в этом не было. Работа занимала руки и не оставляла им возможности снова начать разговор с человеком, которого рядом всё равно не существовало. Когда основание снова стало различимым, я поднял верхний камень, нашёл более устойчивое положение и только после этого достал принесённый череп.

Рядом я сложил новую пирамидку. Череп нынешнего тела лёг сверху плохо, поэтому пришлось немного раздвинуть камни и выбрать другую опору. Несколько раз я отходил на пару шагов, проверял, заметен ли знак из-под навеса, затем вернулся и добавил ещё один плоский камень в основание.

Теперь здесь снова оставался мой ответ на случай, если Счастье когда-нибудь доберётся до этого навеса. Ничего, что могло бы быть её ответом мне, вокруг по-прежнему не было.

4

Группа оставалась в горах ещё несколько дней, и я продолжал проверять подходящие места, но ни одна новая кучка камней больше не заставила сердце ускориться. Зато в стенке одного размытого склона мне попался материал, который выглядел слишком необычно, чтобы пройти мимо. В рыхлой выветренной породе сидели светлые неправильные куски; часть заполняла небольшие полости, часть отделялась вместе с окружающей массой. На свежем изломе один обломок оказался молочно-полупрозрачным, а после воды внутри появились слабые цветные вспышки.

Опал был первым словом, которое предложила человеческая память, и на этом я решил остановиться. Ошибаться в названии камня значительно безопаснее, чем в съедобности растения или поведении хищника.

Я выбрал несколько наиболее плотных кусков, смыл рыхлую породу и понёс их обратно. Один молодой самец немедленно попытался отнять самый блестящий, покрутил в пальцах, попробовал зубами и потерял интерес, когда выяснилось, что находка не еда и не особенно хороший ударник. Мне камень тоже не обещал ничего полезного в ближайшие несколько миллионов лет, однако именно поэтому выбрасывать его было особенно жалко.

Счастье на этом месте наверняка показала бы мне, что сумка уже тяжёлая. Я бы напомнил ей о наших старых тайниках и о том, что редкий красивый камень когда-нибудь может оказаться полезнее, чем кажется сейчас; она, скорее всего, снова пожала бы плечами, как делала прежде, когда спорить со мной было уже бессмысленно.

После нескольких таких воображаемых реплик я прекратил разговор: отвечать самому за двоих становилось всё труднее.

В последний день я вернулся к защищённой нише выше основного пути, расширил существовавшее углубление и сложил туда камни. Сверху легли несколько тяжёлых обломков породы, которые одному взрослому примату ещё можно было сдвинуть, но случайное копыто или любопытная морда вряд ли стали бы разбирать без причины. Запоминать отдельный куст или дерево я не пытался. Вместо этого несколько раз прошёл от русла до навеса, связывая место с изгибом склона, характерной тёмной стеной и двумя соседними ложбинами.

Если через несколько тысяч жизней рельеф останется узнаваемым, у меня будет шанс найти тайник. Если нет, гора получит несколько красивых камней обратно и ничего существенного в мире не изменится.

На следующий день кормовые участки повели родню обратно вниз, и горы остались позади.

5

Голод пришёл не сразу, но к концу сухого сезона стал достаточно заметным, чтобы взрослые перестали долго спорить из-за мелких вещей. Плоды на привычных участках закончились, свежих побегов оставалось меньше, а возле воды собиралось всё больше животных. Мы уходили дальше от русел, возвращались к жёстким корням, разбирали сухую древесину ради личинок и тратили на кормление почти весь световой день.

Крупных птиц я начал отслеживать автоматически. Они появлялись высоко, расходились широкими кругами над открытой местностью и обычно не заслуживали внимания, пока несколько особей не начинали снова и снова возвращаться к одной точке. В такое утро я заметил сначала двух, затем ещё трёх птиц, которые снижались за невысоким гребнем и ненадолго исчезали из виду.

Я изменил направление раньше, чем остальные. Несколько родственников продолжили к знакомым кустам, но молодая самка с детёнышем пошла следом, затем повернул крупный самец, а ещё через несколько минут большая часть группы уже двигалась за нами. За многие жизни родня достаточно часто убеждалась, что мои странные отклонения иногда заканчиваются едой, и нынешние не были исключением.

Ещё до вершины гребня до нас дошёл тяжёлый запах падали, а за ним показалась туша: крупное рогатое животное, похожее общим сложением на очень большую импалу, хотя человеческие названия здесь снова приносили меньше пользы, чем острый нож. Брюхо уже начало раздуваться, на морде и вокруг глаз работали птицы, но толстая кожа на боку оставалась почти целой.

Но птицы оказались не единственными, кто нашёл тушу раньше нас: на другой её стороне уже кормилась чужая группа. Их оказалось больше, чем нас, и сначала внимание ушло именно на число: взрослые поднимали головы один за другим, молодые отходили за старших, несколько самок с детьми сместились дальше от туши. Затем я заметил то, что заставило смотреть уже не на расстановку тел, а на сами тела.

Похожее сочетание пропорций я носил прежде. Не в одной какой-то особенно памятной жизни, которую можно было извлечь целиком, а много раз, среди огромного количества воплощений, где отдельные ощущения накладывались друг на друга. Мне были знакомы их шаг, положение корпуса во время остановки, то, как нога принимала вес при повороте и как рука освобождалась во время спокойного движения по земле. Разница с нынешней роднёй была небольшой настолько, чтобы человек без измерений легко ошибся, и всё же для меня она складывалась из слишком большого телесного опыта.

Таксономическое название я оставил будущим специалистам. Сейчас перед нами стояла другая группа гоминин, и она уже считала тушу своей.

У нескольких взрослых находились палки. Я сначала решил, что их подобрали только что возле места кормёжки, но одна оказалась заметно обтёрта у хвата, на другой не было свежих боковых веточек, а старый слом на конце успел потемнеть. Эти вещи носили с собой.

Обтёртые хваты и старые сломы заставили меня ещё раз присмотреться к палкам, но почти сразу молодая самка возле туши подняла кисть и отвлекла внимание совсем на другое.

Движение заняло всего несколько мгновений: пальцы сложились, рука ушла к соседней особи, затем повторила форму чуть ниже. Большая часть жеста могла быть обычной приматной коммуникацией, если бы я не знал его слишком хорошо.

Я показал тот же знак себе на уровне груди, почти не двигая рукой.

Форма совпала настолько точно, что я продолжил следить уже только за её руками. Через несколько секунд другой взрослый использовал ещё один элемент, теперь уже настолько специфический, что списать всё на случайность стало трудно. Значение было упрощено, контекст отличался от того, как пользовались им мы со Счастьем, никакой длинной фразы после него не последовало. Сохранился не язык, а несколько его деталей, встроенных в обычные сигналы группы.

Я забыл на время и про тушу, и про голод.

Когда-то эти движения мог принести сюда я. Они могли пройти через десятки групп вместе с переселявшимися особями, меняясь по дороге. Могла существовать цепочка, в которой моё участие вообще затерялось настолько давно, что восстановить её было невозможно.

Оставалась и ещё одна возможность, от которой я никак не мог отвлечься: когда-то здесь могла жить Счастье. Чужая самка снова показала знакомый жест и полезла к вскрытой части живота, отталкивая молодого локтем. Никакого сообщения для меня в этом не было. Она не знала ни Радость, ни Счастье, ни то, почему один чужой самец вдруг перестал следить за мясом и уставился на её руки.

Ответ находился где-то в тысячах умерших жизней, и получить его было не у кого.

Громкий крик крупного самца вернул меня к более срочной проблеме.

6

Сначала обе группы делали всё, чтобы драка не началась. Наш самый крупный взрослый вышел вперёд, распушил шерсть и ударил палкой по земле; с другой стороны ему ответили криками, резкими приближениями и несколькими ударами по туше. Молодые держались позади, самки с маленькими детьми постепенно смещались к краям, а взрослые то сокращали расстояние, то снова отходили.

Если бы еды вокруг хватало, кто-нибудь отступил бы раньше. Сейчас за спиной у нас оставалось несколько плохих кормовых дней, а перед глазами лежала масса мяса, которую никто не хотел уступать после первого же крика.

Я снял составное копьё с плеча и перевёл его в обе руки. Рядом двое родственников уже держали подаренные мною деревянные копья; третий пришёл с простой палкой, но после короткого взгляда на чужаков выставил её концом вперёд. На той стороне палок было больше, однако ни на одной я не видел ни обожжённого острия, ни каменного рабочего края.

Демонстрация продолжалась ещё несколько минут, пока молодой самец с нашей стороны не рванулся к краю туши за оторванным куском. Чужой встретил его ударом палки по плечу. Молодой закричал, схватил оружие противника, рядом сразу сошлись ещё двое, и расстояние, которое до этого сохраняли обе стороны, исчезло почти мгновенно.

В тесной свалке длинное оружие оказалось неудобнее, чем на открытом месте. Я отступил на шаг, пропустил мимо себя чужого самца и ткнул копьём, когда тот развернулся к родственнику. Каменный край вошёл сбоку между рёбрами глубже, чем я рассчитывал; тело дёрнулось, противник схватился за древко, а я потянул назад.

Копьё не поддалось, и именно в этот момент мне следовало сразу его бросить. Вместо этого руки ещё раз дёрнули древко на себя, автоматически спасая вещь, на которую ушли часы работы, хороший камень, смола и несколько ремонтов. Разум уже успел понять цену задержки, но привычка оказалась быстрее.

Удар пришёл сбоку и чуть сзади. В голове вспыхнула белая боль, земля резко качнулась навстречу, после чего всё исчезло раньше, чем я успел отпустить копьё.

Сознание возвращалось постепенно: сначала появилась тошнота, затем тупая боль по всей стороне головы и только потом ощущение земли под животом. Я попробовал вдохнуть глубже, от этого сразу стало хуже, поэтому некоторое время лежал неподвижно и слушал звуки вокруг.

Совсем рядом продолжали рвать мясо, выше кричали птицы, а между этими звуками иногда раздавалось недовольное ворчание, но общего шума драки уже не было.

Когда изображение перестало двоиться настолько сильно, что можно было различать тела, возле туши оставались только чужаки. Трое моих родственников лежали неподвижно на открытом месте, ещё один дальше шевелился, но вскоре его оттеснили от туши и он медленно пополз к зарослям. Остальные успели уйти, а я, судя по всему, оказался достаточно похож на мёртвого, чтобы никому не захотелось тратить на меня лишние укусы.

Попытка приподняться сразу изменила отношение окружающих. Ближайший взрослый резко повернулся, шерсть на плечах поднялась, из горла вышел короткий предупреждающий звук. Второй перестал есть и сделал несколько шагов в мою сторону с палкой.

Я снова опустился ниже и оставил руки на земле. Копья рядом уже не было; нож сохранился в ножнах, но тянуться к нему сейчас означало бы очень быстро проверить прочность собственного черепа вторым ударом.

Вместо этого я медленно поднял правую кисть и показал один из тех жестов, которые видел у них до драки.

Ближайший самец задержался на месте, а сзади кто-то ответил почти такой же формой, только короче. Я повторил знак, затем добавил второй, не пытаясь строить фразу, которой они всё равно не поняли бы.

Молодая самка возле туши сделала знакомое движение в ответ и сразу вернулась к мясу.

Этот обмен жестами не означал принятия: меня по-прежнему считали чужаком и в любой момент могли снова прогнать. Просто ближайший самец перестал подходить, а палка в его руке опустилась чуть ниже.

Для первого дня достаточно было уже того, что удар палкой не последовал.

7

На следующее утро группа ушла, и я пошёл следом настолько далеко, насколько позволяла голова. Никто меня не ждал: если расстояние сокращалось слишком быстро, кто-нибудь оборачивался и угрожал; если я отставал, никто не возвращался. Приходилось держать их на границе видимости, пользуясь теми же тропами и кормовыми местами, но не претендуя на место внутри.

Первые дни я ел хуже всех. Пока чужаки кормились на хорошем дереве, мне оставались крайние ветви или то, что падало вниз; возле найденной туши я подходил только после того, как взрослые отходили. Один крупный самец с надорванным краем уха особенно старательно напоминал о моём положении: стоило приблизиться к группе во время отдыха, как он поднимался и шёл ко мне до тех пор, пока я снова не увеличивал расстояние.

Я назвал его Рваным и не пытался спорить с системой, которая пока хотя бы позволяла оставаться рядом.

Помогали не столько наши общие жесты, сколько несколько миллионов лет жизни среди приматов. Я не смотрел прямо на напряжённого взрослого дольше необходимого, не лез между матерью и детёнышем, не пытался отбирать еду у того, кто был готов защищать её, и заранее уступал место там, где спор не окупал возможного укуса. Слова здесь ничего бы не добавили.

Жесты давали небольшое преимущество в ситуациях, где обычной сигнализации не хватало. Однажды молодой остановился возле меня на узкой тропе и начал нервно переминаться, не решаясь пройти мимо. Я показал знакомое движение «иди» и сам отступил к краю. Он несколько секунд смотрел, затем проскочил вперёд. Через неделю тот же молодой уже использовал похожий знак, когда хотел, чтобы я убрался от найденного им плода.

По крайней мере, жест оказался достаточно полезным, чтобы его применяли уже против меня.

Через несколько месяцев я впервые проснулся внутри общего ночного скопления, а не на отдельном дереве в стороне. Специально меня туда никто не приглашал: вечером начался сильный дождь, подходящих защищённых мест оказалось мало, я устроился на краю широкой развилки, и несколько молодых постепенно легли рядом. Рваный увидел меня, недовольно фыркнул, но выгонять под ливень не стал.

Утром ничего торжественного не произошло. Меня снова оттолкнули от хорошей пищи, молодая самка попыталась вытащить нож из ножен, а подросток украл кусок сухого волокна. Зато никто не отреагировал на то, что ночь я провёл рядом со всеми: моё присутствие понемногу переставало само по себе требовать угрозы или проверки.

Запах и внешность никуда не исчезли. Встречая меня после короткой разлуки, некоторые взрослые первые мгновения всё ещё напрягались сильнее, чем при появлении знакомого сородича. Молодые, выросшие уже при мне, реагировали спокойнее. Через несколько лет я стал частью маршрутов, кормёжек, тревог и ссор, хотя Рваный иногда по старой памяти напоминал, что граница окончательно не стёрлась.

Такого положения мне было достаточно, потому что полностью своим я не был во множестве жизней, где родился внутри группы; требовать идеальной социальной интеграции после удара палкой по голове было бы неблагодарно.

8

Первое деревянное копьё для новой группы я сделал не потому, что решил начать обучение, а потому, что молодой взрослый самец регулярно таскал одну и ту же длинную палку и умудрился расщепить её конец. Он продолжал пользоваться повреждённым древком, пока трещина не пошла выше, после чего несколько раз пытался отломить испорченную часть зубами.

Я забрал палку, подрезал конец ножом и позже осторожно обжёг его над маленьким огнём. Самец наблюдал за каждым движением с таким напряжением, что дважды пытался выхватить древко раньше времени. На левой стороне морды у него тянулся старый светлый рубец, поэтому в моей внутренней системе имён он быстро стал Рубцом.

Когда копьё вернулось к владельцу, Рубец несколько раз ударил им по земле и ушёл кормиться, не бросив возле огня. То, что он не бросил улучшенную палку возле первого же кормового места, уже выглядело многообещающе.

Следующие недели показали пределы обещания. При первой встрече с чужой группой он размахивал копьём как дубиной, однажды хватился слишком близко к острию и поцарапал ладонь, а при попытке ткнуть молодой куст поставил кисти так широко, что древко почти вывернуло из рук. Я несколько раз показывал более экономное движение: держать конец перед собой, направлять острие и толкать вперёд без большого замаха.

Рубец смотрел внимательно, повторял один или два раза, затем снова возвращался к привычному удару сверху. Торопить его не имело смысла: за предыдущие эпохи я видел родственников, которым требовались годы, чтобы отказаться от движения, уже дающего приемлемый результат.

Постепенно обучение расползлось на другие вещи. Возле огня несколько особей привыкли подкладывать ветви, когда пламя заметно слабело, хотя без меня очаг всё равно быстро погибал после перехода. Двое взрослых начали сохранять хорошие палки между кормёжками. Молодые охотно разбивали твёрдую пищу на знакомых камнях и значительно хуже понимали, зачем выбирать конкретный материал для режущего края. Несколько жестов нашего со Счастьем языка уже использовались в ситуациях, где я вообще не участвовал.

К одному из жестов я начал присматриваться особенно часто. Он изменился настолько, что первое время казался обычным движением этой группы; затем повторяющийся контекст выдал происхождение. Грамматика исчезла, форма упростилась, смысл сузился, однако движение продолжало жить в чужих руках.

Счастье наверняка поспорила бы со мной о том, считать ли это сохранением языка или его окончательным разрушением. Я несколько раз начал формулировать ей ответ жестами и каждый раз останавливался на середине. Спорить с собственной памятью было нечестно: оппонент почему-то всегда выдавал именно тот аргумент, который я ожидал.

Рубец тем временем продолжал носить копьё. После очередного сезона древко треснуло, и я сделал ему новое. Каменный наконечник не дал: составная конструкция требовала слишком много работы и слишком легко превращалась в бесполезный набор деталей после первой поломки. Зато конец нового древка я выбрал твёрже и обжёг внимательнее.

Когда Рубец в следующий раз попытался ударить им меня во время ссоры из-за еды, я перехватил древко сбоку и толкнул его назад. Он оскалился, рванул оружие к себе и отступил, не продолжая конфликт.

Я отметил, что подарок по крайней мере работает.

9

Крупную кошку мы заметили на открытом переходе, где кустарник отходил от воды и несколько сотен шагов приходилось идти почти без деревьев. Зверь появился сбоку, сначала как движение над сухой травой, затем вышел на более чистое место. Передняя часть тела казалась особенно мощной, ноги были длинными, а голова держалась ниже, чем мне нравилось у животного такого размера.

Группа отреагировала быстрее, чем несколькими годами раньше. Самки с маленькими детьми сместились к кустам, взрослые сбились плотнее, несколько палок оказались впереди. Рваный поднял шерсть и начал кричать, другие подхватили, но кошка не ушла. Она остановилась, оценила нас и сделала ещё несколько шагов.

Я держал составное копьё обеими руками, стараясь не выходить вперёд настолько, чтобы самому стать удобной целью. Огню здесь помочь было нечем, ближайшее дерево не приняло бы сразу всю группу, а попытка убежать от крупной кошки по открытому месту могла лишь быстрее превратить одного из нас в удобную цель.

Когда зверь сделал короткий рывок, передняя линия родни рассыпалась на полшага, кто-то ударил палкой по земле, Рваный шарахнулся в сторону, и именно в образовавшийся промежуток полез Рубец.

Он сначала поднял копьё привычно высоко, но кошка оказалась уже слишком близко для хорошего замаха. Древко опустилось, руки переставились, и Рубец толкнул остриё вперёд почти так, как я показывал. Конец скользнул по плечу зверя, удар получился неглубоким, однако кошка резко повернулась к новой боли. Я в тот же момент ткнул своим копьём ниже, не пытаясь убить, только заставляя её отказаться от движения в нашу сторону.

Сбоку пришёл ещё один удар простой палкой. Кошка отскочила, развернулась, несколько мгновений стояла боком, тяжело двигая грудной клеткой, затем ушла быстрым шагом к траве. Преследовать её никто не стал; Рваный кричал вслед ещё некоторое время, но держался возле группы и не делал ни шага туда, где исчез хищник.

Рубец смотрел на конец своего копья. На обожжённом дереве осталось немного крови и шерсти. Он понюхал острие, провёл пальцем по следу и снова выставил древко перед собой, будто зверь мог немедленно вернуться.

Когда возбуждение после схватки немного спало, я встал сбоку от Рубца, взялся за копьё ниже его кистей и медленно повторил прямой толчок, стараясь показать именно движение острия, а не силу удара. Рубец на этот раз не отнял оружие и через несколько секунд сделал движение сам, теперь без кошки перед собой, затем ещё раз.

На следующий день он ткнул копьём молодого самца во время обычной перебранки. К счастью, попал вскользь и только рассёк кожу на плече.

После этого пришлось внимательнее следить, где именно он решит применять освоенное движение.

После встречи с кошкой изменился не только Рубец. Рваный, который прежде прогонял меня от каждого удобного места при малейшем раздражении, вечером позволил кормиться на соседней ветви и не поднялся, когда расстояние сократилось. Молодая самка принесла к моему огню длинную сухую ветвь, бросила рядом и уселась смотреть, как я буду её использовать. Никто не начал считать меня вождём, учителем или владельцем полезных знаний. Просто несколько привычных запретов ослабли.

10

Спустя несколько сезонов Рваный едва не утонул в грязи из-за собственной уверенности. За заболоченной низиной висели зрелые плоды, и запах доходил до нас даже с сухого края. Большая часть поверхности выглядела обычно: тёмная земля, редкая трава, неглубокая вода между кочками. Я заметил опасное место по тому, как одна из кочек просела под небольшим копытным и потом долго не возвращала форму.

Путь вокруг был длиннее, но безопаснее. Я показал знакомый предупреждающий жест и направился по твёрдому краю.

Рваный посмотрел на меня, на плоды и выбрал плоды.

Первые шаги ничего не изменили. Затем одна нога ушла глубже щиколотки, вторая провалилась почти до колена, и взрослый самец резко подался вперёд, пытаясь выдернуть заднюю конечность. Поверхность вокруг ног сразу стала проседать и расходиться; Рваный закричал, рванулся ещё сильнее и опустился ниже.

Две самки бросились к нему прежде, чем я успел перекрыть путь. Первая остановилась после того, как грунт ушёл под стопой, вторая сделала ещё шаг и тоже начала вязнуть. За ними уже двигались молодые.

Старая смерть всплыла не картинкой, а ощущением давления на ноги и бессилия окружающих, которые хотели помочь, но не могли удержать нужную последовательность. Тогда палки были слишком короткими, объяснения слишком сложными, а каждый новый спасатель рисковал стать ещё одной проблемой.

Я выхватил длинное копьё у ближайшего взрослого и лёг на твёрдый край, распределяя вес. Конец древка дотянулся до первой самки. Она схватила его одной рукой и немедленно попыталась тянуть себя так сильно, что копьё чуть не вырвалось у меня.

Одной моей силы для этого не хватало, поэтому я показал двум взрослым знакомый жест «сюда», положил их руки на древко ближе к себе и снова лёг. Один сразу полез вперёд помогать самке непосредственно, пришлось оттолкнуть его плечом и вернуть кисть на место. Второй начал тянуть слишком рано. Я остановил, снова показал движение, дождался, когда застрявшая перестанет метаться, и только тогда подался назад всем телом.

На этот раз древко удержали трое. Самка вытащила одну ногу, затем вторую и выползла на более плотную землю, размазывая грязь по животу. Молодые вокруг кричали, кто-то тянул меня за шерсть, Рваный продолжал вязнуть дальше и уже перестал делать резкие движения.

Для второй самки пришлось использовать ещё одну палку. Она поняла быстрее: легла грудью на поверхность, ухватилась обеими руками и позволила вытягивать себя небольшими рывками. После неё дошла очередь до Рваного.

Рваный находился дальше всех, и короткое копьё до него не доставало, и я отправил Рубца за длинным древком, которое он бросил у кустов. Он сначала принёс собственное оружие, значительно короче нужного. Я оттолкнул его, показал на оставленную палку и повторил жест. Рубец замер, посмотрел туда, затем наконец побежал и вернулся именно с тем, что требовалось.

Длинное древко лёгло концом возле Рваного. Самец схватился сразу, но сил у него осталось меньше, чем у самок. Я поставил рядом Рубца и ещё двух взрослых, несколько раз заставляя их держать, а не двигаться вперёд. Когда все наконец потянули одновременно, тело Рваного сдвинулось всего на несколько сантиметров. Ноги снова ушли в грязь, однако вторая попытка дала больше: Рваный повернулся боком, освободил одну конечность и подтянул колено ближе к поверхности. На третьей его удалось протащить достаточно далеко, чтобы он достал рукой до корней у края. После этого помощь уже стала очевидной для всех: вокруг древка собрались несколько рук, кто-то ухватил Рваного за предплечье, и через минуту он лежал на твёрдой земле, покрытый вонючей чёрной жижей от груди до ступней.

Пока я восстанавливал дыхание на твёрдом краю, Рваный некоторое время лежал неподвижно, затем повернул голову и посмотрел в сторону плодов за болотом.

После этого его взгляд вернулся ко мне, и к плодам мы пошли уже длинным путём по сухому краю.

Через несколько недель перед другим подозрительным участком Рваный дошёл до кромки, остановился и не пошёл дальше. Он повернул голову в мою сторону, дождался, пока я проверю землю палкой, и только после этого двинулся следом.

Этого изменения поведения было достаточно; никакого более человеческого подтверждения я от него не ждал.

11

Годы после болота оказались спокойнее, и именно поэтому изменения группы стало легче замечать. Рубец сохранял уже третье копьё. Две взрослые самки таскали прямые палки на открытых переходах и иногда возвращались за ними после кормёжки. Молодой, который когда-то боялся проходить мимо меня на тропе, использовал знакомый жест, подзывая подростка к найденной воде, хотя меня поблизости не было.

Сложные вещи по-прежнему держались плохо. Если я на несколько дней переставал заниматься огнём, оставалась холодная зола. Каменный рабочий край привлекал внимание, но никто не воспроизводил последовательность сколов достаточно стабильно, чтобы считать это местной технологией. Смолу могли размять, понюхать или прилепить к палке после наблюдения за мной, однако связь между материалом, подготовкой поверхности, нагревом и креплением оставалась моей.

Лучше всего изменения были заметны в мелочах. Рубец однажды потерял копьё в густых кустах и вернулся искать его после того, как группа уже отошла на заметное расстояние. Он потратил несколько минут, нашёл древко и догнал остальных. Никто не заставлял его возвращаться; в другой день молодая самка отбросила палку ради еды, затем перед уходом снова подняла её.

В человеческом мире подобные действия не заслужили бы даже комментария. Здесь между «палка пригодилась» и «палка может пригодиться потом» помещались миллионы лет чужой истории.

Я всё равно не позволял себе считать результат вечным. Смерть двух особенно способных взрослых, несколько сытых поколений без серьёзных хищников или простой переход в местность, где длинная палка мешает больше, чем помогает, могли уничтожить привычку без всякой драмы. Я видел это слишком часто.

Но прямо сейчас копья существовали уже не только в моих руках, и большего вывода мне не требовалось.

Со старой группой мы встретились у узкого участка воды в конце сухого сезона. Я сначала узнал место, затем крупную самку с повреждённой кистью, которая родилась на несколько лет позже меня. Она стояла возле берега, выбирая мягкие побеги, подняла голову и долго смотрела в мою сторону. За ней появился взрослый самец, которому я когда-то делал одно из первых обожжённых копий. Оружия при нём уже не было.

Они узнали меня не все и не сразу. Несколько молодых вообще не могли помнить взрослого, исчезнувшего много лет назад; старшие задерживали взгляд, принюхивались и подходили ближе, после чего напряжение только усиливалось. Для них я выглядел знакомым телом, но пришёл вместе с чужой группой и двигался внутри неё как свой.

Воды к этому времени оставалось мало, а по обе стороны русла кормовые участки были вытоптаны, а удобный спуск к чистой части берега занимала наша группа. Старые родственники не собирались ждать, пока мы напьёмся и уйдём.

Рваный первым поднялся выше и начал угрожающую демонстрацию. Ему ответил крупный самец из моей прежней группы. Взрослые с обеих сторон подтянулись ближе, самки с детьми отступили, палки оказались в руках.

Я стоял между ними не буквально, а всего в нескольких шагах от Рубца, и видел знакомые морды по другую сторону воды. Среди них были самка с повреждённой кистью, старый самец с тёмной полосой шерсти на плече и молодая, которую когда-то приходилось отгонять от собственной сумки. Никакой внезапной истины о принадлежности не возникло. Одна группа была моим прошлым, в другой я прожил большую часть взрослой жизни.

Когда первый камень полетел с дальнего берега и ударил Рваного в плечо, он бросился вперёд. Следом почти одновременно сорвались остальные взрослые, и демонстрация за несколько секунд превратилась в свалку.

Когда новая группа рванулась к воде, я двинулся вместе с ней и уже не пытался оставаться между сторонами.

12

Во второй драке палок оказалось больше, чем в первой. Это не сделало происходящее организованнее: взрослые кричали, хватали друг друга, отскакивали от ударов, кто-то поскользнулся в мокрой грязи у воды, молодые метались по краю и иногда только мешали старшим. Но среди хаоса несколько раз мелькали действия, которых раньше почти не было.

Одна самка удерживала длинную палку перед собой и не бросила её после первого удара. Рваный, получив укус в предплечье, отступил, затем снова вернулся с тем же древком. Кто-то показал короткий знакомый жест, предупреждая о движении сбоку.

Рубец держался правее меня, и его копьё я узнавал даже издалека: тёмный обожжённый конец, неглубокая трещина ниже хвата, которую несколько дней назад я стянул волокном, и небольшая неровность там, где древко естественно изгибалось. Он уже дважды пытался колоть им противников, но оба раза те успевали отскочить.

Меня ударили палкой по плечу. Я ушёл в сторону, ткнул собственным копьём в ноги нападавшему и заставил его отступить к воде. Слева сцепились двое взрослых, пришлось обойти их, чтобы не оказаться между зубами. На несколько мгновений я потерял Рубца из виду.

Через несколько мгновений Рубец снова оказался совсем близко.

Я как раз вышел из-за двух старых родственников, с которыми только что обменялся ударами. Рубец находился сбоку, ниже по склону. Между нами не было никого. Резкое движение заставило его развернуться, и перед собой он увидел тело той же формы, что у противников вокруг.

Для индивидуального узнавания ему не хватило этих мгновений, и Рубец бросился именно на меня, приняв за одного из противников.

Раньше я смог бы уйти от широкого замаха, потому что палка сначала поднялась бы и выдала направление. Но теперь привычного широкого замаха не последовало: Рубец поставил конец перед собой, шагнул вперёд и толкнул древко обеими руками так, как я показывал ему сотни раз.

Острие вошло ниже рёбер, и боль пришла сразу, но сильнее неё первое мгновение ощущалось давление: древко продолжало толкать внутрь, пока я не схватил его обеими руками. Рубец дёрнул копьё назад и только тогда оказался достаточно близко, чтобы нормально увидеть моё лицо.

Узнав меня с близкого расстояния, Рубец остановился. Шерсть всё ещё стояла на плечах, рот оставался открыт после крика, одна рука держала оружие. Взгляд несколько раз метнулся от моего лица к копью. Потом свободная кисть сделала короткое движение, которым наша группа обычно останавливала знакомого рядом.

Я попытался ответить, но пальцы правой руки уже держали рану, а левая плохо слушалась. Рубец сделал шаг ко мне и тут же отскочил, когда сбоку налетел один из прежних родственников. Драка снова закрыла его телами.

Ноги перестали надёжно держать вес, и я опустился на колено, прижимая ладонь к ране. Кровь шла между пальцами быстрее, чем могла остановить любая трава, смола или давление, доступные в этом мире. Попытка вдохнуть глубже отозвалась резкой болью в боку. По опыту множества ранений мне не требовалось название повреждённого органа, чтобы понять направление дальнейших событий.

Неподалёку Рубец снова появился между дерущимися. На этот раз копьё держалось перед ним правильно. Он сделал короткий выпад в чужого самца, заставил того отступить и сохранил оружие в руках, не переходя к привычному удару сверху.

Взгляд снова и снова возвращался не к Рубцу целиком, а к положению его рук на древке и направлению острия.

Столько лет этот упрямый идиот размахивал хорошим копьём как дубиной. Я переставлял ему руки, показывал движение на кустах, останавливал после неудачных попыток, снова показывал. Потом была кошка, первый почти правильный выпад, новые ошибки, ещё несколько сезонов.

Теперь движение наконец получилось именно таким, каким я столько лет пытался его сделать, только целью по ошибке оказался я.

Край зрения постепенно темнел, поэтому я лёг на бок, чтобы не удерживать вес руками, и ещё раз увидел Рубца за ногами дерущихся. Даже теперь он не бросил копьё, и эта нелепо важная деталь удержалась в сознании дольше происходящей вокруг драки. Какой он всё-таки молодец. Уже не просто лупит копьём куда придётся, а именно колет. Побольше бы таких смышлёных…

Научное обоснование

Australopithecus anamensis, Ворэнсо-Милле и возраст главы

Australopithecus anamensis — один из древнейших известных представителей рода Australopithecus. Почти полный череп MRD-VP-1/1 найден в районе Ворэнсо-Милле, в Афарской впадине Эфиопии. Возраст содержащих его дельтовых отложений определён в пределах примерно 3,804–3,777 миллиона лет. Череп отнесён к A. anamensis по совокупности диагностических признаков клыка, верхней челюсти и височной области. До открытия MRD вид был известен главным образом по зубам, челюстям и более фрагментарному посткраниальному материалу.

Находки A. anamensis из Канапои в Кении датируются примерно 4,2–4,1 миллиона лет назад. Большеберцовая кость из Канапои и другие элементы посткраниального скелета показывают устойчивую адаптацию к двуногой локомоции. При этом анатомия ранних австралопитеков сохраняла мозаичное сочетание производных признаков наземного двуногого передвижения и более примитивных особенностей, связанных с наследием древесной локомоции.

Australopithecus anamensis и ранний Australopithecus afarensis

Исследование MRD изменило прежнюю простую модель, согласно которой A. anamensis целиком и последовательно преобразовался в A. afarensis без временного перекрытия. Сопоставление MRD с ранним материалом A. afarensis показало, что две морфологически различимые линии перекрывались во времени как минимум примерно на 100 тысяч лет. Это означает, что около 3,8 миллиона лет назад в Восточной Африке могли одновременно существовать представители A. anamensis и раннего A. afarensis.

В Афарской впадине ранний A. afarensis известен по материалу, предшествующему классическим находкам из Хадара. Ворэнсо-Милле также содержит гоминин возрастом 3,8–3,6 миллиона лет с мозаикой признаков, а более молодые горизонты этого района дали надёжно определённые остатки A. afarensis. В совокупности находки Афара показывают, что переход между ранними австралопитеками был не мгновенной заменой одной формы другой.

Ландшафт и растительность

Около 3,8 миллиона лет назад район Ворэнсо-Милле заметно отличался от современной крайне засушливой части Афара. В основании последовательности, связанной с MRD, существовало постоянное озеро, а сам череп происходил из дельтовых отложений. Ботанические остатки, фитолиты, пыльца, биомаркеры и фаунистические данные указывают на мозаичную среду: сухие кустарниковые пространства сочетались с травянистыми участками, водно-болотной растительностью и прибрежными древесными зонами.

Другие участки Ворэнсо-Милле возрастом около 3,8–3,6 миллиона лет также реконструируются как неоднородные местообитания. Вдоль древних рек существовали более густо заросшие зоны, тогда как дальше от русел распространялись более открытые кустарниковые, лесисто-травянистые и травянистые пространства. Такой ландшафт создавал чередование закрытых кормовых участков, открытых переходов, берегов и русел.

Рельеф, реки и влажные низины

Геологическая последовательность района включает дельтовые, озёрные, русловые и пойменные отложения, а также песчаники, алевролиты, глины и туфогенные горизонты. Исследование слоя MRD выявило высокие скорости накопления осадков и признаки выраженного местного рельефа, связанного с активными рифтовыми процессами.

Озёрные берега, дельты, поймы и речные участки закономерно формируют водонасыщенные грунты разной устойчивости: мягкий ил, переувлажнённые почвы, заболоченные низины и нестабильные кромки воды. В плиоценовой мозаике Ворэнсо-Милле такие влажные участки соседствовали с более сухими открытыми пространствами.

Травоядные и другие млекопитающие

Фаунистические комплексы Ворэнсо-Милле включают разнообразных полорогих, свиней, жирафовых, хоботных и приматов. Среди копытных присутствовали пастбищные формы, листоядные и животные смешанного питания, что согласуется с сочетанием открытых и более закрытых местообитаний. Полорогие были одной из заметных групп крупных травоядных этой экосистемы.

Среди приматов Ворэнсо-Милле известны многочисленные мартышковые. В материалах среднего плиоцена представлены ранние Theropithecus и другие обезьяны, занимавшие наземные и древесные экологические ниши. Богатство приматов дополняет картину неоднородного ландшафта с доступом и к древесным, и к наземным ресурсам.

Хищники

Хищные млекопитающие Ворэнсо-Милле были разнообразны. Здесь обнаружены остатки псовых, выдровых куньих, виверровых, мангустовых, гиен, настоящих кошек и махайродонтин — саблезубых кошачьих. Комплекс включает как мелких хищников, так и очень крупных форм.

Одним из крупнейших хищников был Homotherium. Его остатки в Ворэнсо-Милле представлены зубным и посткраниальным материалом. В том же фаунистическом комплексе присутствовали крупные представители Panthera и гиены. Ранние австралопитеки существовали в экосистеме, где крупные наземные хищники были постоянной частью среды.

Вулканизм и геология Афара

Ворэнсо-Милле расположен в Афарской рифтовой зоне — области длительной тектонической и вулканической активности. Плиоценовые разрезы содержат многочисленные вулканические туфы и другие продукты извержений. Именно химическая корреляция вулканических горизонтов и их 40Ar/39Ar-датирование, дополненные палеомагнитными данными, позволили получить высокоточную возрастную модель слоя MRD.

Вулканическая история Эфиопии значительно древнее времени действия главы. Эфиопское нагорье содержит мощные олигоценовые базальтовые и игнимбритовые комплексы, сформировавшиеся задолго до 3,8 миллиона лет назад и продолжавшие подвергаться выветриванию и эрозии в плиоцене.

Эфиопские опалы

В Эфиопии известны крупные природные месторождения опала, связанные с вулканическими толщами. Наиболее подробно изучены залежи района Вегель-Тена в провинции Уолло. Опал там залегает в выветрелых игнимбритовых горизонтах олигоценового возраста.

Геохимические исследования показывают, что кремнезём для образования опала Вегель-Тена поступал при выветривании вулканического стекла и полевых шпатов в игнимбрите. Опал осаждался из богатых кремнезёмом почвенных вод при низких температурах. Следовательно, природные опалсодержащие вулканические породы существовали на территории Эфиопии за десятки миллионов лет до эпохи ранних австралопитеков.