Когда она входит в комнату для допросов – яркий розовый гипс словно вопиет о том, что мы почти ее уничтожили, – я отодвигаюсь на неудобном пластиковом стуле и, скрестив ноги в лодыжках, кладу их на стол. Сложив руки на груди, я расслабляюсь и заглядываю ей в глаза. Я восхищен тем, как она отвечает на мой взгляд. Ее глаза – будто отражение моих собственных, лишь с небольшой разницей в цвете, – не прищуриваются. Лоб не морщится от отвращения; рот расслаблен, губы влажные. Она никак себя не выдает – не облизывается, поддавшись нервам, ничего такого. Даже плечи расслаблены. Я улыбаюсь еще шире. Она прекрасно притворяется, что держит себя в руках, но я знаю, что это не так. Глубоко внутри прячется все ее напряжение – весь ее страх, ярость, злость и ненависть, – но это до поры. Не может быть, чтобы она была такой Снежной королевой, какой хочет казаться. Только не наша Джеззи, не моя сестренка. Но как глубоко таятся ее настоящие эмоции?

Я не нарушаю молчания, играю с ней, использую паузу, чтобы надавить на нее. Конечно, теперь она стала старше, и вокруг глаз в двадцать пять лет залегли морщинки. Явно не от того, что она много смеется. Жизнь далась ей нелегко, нашей Жасмин, – но все же намного легче, чем нам с Мхаири. Не может быть, чтобы на нее никак не подействовало случившееся – то, что мы натворили. Что натворила Мхаири. И что Мхаири еще может натворить. Не Джеззи. Не наша курица-наседка Джеззи. И тут до меня доходит. Ее напряжение запрятано не слишком глубоко. Оно там, в ее спрятанных под столом руках. Стоит мне наклониться, заглянуть под него, и я увижу, как крепко она сжимает лежащие на коленях пальцы – обкусанные ногти, никакого лака, никакого маникюра, лишь старые добрые потрепанные ногти. Могу поспорить, она дотрагивается до шрама – символа обещания на крови.

Стоит мне догадаться, как моя улыбка становится еще шире, обнажая зубы. Я намеренно делаю ее больше похожей на оскал, чем на улыбку, в надежде вызвать в сестрице легкую дрожь или нервное подергивание век. Но эту женщину просто так не возьмешь. Тишина так и висит в воздухе, и рядом с Джеззи садится ее престарелая подружка. У нее седые волосы торчком и рожа, как поле после битвы; детектив-констебль Маккуин тянется к аппаратуре, включает запись и, не глядя на меня, зачитывает вслух обязательную преамбулу – даты, имена присутствующих и должности.

Запись идет, аппаратура работает, но все молчат. В области солнечного сплетения разгорается огонь, поднимается к груди, охватывает все тело, и я наслаждаюсь его светящимся теплом, этим предвкушением, этим брошенным мне вызовом. Они хороши – очень хороши. Их стратегия могла бы сработать с кем-нибудь не столь искушенным, но они не понимают, что эксперт в подобных играх здесь я, а не они.

Я киваю и перевожу взгляд на Энни Маккуин. Я знаю ее – бесполезная, пониженная в должности, ленивая и некомпетентная. Мы с Мхаири смеялись, как полоумные, когда этот кусок бесполезного старого дерьма назначили Джеззи в напарницы. Она на секунду поднимает глаза и встречается со мной взглядом, но, когда я ей ухмыляюсь, снова утыкается в лежащую перед ней папку. Не вижу, что она читает – и что у нее там такого интересного, да это и неважно.

Я перевожу взгляд на Джеззи, она все еще неотрывно смотрит на меня. Моргает ровно – не слишком быстро, не слишком медленно, – достаточно, чтобы передать мне посыл: «Я спокойна». Интересно, как она собралась проводить допрос. Я не был уверен, что даже их отчаянное желание найти Мхаири гарантирует мне встречу с детективом-констеблем Соланки – пониженной в должности, как ее придурочная напарница, но в ее случае несправедливо пониженная из-за ее смуглой кожи, пестрого прошлого и непристойных слухов о сексуальной жизни. Бедняжка Джеззи. Я вздыхаю, словно мне все наскучило, и убираю ноги со стола. От адвоката я отказался. Я в любом случае умнее любого государственного защитника, какого они откопают для меня в недрах Ливингстона.

– Помнишь, как мы делили фасоль прямо из банки, Джеззи?

Я замечаю, как на секунду напрягаются ее плечи, но тут же расслабляются снова, и она печально пожимает ими. Моя фраза попала в цель. Джеззи ненавидит фасоль, и я даже знаю, почему именно. Почему ей хочется от нее блевать. Я вообще много чего знаю про Жасмин, Джеззи Соланки, а она обо мне не так много, а значит, скорее всего, я выиграю наш первый раунд. Мхаири могла бы мной гордиться. «Динь-дон!» – тренькают колокольчики в моей голове, и, прежде чем она успевает ответить, я продолжаю:

– О чем ты хочешь услышать в первую очередь? Как она топором отрубила головы Кларкам? Или как гордилась собой, когда выставила их на обозрение Имоджен? Как совала предметы им в разные отверстия? Как все время с ними разговаривала? Рассказывала про наше несчастное прошлое? Как она пробралась к ним в дом, как убедилась, что на сей раз ты получишь послание? Или, может быть, ты хочешь узнать про Гиллисов? Про зацепки, которые мы оставили? Про наши маленькие подарки тебе, Джеззи? Или Элсбет Тейт, ее приемную мать? Как счастлива она была закрыть эту главу своей жизни?

Боже, они холодны, как статуи. Эти сучки не реагируют на мои провокации. Их глаза, пустые и безэмоциональные, смотрят на меня, и я не могу удержаться, чтобы не хлопнуть ладонью по столу. Что угодно, лишь бы вызвать их реакцию. Низкорослая подпрыгивает, но Джеззи лишь слегка качает головой. Боже, я с детства помню этот жест. Это едва заметное движение, в котором столько неодобрения. Что ж, она может не одобрять сколько ей вздумается, но я больше не в ее власти.

– Мхаири всегда знала, что этим все кончится. Она планировала много лет. Этот идиот, Баллох, пытался вытрясти из меня сведения о ее планах. – Я подаюсь вперед. – Что ты почувствовала, поняв, что пригрела змею на груди? Что доверилась гражданскому аналитику в больших очках и с робкой улыбкой, которая оказалась твоей сестренкой, а ты ее даже не узнала? Осознав, что она видит каждый твой шаг? Боже, мы так смеялись, когда ты спрятала Джинни Белл в гостинице. Мхаири могла добраться до нее в любое время. И мы выгнали ее прочь из страны. Наверное, в Италию. Альпы хороши в это время года. Она была отличным отвлекающим маневром, чтобы держать тебя в тонусе. Все это, конечно, мило, но я пригласил тебя, чтобы ты задавала вопросы. Возможно, о Мхаири и ее планах? – Я склоняю голову набок, но стоит ей открыть рот, чтобы что-то сказать, как я прерываю ее нетерпеливым взмахом руки. – Дело в том, Джеззи, что я правда хочу помочь. В конце концов, ты моя старшая сестра, а в семье все помогают друг другу, разве не так? Помогают же? – Она кивает, и я срываюсь: – Чушь собачья! Ты никогда нам не помогала, да, Джеззи?

Стоит отдать ей должное, она не подпрыгивает, ни один мускул не дрогнет – как, например, у Куини. Но пальцы под столом она наверняка стиснула так, что те онемели.

– Так о чем я? Ах да, мы говорили о Кларках и Кларисе Кэмерон. Хочешь узнать, что она им сказала, что пообещала, прежде чем отрезать им головы? – Я наклоняюсь и подаюсь вперед, чтобы оказаться достаточно близко к ней и разглядеть плохо замазанные синяки под ее глазами, достаточно близко, чтобы ощутить запах ее парфюма; и прежде, чем закатить истерику, я шепчу так тихо, что микрофон едва улавливает звук моего голоса: – Я не могу, Джеззи. Не могу тебе сказать. Не потому, что не хочу, а потому, что, в отличие от тебя, я принимаю кровные клятвы всерьез. Я ее не предам. Не мою Мхаири. Я скажу тебе три вещи про свою близняшку: первое – она упертая; второе – она терпеливая; третье – убить тебя – дело ее жизни, даже если она пожертвует своей собственной. А это значит, что ты, дражайшая сестра, как следует влипла.

И я захожусь приступом неконтролируемого смеха. Играю на публику. Чтобы потом меня признали невменяемым, как и планировалось. Да, я говорю так, словно сам никого не убивал. Этого хочет Мхаири, и, давайте взглянем правде в глаза, Мхаири всегда получает то, чего хочет. И неважно, как часто мы играли в «Что сказал Саймон», у Мхаири всегда оставались козыри в рукаве. Она всегда выигрывает.

Джеззи встает и, не произнося ни слова, выходит из комнаты. Ее подружка отодвигает стул и выключает запись.