Сидя на краешке пассажирского сиденья, Джеззи названивала то Эллиоту Баллоху, то матери и отцу.

– Никто не берет трубку. Он уже должен быть там. А что, если… – Она не смогла закончить предложение.

Куини, которая теперь напоминала Джекки Стюарта[7] на стероидах, только пониже ростом, давила тапку в пол и внимательно следила за дорогой, вглядываясь в темноту.

– Что это за Эллиот такой?

– Друг. Детектив из Эдинбурга. Он ближе к Порти, чем мы.

Куини кивнула.

– Ладно. Рассказывай, что случилось.

Джеззи выдохнула и попыталась сосредоточиться.

– Он отправил мне видео. Моя мама, у себя дома в Порти. Ублюдок уболтал ее впустить его в дом. Сказал ей, что он из шотландской полиции и они хотят меня наградить.

Джеззи включила запись, чтобы Куини послушала, а сама вглядывалась в улыбающееся лицо матери и пыталась не думать о том, что мог сотворить с ней сталкер. Если с отцом и матерью что-то случится, она никогда себя не простит. Особенно после всего, что они для нее сделали. Они разыскали ее после смерти родной матери, наперекор желанию деда вытащили из приютской системы и вырастили как свою дочь. Близнецов им взять не позволили. На этом настояли соцработники, поскольку близнецы были еще слишком малы, да и полученные матерью посмертные увечья настораживали полицию. Было решено разделить брата и сестер, чтобы дать им возможность начать новую жизнь.

– Но ты же позвонила кому следует, так? – Куини резво обогнала фургон и едва не поцарапала «ситроен», который судорожно засигналил.

– Да, я позвонила Эллиоту, он обо всем позаботится. Наверное, он уже там. Но почему он мне не перезванивает?

Джеззи настолько растерялась, что даже не подумала о том, как будет объяснять Куини роль Эллиота во всей этой истории, и выбросила из головы их недавнюю ссору. Эллиот все равно не держит на нее зла.

– Ты можешь ехать быстрее, Куини?

Ярость и тревога не давали Джеззи усидеть на месте. Каждое сухожилие, каждый нерв в ее теле горели огнем. Если бы она могла добраться до родительского дома быстрее, она выпрыгнула бы из машины и побежала бы туда на своих двоих. Но вместо этого она ерзала на краешке сиденья и смотрела на огни проезжающих мимо авто, освещавшие салон вспышками. Она проклинала себя за то, что не подумала о родителях. Она должна была понять, что они под угрозой, но оставила их одних и не обеспечила им защиту. Если с ними что-нибудь случится – если хоть один волос упадет с их голов, – она убьет сталкера.

С того дня, как она связала убийство Кларков со своим сталкером, она четко поняла, что их смерть и ее прошлое связаны. Фасоль на месте преступления, увечья, нанесенные домашней утварью, – все это привело ее от сталкера к смерти ее кровной матери и трем людям, которые были там, когда умерла Ханса Соланки: она и близнецы – Мхаири и Саймон. И наконец та мысль, которую она гнала от себя так долго, вырвалась на свободу. Все воспоминания, все ночные кошмары – все они указывали на ее брата Саймона, ведь именно он в тот день был единственным, кто выходил из спальни, а руки его были в крови. А теперь у него ее мама! Это ее вина. Ей нужно было действовать быстрее. Надо было серьезно отнестись к полузабытым воспоминаниям, прислушаться к их предупреждениям. Она сравнила образы, что хранила в своем сердце, – своих брата и сестры, светловолосых, с карими доверчивыми глазами и неуверенными улыбками, в которых не хватало зубов, – с тем человеком, которого запечатлела камера у ее дома. Мог ли это быть ее брат?

Она замерзла – здесь холодно и дверь открыта нараспашку. Их только двое, свернувшихся на матрасе. Она знает, где он. Вечно он туда сбегает. Она встает, и где-то внутри нее разгорается бушующее пламя. Она не хочет знать, что он там делает. Но зачем он вечно там торчит? Она оборачивает Мхаири одеялом и крадется через холл к той самой спальне. Ноги трясутся, но она делает глубокий вдох, рывком открывает дверь и зажигает лампочку. Он еще маленький, моргает от яркого света, руки его все в испражнениях, и он держит прищепки… Боже, Саймон!

Джеззи моргнула, отгоняя воспоминание. Оно настоящее или она все придумала? Она никогда не знала, чему из этого верить. Все те годы, что прошли со дня смерти ее родной матери, которая оставила троих детей замерзать в доме – в одиночестве и без защиты, – вся последовательность событий вела ее к этому моменту. Словно вспышка молнии, воспоминание о себе десятилетней подхватило ее и унесло из реальности в прошлое.

Девочка с длинными волосами и шоколадной кожей сидит на трехногом табурете над расстеленными газетами, опустив голову, выслушивает обвинения и проклятия в свой адрес. Ее хотя бы не бьют – по крайней мере, пока. Женщина – ее мать – дергает девочку за собранные в хвост волосы и в приступе бешенства набрасывается на него с ножницами, срезая пряди под корень, царапая кожу лезвиями, тыкая острыми концами девочке в скальп. Матери плевать – а может, она даже не замечает, – что ее дочь повизгивает и ерзает на стуле.

Двое младших детей жмутся друг к другу на диване, хнычут и просят мамочку остановиться, а в это время очередной локон их сестры падает на газету. Девочка сидит, наклонив голову, закусив губу, и старается не замечать запаха алкоголя, исходящего от матери, и ножниц, что врезаются в кожу головы, заставляя ее плакать.

– Остановись, мама. Это день рождения Джеззи. Не делай ей больно в ее день рождения, пожалуйста, не делай ей больно.

– День рождения? День рождения? Долбаная мелкая мразь притащила гнид, она не заслуживает дня рождения. Заткнитесь, не то будете следующими.

Близнецы прижимаются друг к другу еще сильнее, округляют глаза, их зрачки расширяются, и мысль о том, что с ними сделают то же, что со старшей сестрой, заставляет их заткнуться.

Обкорнав ее, мать одной рукой хватает табурет, а другой – тонкую руку девочки. Крепко сжав пальцы на ее запястье, она тащит ее на кухню, попутно проорав в сторону младших детей:

– Вы двое, живо уберите это безобразие, сожгите все в камине, пока мы все не заразились.

Девочка как может старается угнаться за матерью, но у нее слишком тощие и длинные ноги, и, когда мать спотыкается о низкий порожек между крохотной гостиной и маленькой кухней, девочка ударяется головой о притолоку. И все же она лишь испуганно вскрикивает, когда мать усаживает ее на табурет, на сей раз перед раковиной.

– На колени, тварь такая. Встать на колени.

Девочка забирается на табурет, встает на колени на сиденье и наклоняется над раковиной. Она уже слишком высокая для табурета, но ее матери все равно. Начинается дезинсекция. Мать поливает ей голову дурно пахнущим кремом и растирает скальп ногтями, неистово вбивая лосьон в каждый фолликул так, словно хочет проломить дочери череп. Свесив голову над раковиной, девочка терпит, когда ее мать льет ей на голову ковши ледяной воды один за другим, пока дыхание девочки не становится прерывистым. Все это время мать бормочет приглушенные проклятия:

– Мелкая грязная дрянь. Отвратительная сучка.

С обстриженных клочков волос девочки капает вода – на липкий кухонный пол и на изношенный ковер. Мать сдергивает ее с табурета и тащит обратно в гостиную.

– Садись на гребаный табурет, грязное животное, и не смей дергаться. – Дабы получше донести свой приказ, она хватает девочку за руки и как следует ее встряхивает. – Тебе ясно?

Трясущаяся, с горящим скальпом, девочка избегает встречаться взглядом с матерью и старается не вдыхать алкогольную вонь. Ее слишком маленькая, заляпанная и выцветшая майка промокла насквозь, и девочке кажется, что она уже никогда не согреется. Конечно, в семье нет денег на такие мелочи, как одежда, ведь мать пропила все, а единственная еда в доме – несколько банок фасоли, которые девочка припрятала под матрасом. До понедельника им хватит – если мать вообще отпустит их в школу. Девочка скрещивает пальцы и, чтобы мать не видела, как она молится, прячет руки под бедра и просит бога о том, чтобы мать разрешила пойти на занятия. По крайней мере, там тепло, им дадут поесть, и близнецы там будут в безопасности.

Мать ворошит кухонный ящик, что-то пьяно бормочет, ища следующий инструмент пытки. Когда она возвращается, ее взгляд стекленеет еще больше, чем раньше, она хватает дочь за основание шеи своими костлявыми пальцами и наклоняет ее голову вперед настолько, насколько вообще сгибается шея. Понимая, что сейчас будет, девочка крепко зажмуривается, чтобы не заплакать, а мать скребет ей скальп железной зубчатой расческой. Оставшиеся гниды падают на газету на полу, и звук похож на капли дождя, что барабанят по крыше рыбного фургончика мистера Мюррея.

Девочке интересно посмотреть, что за создания стали причиной такой пытки, и она открывает один глаз. Маленькие, грязные, коричневые насекомые ползают по отпечатанным страницам, словно это пришли в движение газетные буквы. Они слишком маленькие, чтобы винить их в своих неприятностях, так что, моргая от боли, которую причиняет ей железная расческа, девочка начинает их мысленно пересчитывать, то и дело останавливаясь, чтобы дать имена самым большим букашкам. Она пошатывается на табурете, и мать бьет ее по голове костяшками пальцев.

– Сиди смирно, я с тобой не закончила.

И тут она спотыкается, хватается за дверцу холодильника и, качаясь, идет к шкафу, откуда достает средство от гнид и грязное полотенце. Она таращится на старшую дочь с неприкрытым отвращением и открывает бутылку. Ее губы дергаются, и, несмотря на то, что глаза ее остекленели, девочка знает, что мать ужасно собой довольна. Она снова выливает жидкость на голову девочки и втирает ее с такой силой, что скальп нестерпимо щиплет. Воняет кленовым сиропом, смешанным с касторкой и свиными потрохами. На глаза девочки наворачиваются слезы, они катятся по щекам, но мать не успокаивается, пока не выливает всю вонючую жижу ей на голову. Поморщившись, она обматывает голову дочери грязным полотенцем и затыкает его, чтобы не упало. Под тканью голова девочки горит, а глаза ее полны слез – и от злости, и от боли.

Мать тычет ей в грудь:

– Может, это научит тебя не приносить домой гнид. – Она отступает и, откинув голову, заходится в писклявом смехе, а потом конвульсивно закашливается. – Надеюсь, ты будешь вонять всю ночь, убогая мелкая корова. А теперь брысь по своим кроватям все трое!

Двое младших детей готовы стремглав бежать к лестнице, а старшая медлит минуту, пытаясь успокоить трясущиеся ноги. Хотела бы она быть достаточно смелой, чтобы сказать своей матери остановиться. Достаточно смелой, чтобы рассказать кому-нибудь, что происходит в этом доме – с чем приходится иметь дело и ей, и ее брату и сестре. Но она не может. Просто не может. Вместо этого она вскакивает с табурета, готовая делать ноги от матери, готовая наконец развернуть полотенце и, спрятавшись в ванной, оценить ущерб, нанесенный ее волосам. Как она пойдет в таком виде в школу в понедельник? Над ней будут смеяться, и это не в первый раз.

Она вскакивает с табурета, нога цепляется за перекладину, и она спотыкается. Она валится всем телом на мать. Та пошатывается, всплеснув руками в воздухе, пытаясь найти баланс, но она слишком много выпила. Ее дочь смотрит – решительно не собираясь ее ловить, – как мать падает спиной на пол, голова ее бьется о металлический угол газовой печи и потом, с отвратительным треском, о край каминной полки.

Воздух в легких – словно кислота. Задыхаясь, она обхватила себя руками, отчаянно пытаясь вытянуть себя из этого кошмара. Но она не могла открыть глаза. Словно в них попал лосьон от гнид, заставляя ее крепко жмуриться. Реальность где-то вдали. Недосягаемая. Грубый, но ласковый голос произносит ее имя снова и снова:

– ДжейЗи, ДжейЗи. Ты в порядке, милая. Тетя Куини с тобой. Ты в порядке, дыши глубоко, вот так.

Но она не могла вырваться из кошмара, и он накрыл ее снова…

Близнецы замерли как вкопанные, они ждут, что мама поднимется и в ярости набросится на них. Но она лежит недвижимо. Старший ребенок, с огромными глазами и колотящимся сердцем, бросает взгляд на близнецов. Малыши на секунду льнут друг к другу, слезы струятся по их розовым щекам, а потом они подходят ближе. Девочка отворачивается от них и снова смотрит на пьяное тело, лежащее перед ней. Глаза матери широко раскрыты, но пусты. Голова откинута на старый ковер, а вокруг растекается кровь, словно нимб из брусничного сиропа. Девочка морщится от отвращения и зажимает рот рукой. Мать описалась и обделалась. Это не впервой, но она вечно бесилась из-за этого, словно это они виноваты в том, что она пьяница.

Последнее, чего хочет девочка, – это оказаться рядом, когда мать придет в себя: она точно отобьет ей всю задницу. Она смотрит на темную, сочащуюся на ковер жидкость, и ее сердце замирает. Мать вообще когда-нибудь проснется? На секунду тяжесть будто падает с плеч. А потом до нее начинает доходить. Что с ними будет, если мать умрет?

– Что, если она мертва?

Близнецы подходят ближе, держась за руки, нахмурив брови от удивления. Ее брат говорит первым:

– Я не буду по ней скучать. Она заслуживает смерти. Нам без нее будет лучше. Я рад, что ты ее убила, Джеззи. Нам будет хорошо втроем.

И почти одновременно близнецы поднимают руки и смахивают слезы со щек, подходят ближе, вперившись взглядами в тело матери.

Но Джеззи не уверена. Она пожимает плечами.

– Даже не знаю. Может, будет хуже, если она умрет. Они могут нас разлучить. – Она не знает, что делать. Надо ли защитить их от вида их матери с вытекающей из черепа кровью?

Задержав дыхание, чтобы не дрожать, она трясет мать за плечо, но та не реагирует. Она смотрит на близнецов и снова дергает ее за плечо, на этот раз сильнее. Ничего. Брат улыбается, и прежде, чем она успевает его остановить, он замахивается и впечатывает смачный пинок в бок обмякшей женщины. Затаив дыхание, Джеззи ждет, когда ее мать встанет, схватит расческу и отметелит их всех. Но она так и лежит, недвижимая и безмолвная.

Уперев руки в боки, брат кивает и поджимает губы.

– Я же говорил. Она мертва. Если бы нет, она бы уже пошевелилась.

Джеззи подползает ближе и осматривает обмякшую тушу матери, ее заляпанные кровью волосы и застывшую на теле блевоту и фекалии. Она заставляет себя коснуться ее щеки. Та еще теплая.

– Что ты будешь делать? – Это первые слова, которые произносит ее сестра с тех пор, как мать упала, а Джеззи даже не знает, что ей ответить. Она закусывает губу, отчаянно пытаясь найти, что сказать, но вместо нее это делает ее брат:

– Затащим ее вверх по лестнице и положим на кровать, а сами останемся в нашей комнате до понедельника и пойдем в школу. Все хорошо, мы же поклялись друг другу. – И он протягивает им ладонь, чтобы они соединили руки.

Джеззи обдумывает его слова. Она знает, что клятва не сработает. Она убила мать, и теперь их троих разделят. Но только в том случае, если кто-то узнает. Они могут, как обычно, ходить в школу, и никто не догадается… никогда.

– Так и сделаем.

Преследуемая видением, как трое маленьких детей изо всех сил тащат наверх тяжелое тело, Джеззи вынырнула из своего воспоминания. Оказывается, она так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

– Слава богу, ты вернулась, милая. Я уж думала остановиться. Теперь ты в порядке?

Джеззи слышала слова Куини словно через толщу воды; она разжала пальцы и заметила, как ногти отпечатались на левой ладони кровавыми полумесяцами. Дыхание было сбивчивым и громким, она едва делала вдох, словно вот-вот могла умереть. Куини что-то говорила, ее лицо напряглось, слова были быстрыми, но Джеззи никак не могла их разобрать – у нее в ушах все еще стоял гул.

Почувствовав, что машина сбавила скорость, Джеззи помотала головой и махнула куда-то в воздух.

– Не… останавливайся… Я… в порядке.

Лицо Куини напряглось еще больше, но она вдавила газ в пол, и машина начала набирать скорость, а Джеззи постаралась выровнять дыхание и сосредоточилась на том, чтобы вовремя добраться до своей матери.